Староминская станица Кубанская область

21/IX 58 г. стан. Староминская
Я, Зацаринный Семен Васильевич, уроженец этой станицы 1887 года рождения. На своей последней стадии болезни опишу, как с 1917 года устанавливалась наша Советская власть, власть рабочих и крестьян, для таких как мы. Очень трудно было устанавливать. А почему трудно? В 1914 году пришлось пойти по мобилизации на фронт, где и пробыли на германском фронте до 1917 года и в 1917 году наша часть, 2-й Запорожский полк 1-я Кубанская казачья дивизия. И нас в январе 17-го года поставили на отдых в Киеве.
И вдруг наше командование в одно время сообщает, что, мол, вы знаете что?
- А что?
- У нас царя нет!
- Да ну?
- Нет!
Мы тогда: «Слава Богу, войны нет!». Пошел крик, гам, толкотня. Наш брат категорически требуя от офицерства: «Давай вагоны и домой!». Но все же наше офицерство и боится, но все же с просьбой: «Обождите!». Но мы на своем месте: «Давай вагоны!». Я тогда попал председателем рабочего комитета. И поставили вопрос так, ибо мы вооружены и набрали патронов, сколько кому необходимо.
И вдруг около 10 шт. автомашин и полно в них матросов. Крик! Митинг?! Матросы предложили всему офицерству явиться в штаб 2-го Запорожского полка. Явились! Матросы предложили: «Оставьте такого офицера, что он действительно был для вас хорош». Вопрос! Кто и какой? Мы полком указали, что нам оставьте есаула Кравченко. Так матросы и сделали. А остальным, не считаясь ни с чем, от прапорщика и кончая генералами – всех на машины и увезли неизвестно куда.
Тут тогда взял власть в свои руки рабочий комитет и оставленный нам есаул Кравченко. Есаул теперь - чин майора. Ну и решаем вопрос: сдать оружие и командироваться по домам. Мы настояли на том, что оружие не сдадим и командироваться должны все и сразу, иначе так дело не пойдет. Тогда по ходатайству рабочего комитета, где нас было около 20-ти человек, и нам подали 2 эшелона, по 2 паровоза. И мы 2-й Запорожский полк погрузили, как сейчас вижу, в 120 вагонов и двинулись. В Киеве оцепили нас юнкерские училища, которые были в офицерской школе. Наш рабочий комитет, пришлось мне как председатель рабочкома, нас 4 человека. Нашли их штаб. Мы им предложили – пропускайте наши эшелоны, так будет лучше. А наш полк уже готов, кой где уже и выстрелы, и крик, и шум: «Трогай!». И 12 человек на паровозы и последовали в путь.
Добрались мы, 2 эшелона, до Ростова. В Ростове обратно стычка и обратно с юнкерами. Но тут прорвались и никого не спрашивались и развели всех по своим станицам. И вот приехали в Староминскую. Тут 2 лагеря – казаки и иногородние. И идет такая борьба – страшно! Наши батьки и наши деды вышли все в черкесках, при больших сивых бородах, и крик: «Только давай атамана!». А иногородние кричат: «Только давай комиссара!». Иногородних называли «городовики». На них не было ни земли надела, ни усадьбы. Одна хата и все. Ходили по зажиточным, по наймам. Но и мы, как пришли с фронта, некоторые примкнули к иногородним, а я так обязательно, ибо я председатель рабочкома. Со мной Каламбет Яков Онисов (он убит), Фоменко Яков Ив. (он повесился). Ну, пошли восстанавливать власть Советов. Вот картина получалась. Крик наших отцов и дедов: «А? Продали царя!». Да на трибуну, да ципками нашего брата, а их с трибуны. Было, было. Страх! Да и дома с батьками война. Я прихожу домой пообедать, хотя бы скушать кусок хлеба. Смотрю, моя жена с ребенком сидит на улице. Я спрашиваю: «Что такое?», она отвечает: «Отец выбросил нас на улицу. Что ты нашел у большевиков, да еще и с городовиками?». Вот, война и дома. Революция! Надо к отцу принимать меры. Я пошел до отца и ему прямо сказал, что ваша песня спета. Сейчас пойди и жену мою и ребенка предоставь мне сейчас. Я, конечно, был с наганом. Он послушал и больше ничего не повторялось. Только из-за того, что не мог власти нашей переносить, в 1918 году и умер.
