Гагра. Gagra. Gagry. (Cтраны Кавказа и Закавказья) : ВГД

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

23 мая 1974 года
Больше года веду это «повествование» и не исписала даже тетрадь. Лентяйка, лентяйка!..
И всегда что-нибудь мешало. Выпадало свободное время – писала письма. Читала. То какие-нибудь дела - очень незначительные, но делаю всё (увы!) страшно медленно, это меня раздражает и угнетает: ведь я была всегда быстрая, энергичная, жизнерадостная. То нужно гулять – врачи в один голос говорят: воздух, воздух, воздух! То кто-нибудь придёт. Я очень люблю людей (конечно, приятных мне). А потом мешает сознание, до чего же бедны мои воспоминания на бумаге! Так ярки они в памяти, а вот передать тот «воздух», ту жизнь, тот аромат – не могу.
Вот и отрочество уже подошло. Огромный отрезок времени! Если порой мне кажется в мои 63 года (уже 63!), что жизнь промчалась молниеносно, то когда подумаю обо всех её этапах, обо всех событиях, чувствах, обо всём пережитом, то видишь – нет, жизнь долгая, длинная, интересная. Конечно, она могла быть много богаче, если б я подчинялась больше разуму, чем чувству. К сожалению, всё было наоборот...

Школа...
Здание девятилетки (в те годы была девятилетка), как я уже говорила, было построено принцем Ольденбургским в годы 1-й империалистической войны. Огромное четырёхэтажное здание, имевшее фасад и два крыла, было очень величественным. Предназначалось оно для реального училища. Но, хотя война протекала где-то далеко, вначале оно было отведено под госпиталь. В нём находились выздоравливающие раненые. Наверху, на фасаде под самой крышей был нарисован огромный красный крест. Ещё когда мы стали учиться в этом здании, то этот крест, уже выцветший, продолжал красоваться. Я начала заниматься в этом здании с 5-го класса. Все классы, расположенные в крыльях на втором этаже, имели единый балкон. Окна и балконные двери классов (с 5-го по 9-тый) выходили на восток, младших классов - на запад. В центральной фасадной части здания школы на 2-ом этаже находились большой актовый зал, артистическая комната, учительская. Третий этаж предназначался для дортуаров (фр. dortoir – общая спальня для учащихся в закрытом учебном заведении). (Когда в нашу школу переехал из Сухума интернат, - абхазский детский дом, - то он тоже размещался в дортуарах).

Стены нашего класса были выкрашены голубой масляной краской. В 5-ом классе нас было 30 человек. Мы в шутку говорили, что у нас в классе «хохол мешал стрелью сырое молоко», т.к. среди учеников были Хохлова Тоня, Мешалкина Таня, Стрельцова Женя (я), Сырых Маня и Молоко Шура. Не могу сказать, что все мы дружили. Моей подругой была Таня Мешалкина и отчасти Шура Молоко. Другие мои подруги того времени - Нюра Яковлева и Оля Спальвинг - учились одна классом выше (Нюра – она на год была меня старше), а другая (Оля, моя ровесница) – ниже двумя классами.
Я очень любила литературу, историю и географию, довольно равнодушна была к естественным наукам и терпеть не могла все математические предметы, а больше всего – арифметику.
Литературу и географию нам преподавала Мария Афанасьевна Дублина, когда-то очень красивая женщина, жена начальника порта Николая Кононовича Дублина. Они жили на чудесной даче у самого моря, занимали целый этаж – три громадные комнаты для них и одна небольшая - для домработницы Стеши. Верхний этаж этой дачи занимали две семьи, одну из них - семья Беликовых. Людмила Михайловна Беликова была сестрой моего теперешнего мужа, о чём я узнала только когда вышла за него замуж в 1943 году.
Мария Афанасьевна очень увлекательно приобщала нас к литературе, хотя говорила очень степенно, медленно. Обладала очень хорошим литературным языком. Самое главное – она привила нам любовь к чтению, а не к зубрёжке, открывала новый мир красоты, поэзии, добра, человечности. Она же руководила драматическим кружком. (Сейчас ей 86 лет, не знаю, жива ли, т.к. очень болела этой зимой).
Отчим мой, Георгий Всеволодович Сахаров, преподавал физику, химию, ботанику (в дальнейшем, в старших классах, - зоологию, анатомию, биологию). Очень эрудированный, интеллигентный человек, но педант и несколько суховатый. У него была густая светлая шевелюра с рыжеватым оттенком и рыжие усы, за что ученики его звали «Рыжий» (в мою бытность учеником этой же Гагринской средней школы в 1939-1944 годах его звали так же). Очки как-то увеличивали его светлые глаза. Многие его боялись, не любили (а вот Ирочка Новикова, моя приятельница из Гагр, учившаяся позже меня, говорила, что её класс обожал его). Он вёл кружок натуралистов – те его любили. Г.В. создал изумительный естественный кабинет – это был настоящий музей, всё было собрано руками учеников и обработано ими же: чучела животных и птиц, скелеты птиц, змей, рыб, уникальная коллекция бабочек и жуков, минералы и всякая заспиртованная «мелочь», уникальный гербарий.
Его приглашали неоднократно в Москву, в Тимирязевскую академию, но он не хотел уезжать из Гагр.
(Я хорошо помню этот удивительный кабинет – музей. Всё оригинальное, что вылавливали рыбаки в море или находили охотники, несли моему дедушке. К сожалению, после смерти дедушки со временем кабинет-музей был разграблен и перестал существовать. )