Но все-таки, что бы ни было, всякие названия, упреки, насмешки – нельзя было по улице пройти: «А, большевик!». И схорониться, чтобы и не видать было. Вот это хорошо и смело действовали, ни перед чем не останавливались. Основных – я, Каламбет. Тоже казак Фоменко, Пособило Савва Ар., Янполь Кирилл Александрович. Это нас было 5 человек основных.
Ну, вот, что ни было, а мы покорили и начали действовать по-советски. Немного привели в порядок население. Правда, очень много помог нам гор. Ейск, военная часть. Бронепоезд подошел на станцию. У нас проходило общее собрание в центре. Так он как дал 2 снаряда, прямо упали возле собрания, одну женщину ранило. Тогда нам немного полегчало. От нас недалеко, 3-4 км река Ея, что граничит Донскую и Кубанскую области. А по реке очень много камыша. И в камышах как набралось бандитов! Тоже хотели свергнуть власть. Наши станичники им давали большую помощь, в особенности продуктами. Ну и завязалась усиленная борьба. Трудно было из камыша выбивать. Даже из гор. Ейска полк, пехота, артиллерия – и ничего не могли сделать. Камыш и непроходимое болото. После этого подходит бронепоезд до станции – пришла военная часть, комиссар некто Якушов. И говорит: «Я вам выдам винтовки, патроны, а вы сами отберите хороших и надежных хлопцев и сделайте засаду и обязательно бандитизм уничтожите». Ну, и начали подбирать хороших фронтовиков. Это касалось более меня. Подобрали 12 человек. Это было в июне месяце. Пшеница колосилась, возле мостика по дороге. С той стороны дороги 6 человек и с другой стороны - 6 человек. Если бить, чтобы получалось перекрестным. Ну, сели удачно, накануне воскресенья. Конечно, пшеница была большая. И их 12 чел. Шли, наверное, за продуктами. И их командир – Мозуль. И их пропустили через мостик и как раз они подошли хорошо против нас. Ночь была очень лунная и примерно в 12 или 1 час. И как ударим и 2, и 4 залпом. Каковых насмерть, те остались на месте, а раненые стали убегать. Их было 10 человек, из которых 4 человека насмерть, 3-х поймали раненых, а трое убежало. Их глава Мозуль как шел первым впереди, так и лежал убитый. И тогда их предоставили в станицу, и с остальными расправились, как следует. После всего этого нам сообщили, имейте ввиду, все равно - кто был в засаде, всех уничтожим. Мы, конечно, одну ночь там, другую там. Из своих домов поуходили. Очень и очень было тяжело, да и страх!