Математику нам преподавал Павел Георгиевич Полтавцев, старец лет 75-ти, небольшой роста, седые волосы, подстриженные ёжиком, усы и борода, как у Николая II-го, только совершенно белые. Он был полковник в отставке. Не терпел шуток, оживления, требовал строжайшей дисциплины. Его не любили, материал все плохо знали, за исключением одного ученика «Куленьки», как мы его звали (его фамилия была Кульдкей, а вот имени не помню, т.к. все его звали «Куленька», он был эстонец)...

25 мая 1974 года
...«Куленька» был блестящим математиком, и даже такой преподаватель, как Павел Георгиевич Полтавцев, не смог убить в нём любовь к математике. (Вот и вспомнила - «Куленьку» звали Паулем).
Немецкий язык нам преподавала Алина Генриховна Спальвинг–Великосельская. Она жила, как я уже говорила, в нашем домике на нашей половине, напротив нашей квартиры. Боже, как мы все (все классы!) издевались над ней! Она всегда как-то чудаковато одевалась, во что-то длинное, старомодное, носила шляпу–панаму. Летом - белую, парусиновую, зимой - сама мастерила из чего-то. Сейчас я понимаю, что она была хорошим педагогом, прояви минимум интереса и добросовестности к немецкому языку, мы бы все свободно владели им. Даже при нашем безобразном отношении к немецкому языку, мы могли свободно читать и написанное готическим алфлавитом, и латинским. И долгое время ешё более или менее понимали этот язык и могли даже обмениваться простыми фразами.
Поднимались мы в 7 часов утра. Поочерёдно все, кроме мамы, ставили на крыльце самовар (Г.В. тоже был в этой «очереди»). Завтрак у нас состоял из чая, хлеба с маслом, яиц. Редко были колбаса или сыр.
В школе на большой перемене одна женщина торговала изумительно вкусными пончиками с орехами. Мама никогда не давала мне денег на них (стоили они 5 копеек за штуку). Иногда я не выдерживала и принимала угощение от Тани (она ежедневно покупала по 5-6 пончиков), но мне было совестно сказать, что у меня нет денег, и обычно я отказывалась под тем предлогом, что я не очень люблю их.
Летом этого же года мы с Г.В. ходили в туристический поход на Пицунду. Собралось человек 20 из разных классов. Руководил Георгий Всеволодович. Этот поход оставил неизгладимое впечатление на всю жизнь. Впервые в жизни я прошла пешком 20 километров.
(Сохранилась фотография, где я снят рядом с дедушкой и его «натуралистами» во время одного из походов в горы, совершённого уже в 1940 году. Дедушка привил мне любовь к земле и к растениям, что проявилось через многие годы в удовольствии, которое я получаю, работая в саду или на огороде на даче. )

Собрались мы ранним утром у школы. Пошли по железнодорожной насыпи. Утренний холодок вначале здорово пробирал нас, хоть мы были достаточно тепло одеты – поверх платьев на нас были жакеты и вязаные кофточки. Но быстрая, размеренная ходьба согрела нас, разрумянила наши щёки. Когда нам по пути попадались абхазские и армянские селения, мы просили у жителей попить воды. Все охотно выносили нам воду и угощали фруктами. Солнце поднималось всё выше и выше, а мы с песнями и хорошим настроением шагали всё дальше и дальше. И как-то не чувствовали усталости. Наконец подошли к быстрой чистейшей горной реке Бзыби. Там мы сделали привал, поели, посидели, и, отдохнувши и набравшись новых сил, на пароме переправились на другой берег. Запомнилась песня «Вот вспыхнуло утро...», которую пели какие-то русские женщины, вместе с нами переправляющиеся на этом же пароме. Песня была знакомая, но рассмешила нас фраза: «Не глядя на жертву, сам смотрит в окно...». Мы с моей подругой Ольгой (она тоже с нами ходила) прыснули от смеха и долго не могли успокоиться.
На другой стороне нас сразу же охватило чувство таинственности и необычности. Мы попали в самшитовый лес. Самшит, конечно, не был для нас новинкой – он рос и у нас в горах, но тут был сплошной лес из самшита, причём очень высокого. Не кустарник, а целые деревья. Последнюю часть пути перед рекой Бзыбью мы шли под палящими лучами солнца, а тут – прохлада, тишина, какое-то колдовское очарование. Мы все притихли. И опять – шли и шли. Вдруг что-то зашумело, зашуршало в кустах и... на дорогу вышел чёрный дикий кабан. Мы все опешили от неожиданности и остановились. Он остановился тоже, поглядел на нас маленькими острыми глазками, сверкнул белыми клыками и, не торопясь, перешёл дорогу, скрылся в чаще. Вот разговоров после этого было!!! Настоящий дикий кабан! Мы почувствовали себя путешественниками где-то в Южной Америке или Африке, героями Майн-Рида. Но шагу прибавили...
Вскоре мы вышли к озеру Инквит, полюбовались им, его ширью и потопали дальше. Уже перед заходом солнца мы подошли к стенам монастыря (в то время, в 1925 году, на Пицунде ещё существовал действующий монастырь). Нас всех разместили в трапезной на полу. Мы понатащили сена, помылись во дворе под краном, я не помню, что мы ели и ели ли вообще. Почувствовали страшную усталость, повалились в сено, накрылись своими пожитками и мигом уснули. В 2 часа ночи вдруг раздалось какое-то пение. Во дворе. Я тихонечко встала и выглянула в окно: длинной цепочкой шли монахи в чёрной одежде. Все несли зажжённые свечи и пели какие-то псалмы. Направлялись они к собору, который стоял посредине двора. Всё это было чем-то нереальным, но очень интересным.
На другой день мы были в знаменитой реликтовой сосновой роще. Осмотрели и сады монастыря, побывали в соборе. На третий день – на телегах поехали домой. Почему обратно не пешком – не знаю.
Три или четыре года тому назад я была в последний раз в Пицунде. Собор стоит одинокий, запущенный. В нём – что-то вроде музея, но настолько всё запущено, что просто обидно. Внутри - одна огромная икона Божьей Матери с младенцем, усыпанная жемчугом, какое-то старинное оружие. И всё. На берегу – курорт-пансионат: шесть огромных 14-этажных зданий. Чтоб не погибли сосны, корпуса зданий поставили на значительном расстоянии друг от друга. Мы поднимались на крышу одного из корпусов – вид потрясающий! И на море, и на сосны. Давно уже нет ни самшитового леса, ни озера Инкит. Вместо него – плантации герани. Ушла первозданность: люди, машины, дома –коробки... Только ещё в сосновой роще хорошо, если зайти в неё поглубже. Но, говорят, и она погибает.

(Мама не пишет, что большую часть сосновой рощи занимали т.н. «госдачи» для первых руководителей страны и Грузии (одно время это было любимым местом отдыха Н.С.Хрущева, первого секретаря Политбюро ЦК КПСС в конце 1950 – начале 1960-х годов). Не пишет и о том, что ошибка при строительстве этого курорта, связанная с выемкой гравия на берегу моря, использованного при возведении корпусов пансионата «Пицунда», привела к тому, что во время одного из сильнейших штормов были разрушены защитные стенки, морская вода залила первые этажи двух корпусов, расположенных ближе всех к морю. А роща действительно погибает. Последний раз я был на Пицунде в декабре 1991 года, когда великая страна СССР уже развалилась на 15 частей (Пицунда перестала быть в союзном подчинении, стала частью Грузии и непризнанной республики Абхазии). Побывал тогда же и в Гаграх. Впечатление – то же, что у мамы в 1971 году, только всё стало ещё ужаснее, хотя запущение только начиналось... Не верю и сегодняшним рекламным буклетам, говорящим о возрождении этих удивительных родных мест, с которыми связаны не только мамины, но и мои воспоминания...)
Когда мы учились в 7-ом классе, нам назначили нового математика - Василия Степановича Боженко. Он стал и нашим классным наставником. Высокий, стройный, очень красивый, с удивительно доброй улыбкой, с весёлыми карими глазами (с лукавинкой), он покорил всех нас. Весь класс, и девочки, и мальчики были просто влюблены в него. Ему было 28 лет. Его я знала с самого раннего детства, т .к. семья Боженко была очень дружна с нашей семьёй, но как преподавателя узнала впервые только когда перешла в 7-й класс. И вдруг мы все (за малым исключением) полюбили математику. Алгебра, геометрия, тригонометрия стали моими любимыми предметами наравне с литературой и географией.