После всего этого бандиты сошли из камыша, передвинулись под Павловку. Тогда нам стало немного свободней дышать. И вдруг в 1920 г. занимает нашу станицу генерал Покровский. Мы отступили со 2-м революционном полком по направлению гор. Краснодар. И когда мы вступили в Краснодар и покуда добрались, то трудностей немало пришлось испытать. Конечно, отступали, ибо наша сила была очень малая. И когда вступили в город и живем 3-4 дня, подбирая силы. Когда нам в Краснодаре сообщают, что город оцеплен белыми. Мы остались в плену. Выхода нам никакого нет. И разошлись мы все по квартирам. И живем 3-4 дня. Хозяева наших квартир ходят в разведку и сообщают нам все. И вдруг нам хозяева сообщают, что идет облава. Ну, что делать. Нарядили меня, Каламбета Якова Онисимовича и Фоменко Якова Ивановича в штатскую рабочую одежду. Ну, мы и сидим. Вот и белые сунулись. Вопросы к хозяевам: «А это что за люди? Большевики?». Хозяин то туда, то сюда. Ну, нас забрали и повели прямо в их штаб. Из штаба нас прямо на офицерскую «губу». И нас попало только 3 человека, что я здесь упомянул. Просидели 5 дней, и каждую ночь сажают и обратно забирают и неизвестно, куда девают. Сидим мы, ожидаем. Думаем: «Все!». Но нас забирают и гонят прямо в городскую тюрьму, в 17-ю камеру. И находимся я, Фоменко Яков Иванович и Каламбет Яков Онисимович. Президиум ревкома. Ну и через некоторое время приезжает из станицы помощник атамана Кущ Федор Иванович. Вызывает из камеры Фоменко. Что-то поговорили, входит Фоменко в камеру и нам говорит: «До свидания, хлопцы. Я иду домой. Меня Кущ забирает». Мы, я и Каламбет, остались. Смотрю, мой Каламбет в панике. Мне предлагает – давай вешаться. Я ему: «Чудак!» и отговорил его. И вдруг входит в камеру 17 белый офицер и предлагает нам вот что: «Пойдите добровольно на фронт, большевиков уничтожать, вам все проститься, будете непорочными казаками. Я вас завтра поутру и заберу и на 5 дней отпущу домой». Мой Каламбет растерялся и говорит: «Я иду. Что будет, то и будет». Но я ему говорю, что я не пойду ни в каком разе. Ибо ты 1-й пойдешь туда, куда пошлют, а пошлют в лоб, прямо в разведку. И тебе большевики и вломят.
Моего Каламбета забрал поутру. Остался я один из Староминской. Со мной еще один поп, один офицер и один врач. Ну и все.
Сижу я 1 месяц, 2-й, 3-й и 4-й. Приезжает моя жена и Каламбета жена и говорит, что Якова убили, а я ему так и говорил, что тебя большевики убьют, он не послушал меня. И вдруг меня на этап. Из Краснодара да прямо в Ростовскую тюрьму. Но в Ростовской тюрьме я очень пострадал, ибо действительно тюрьма – цемент кругом, одно окно маленькое. И я до смерти простудился. И ко мне еще примкнули (?) , я сразу понял, что большевики. Один полковник Сокольский. Тот давал духу мне о жизни в дальнейшем. Он громогласно говорил в тюрьме , что вам, гады, не существовать. Когда я его расспросил, то он был белыми судим за большевизм к высшей мере наказания – расстрел, а потом ему заменили 25 лет каторги. Но он точно предсказал, как в глаз влепил, что нас освободит с этой тюрьмы тов. Буденный, придет то время, что будете слушать мою команду, крик будет в счастливую минуту. По моей команде всем заключенным – ура!
И вот так по его и вышло. Часов 12 ночи, подается его команда по всей тюрьме, не своим совершенно голосом: «Ура! Ура! Ура! Кричите все, все, все! Буденного армия вступает в Ростов!».
Бог мой! Что делалось! А было по тюрьмам в Ростове 4000 человек. Те окна бьют, те двери вырывают, плач – целые рыдания. Тот у Христа, та – у Бога, тот Богородицу достал. Не могу описать я, что творилось. Но больше я присматривался по ходу дела, то больше было радости.
А Буденного армия так захлопнула в Ростове, что когда вышли ночью из тюрьмы и шли на станцию полуголые, это было 25 декабря по старому стилю, то по тротуару по дереву висели на их поясах белые офицеры. Так удалось армии, что забрали тех, кто ходил на пару на гулянья. Словом, налет был внезапным, что и пришлось выйти из Ростовской тюрьмы.
И когда я поездом добрался до Староминской, то уже была Советская власть. И я прямо пошел в Совет. И как раз попал, что у них заседание было. Я открыл дверь, как глянули, что я – все прибежали. Я – в плач, не могу! Это все происходило от большой радости. Я не верю, что Староминская, что – все, прошло мое путешествие за период 18 месяцев.
Еще опишу главное мое мучение. А именно, когда нас (меня, Фоменко и Каламбета) взяли на гауптвахту, то положили в нательном белье нас рядом и дали по 75 розог, то мы в крови лежали часа 3. Даже воды нам не давали. Потом подогнали подводу, положили и отправили в Краснодарскую тюрьму.
Вот пришлось переносить трудности, и когда били, то говорили, что это вам советская власть. И все это происходило под командой Павличенко, ст. Шкуринской. Он сформировал сотню казаков из канеловцев, шкуринцев, и из Староминской пошла часть охотников к нему, как будто бы против деникинцев. А потом пошел на фронт – и прямо к белым. Вот какие были защитники нашей Родины.
Это описал 10-ю часть моего страдания. Мне в особенности очень и очень дорого стоит наша власть. Что и в данный момент страдаю, не могу даже по двору своему ходить. И сейчас страшно трудно жить на свете при таких обстоятельствах. И нас, старых большевиков, осталось только 2 человека – я, Зацаринный С.В., и Янполь Кирилл Александрович.
А по этому всему кончаю писать. До свидания и прощайте. Что мог, то и сделал по вашей просьбе.
С уважением, С.В. Зацаринный.

Екатерино-Лебяжская пустынь надолго сохранитъ добрую память о старцѣ iеродіаконѣ Кириллѣ, скончавшемся 20 декабря 1881 года, на 76 году жизни. Старецъ этотъ во всю свою жизнь, и будучи міряниномъ, и неся подвиги ино ческой жизни, отличался глубокою и пламенною любовію къ Богу, рѣдкимъ терпѣніемъ въ житейскихъ невзгодахъ и лишеніяхъ, младенческимъ незлобіемъ и непоколебимою твердостью вѣры и преданностію св. церкви, постоянствомъ въ благочестивыхъ подвигахъ и благотворительностію ближнимъ. Кругъ его дѣятельности былъ очень не великъ и скроменъ, но за то въ этомъ тѣсномъ кругу свѣтъ его добродѣтелей виденъ былъ для всякаго, кто имѣлъ къ нему какія-либо отношенія; для всякаго изъ знавшихъ его лицъ благочестивая жизнь его представляла живой примѣръ назиданія и достоподражаемый образецъ. Въ виду этаго полезнымъ считаемъ сообщить читателямъ Кавказскихъ Епархіальныхъ Вѣдомостей краткую біографію сего боголюбиваго старца.
Мірское имя его было Константинъ, а фамилія Балюкъ н Онъ былъ потомокъ славныхъ запорожскихъ казаковъ и въ юношескихъ лѣтахъ былъ привезенъ отцомъ своимъ изъ Полтавской губерніи въ Черноморію. Здѣсь въ 1825 году онъ поступилъ въ рядовые казаки тогдашняго Черноморскаго войска. Воспитанный съ дѣтства въ страхѣ Божіемъ и наученный грамотѣ по церковнославянскимъ книгамъ, Константинъ Балюкъ съ рѣдкою любовію занимался чтеніемъ церковныхъ книгъ и при Богослуженіяхъ въ церкви, и дома; притомъ же онъ обладалъ очень сильнымъ и стройнымъ голосомъ тенора. Голосъ этотъ обратилъ на него вниманіе войсковаго начальства и онъ, неся службу рядоваго казака, въ тоже время былъ помѣщенъ въ число пѣвчихъ войсковаго хора, сформированнаго изъ казачьихъ дѣтей по распоряженію войсковаго атамана. Регентомъ этого хора былъ опредѣленъ человѣкъ, отличавшійся суровостію характера и строгостію обращенія съ пѣвчими. Балюкъ, несмотря на все свое усердіе къ церковному пѣнію, нерѣдко подвергался, наряду съ другими пѣвчими, жестокимъ побоямъ отъ чрезмѣрно суроваго регента; но ни эти побои, ни вообще трудность службы рядоваго казака не возбуждали ропота въ Балюкѣ; онъ только молился Господу Богу, чтобы помогъ ему замѣчать и усвоять правила, относящіяся къ искуству пѣнія, и съ рѣдкимъ благодушіемъ и покорностію несъ нелегкую казачью службу цѣлыхъ 30 лѣтъ. Въ 1855 году онъ былъ уволенъ отъ дѣйствительной казачьей службы въ отставку съ чиномъ хорунжаго и съ той поры, съ усердіемъ и примѣрнымъ трудолюбіемъ занявшись хозяйствомъ, усугубилъ свое усердіе къ молитвѣ и дѣламъ благочестія: совершая ежедневно обычныя молитвы, онъ при этомъ вычитывалъ по нѣскольку кафизмъ изъ Псалтири, а когда былъ свободенъ отъ полевыхъ и домашнихъ хозяйственныхъ работъ, то прочитывалъ и нѣкоторые акафисты, стоя при этомъ на колѣняхъ и полагая по нѣскольку сотъ земныхъ поклоновъ. Отъ продолжительнаго колѣно-стоянія при молитвахъ у него образовались сильные наросты на колѣняхъ, но онъ не обращалъ на это вниманія. Пишущій эти строки, прислуживая болящему старцу предъ смертію его растираніемъ опухшихъ его голеней, при перевязкѣ бинтовки обѣихъ ногъ, увидѣлъ на обоихъ колѣнахъ его сине-багровые наросты значительной толщины и по этому поводу спросилъ старца; отъ чего это у васъ, отецъ Кириллъ, такіе наросты? Старецъ, съ дѣтскою застѣнчивостію, отвѣчалъ: «се колысь приходилось молиться Господу Богу; та воно ничого".
Отличаясь такимъ усердіемъ къ молитвѣ, такою любовію къ церковному чтенію и пѣнію, Балюкъ отличался и рѣдкимъ добродушіемъ и благотворительностію къ ближнимъ: каждому нуждающемуся онъ помогалъ, чѣмъ только могъ, а какъ только встрѣчалъ какого либо странника, то непремѣнно приглашалъ его въ свой домъ и радушно предлагалъ ему трапезу. Особенно же онъ любилъ принимать странствующихъ по святымъ мѣстамъ и съ умиленіемъ слушать ихъ разсказы о святыняхъ и подвигахъ благочестивыхъ подвижниковъ. Домъ его былъ на хуторѣ, верстахъ въ 10 отъ станицы Староминской; но эта дальность разстоянія не препятствовала ему посѣщать церковное Богослуженіе по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ. Притомъ, отправляясь къ Богослуженію, онъ всегда бралъ съ собою что нибудь для раздачи бѣднымъ и для жертвы въ пользу церкви. Въ одну изъ таковыхъ поѣздокъ въ приходскую церковь къ Богослуженію, ему привелось увидѣть рѣдкое явленіе, произведшее на него сильное впечатлѣніе и еще болѣе расположившее его къ дѣламъ благочестія и благотворительности. Предъ праздникомъ свѣтлаго Христова Воскресенья, въ Великую субботу, онъ съ женою своею поѣхалъ въ станицу, взявъ съ собою нѣсколько пасхальныхъ хлѣбовъ, испеченныхъ его женою, для раздачи бѣднымъ, и значительное количество восковыхъ свѣчей, приготовленныхъ также его женою изъ собственнаго пчелинаго воска, въ даръ церкви. На половинѣ дороги, когда наступили сумерки и окрестность облеглась густымъ весеннимъ туманомъ, онъ увидѣлъ, что пасхальные хлѣбы всѣ объяты синимъ пламенемъ. Удивившись такому, невиданному и неслыханному имъ явленію, онъ спрашиваетъ у жены старушки: чѣмъ это ты намазала хлѣбы, что они занялись? Та съ ужасомъ отвѣчала, что мазала обыкновеннымъ масломъ коровьимъ съ желтками н изъ яицъ, но что это за явленіе, она не понимаетъ. Въ такомъ недоумѣніи Балюкъ остановилъ лошадь, заставилъ старушку встать и начали оба класть земные поклоны, при чтени псалма: помилуй мя, Боже. Послѣ нѣсколькихъ минутъ пламень прекратился; но видѣнное явленіе произвело на благочестиваго Балюка сильное впечатлѣніе.

(Примѣч. Редакции: Явленіе это извѣстно подъ именемъ "блуждающихъ огней», которые происходятъ отъ воспламененія горючихъ газовъ, образующихся при гніеніи органическихъ веществъ, и чаще всего отъ воспламеняющагося фосфора, который особенно развивается въ сырыхъ и болотистыхъ мѣстностяхъ, къ каковымъ принадлежитъ и Черноворія. Приходя въ соприкосновеніе съ воздухомъ, фосфорно-водородный газъ самъ собою воспламеняется и вмѣстѣ съ тѣмъ можетъ зажечь и другіе, освобождающіеся при гніеніи газы. Въ яичномъ желткѣ, коимъ намазаны были хлѣбы, заключается значительное количество фосфора, который и воспламенился отъ соприкосновенія съ вышедшимъ на поверхность земли газомъ).

Въ 1865 году умерла жена Балюка и онъ сталъ помышлять о подвигахъ иноческой жизни, которую такъ любилъ и будучи міряниномъ. Передавъ имѣніе свое и все завѣдываніе хозяйствомъ сыну, Балюкъ въ 1870 году рѣшилея поступить въ число братіи Черноморскаго казачьяго монастыря, т. е. Екатерино-Любяжской общежительной пустыни. Охотно принятый въ число братіи сей пустыни, онъ на первый разъ опредѣленъ былъ смотрителемъ монастырскихъ пчелъ, тогда находившихся въ войсковыхъ дачахъ такъ называемаго Краснаго лѣса, въ разстояніи отъ пустыни на сто верстъ. Хотя наблюденіе за пчельникомъ было и по душѣ Балюка, но онъ тяготился своимъ положеніемъ по причинѣ дальности разстоянія пчельника отъ ближайшей приходской церкви, въ которую онъ однакожъ часто ходилъ пѣшкомъ, дабы удовлетворить потребности въ пламенной молитвѣ и участіи въ общественномъ Богослуженіи. Недолго, впрочемъ, боголюбивый старецъ оставался въ такомъ отдаленіи отъ храма Божія; въ слѣдующемъ же 1871. году онъ, бывъ принятъ въ число дѣйствительныхъ послушниковъ пустыни, переведенъ былъ изъ пчельника въ самую пустынь и опредѣленъ въ клиросное послушаніе. Обрадованный этимъ, онъ со всею горячностію боголюбиваго сердца занялся келейными подвигами и назначавшимися ему работами, а особенно чтеніемъ и пѣніемъ на клиросѣ. Ни одного часа онъ не проводилъ въ праздности, или пустомъ и бездѣльномъ посѣщеніи братскихъ келій и безполезныхъ разговорахъ, а постоянно былъ занятъ или чтеніемъ душеспасительныхъ книгъ и молитвою, или монастырскими работами. Этими послѣдними онъ, не смотря на преклонность лѣтъ и старческую слабость, занимался усерднѣе всѣхъ: прежде всѣхъ онъ являлся на работу и послѣ всѣхъ оставлялъ ее, не показывая и виду усталости или изнеможенія. Строго благочестивая жизнь старца и усердное исполнсніе имъ всѣхъ послушаній скоро обратили на него справедливое вниманіе настоятеля, который въ 1872 году представилъ его къ постриженію въ мантійнаго монаха, на что и получилъ разрѣшеніе. Въ 4-й день ноября 1872 года Константинъ Балюкъ постриженъ былъ въ мантію и названъ Кирилломъ. Удостоившись постриженія въ чинъ "ангельскій" старецъ Кириллъ совершенно предался самой строгой подвижнической жизни и, приближаясь къ Господу смиреннымъ сердцемъ, старался скрыть отъ всѣхъ свои подвиги. Никто изъ братіи и приходящихъ богомольцевъ ни разу не слышалъ отъ него укорительнаго слова, или пустаго; все, что онъ говорилъ, было полезно и назидательно; но онъ говорилъ мало, а болѣе всего поучалъ своею кроткою, трудолюбивою и подвижническою жизнію, своимъ служеніемъ въ церкви, въ которомъ всегда сказывалась искренняя вѣра и пламенная любовь къ Богу. Нѣкоторые изъ легкомысленныхъ людей иногда бранили его за медленность въ чтеніи церковныхъ молитвословій; но онъ переносилъ эту бранъ съ совершеннымъ незлобіемъ и рѣдкою кротостію, представляясь неслышавшимъ сказаннаго: "Не чую, братику, що ты кажешь", говорилъ онъ, обыкновенно, при такихъ случаяхъ; поклонится и пойдетъ восвояси. Въ 1874 году Кириллъ представленъ былъ къ рукоположенію въ санъ іеродіакона и 2 го іюня этого года Господь удостоилъ его получить архипастырское рукоположеніе. Эта милость Божія чрезвычайно обрадовала боголюбиваго старца, и онъ служилъ у престола Божія со страхомъ и любовію серафима. Произнося эктеніи, или читая Евангелія, онъ всегда дѣйствовалъ самымъ высокимъ тономъ и внятно и раздѣльно произносилъ каждое слово, дабы всѣ молящіеся могли вполнѣ разобрать все сказанное; вмѣстѣ съ тѣмъ его служеніе было глубоко трогательно, какъ исходившее изъ глубины искренно благочестиваго сердца. И такъ служилъ человѣкъ, уже согбенный отъ многотрудной и долголѣтней жизни, нисколько при томъ не тяготясь своимъ служеніемъ, а исполняя оное съ радостію, до самой своей кончины.
Въ первыхъ числахъ декабря 1881 года старецъ Кириллъ, послѣ утрени въ воскресный день, презирая холодъ и слабость старческихъ силъ, остался въ церкви и, по своему обычаю, читалъ на клиросѣ Псалтирь; но по прочтеніи двухъ каѳизмъ почувствовалъ большую тягость и слабость во всемъ тѣлѣ; а когда пришелъ въ свою келію, то отъ слабости и головной боли вынужденъ былъ слечь въ постель и спокойно сталъ готовиться къ отшествію изъ этой жизни Недолго продолжалась эта предсмертная болѣзнь благочестиваго старца, которую онъ, какъ и всякія другія тяготы жизни, переносилъ съ христіанскимъ терпѣніемъ и покорностію волѣ Божіей. 20-го декабря Господъ благоволилъ переселить своего избранника въ вѣчныя обители. За нѣсколько дней до кончины, старецъ принялъ таинство Елеосвященія и напутствованъ таинствомъ пріобщенія Тѣла и Крови Христовыхъ, а затѣмъ мирно отошелъ въ вѣчность, сохранивъ память и разсудокъ до послѣднихъ минутъ жизни. Такъ завершилъ труженическую жизнь боголюбивый старецъ Кириллъ, изъ казачьяго хорунжаго іеродіаконъ и подвижникъ въ чинѣ монашескомъ.