27 мая 1974 года
Что за май? Холод и дождь. И это тогда, когда цветут каштаны. Когда пламенеют площади от тюльпанов, когда такая изумрудная зелень, сверкающая на солнце! И этого солнца только и было 2-3 дня, да редкие просветы его сквозь тучи. Темно, мрачно... Разве это весна, о которой столько пишется, которая так радует сердце!?
Когда я была в 8 классе, в нашей школе обосновался Абхазский детский дом (Абдетдом), о котором я уже упоминала. Там были совершенно взрослые ребята, но все они учились в меньших классах, т.к. не очень хорошо знали русский язык. Кто-то в кого-то был влюблён (как мы говорили – «нравился»). Танюша моментально влюбилась в Шамиля Когония (она вообще была очень влюбчива), хотя ей давно нравился Борис Бондаренко. Но тут – экзотика! Мальчик был красив, ему было лет 17, учился двумя классами ниже. Борис был оскорблён. Чуть не началось побоище между нашими мальчишками и пришлыми. Назначили драку в парке вечером. Не помню, почему, но она так и не состоялась.
Мне понравился шустрый мальчишка Шукри Хонелия. Я была очарована его изумительным спортивным артистизмом на турнике. Но когда он прислал мне через одного мальчишку платок, значок Ленина и записку с объяснением в любви, то я ужасно грубо ответила ему (что мне совершенно не свойственно, и за что я до сих пор краснею от стыда): «Сопляк! Утри свои сопли!», - сказала я ему. Говорят, он плакал, а я при встрече сгорала от стыда за свой поступок. Мы не здоровались больше никогда. Но как же я могла «снизойти» до него, когда я была в 8-м классе, а он – в шестом, хотя и был на год старше меня?
Обед нам готовила Татьяна – сторожиха при школе. Мама давала ей продукты. Идя из школы, я должна была забирать обед. (Тамара уже окончила школу и работала деловодом в Морском агентстве в Старых Гаграх). Почему-то большая алюминиевая кастрюля для первого блюда была такой старой, закопчёной, что я её ничем не могла очистить. Мне нужно было брать с собой эту кастрюлю, а мама брала второе блюдо в хорошую эмалированную кастрюлю. Очень часто мальчишки-детдомовцы стояли у стены, выходящей на железнодорожную насыпь, а мне нужно было проходить около них. Для меня было мучением, если там стоял Шукри, - я стеснялась из-за старой, грязной кастрюли. И вот однажды я решила расправиться с ней. Я взяла её пустую из дома и в нашем садике перед домом острым камнем стала колотить по ней, чтобы продырявить. Но - увы! – сколько я ни била, не могла пробить её. Стало ещё хуже: мне пришлось носить её ещё и с вмятинами, ещё более уродливую. Почему я не ставила её в корзину – не знаю. Однажды я просто забросила её куда-то в ущелье. И тогда была куплена новая кастрюля. (Как я объяснила маме, куда делась старая кастрюля – не помню).
Зато я была очень горда, когда гарцевала на лошади перед взорами мальчишек и особенно, если там стоял Шукри. Муж Алины Генриховны был инженер и работал в каком-то учреждении где-то около селения Бзыби. Он пользовался лошадью этого учреждения, т.к. оно находилось в 20 километрах от нас. Я очень любила (и люблю) лошадей и собак. Всегда угощала эту лошадь хлебом с солью, когда она возвращалась со своим хозяином домой. Стала ездить на ней верхом. Она была очень смирная и послушная. Я так привыкла к ней, что уже ездила и рысью, и галопом. И вот, когда я видела «зрителей», рисовалась неимоверно: пускала лошадь скакать галопом, и лошадь перепрыгивала через глубокие и довольно широкие канавы на насыпи. С ней у меня было всё в порядке. Но однажды к моей подруге – Тане де-Симон- приехал на великолепном чёрном скакуне брат Дмитрий Александрович. Я в это время была у них и попросила Д.А. дать мне немного покататься на лошади, уверяя его, что я отлично езжу и лажу с лошадьми. Как он согласился, зная нрав своего коня, - ума не приложу. Я поехала в сторону Новых Гагр сначала по шоссе, но тут меня никто не видел, а мне очень хотелось (о, тщеславие!) покрасоваться перед кем-нибудь. Я свернула на насыпь около школы. О, радость! Там стояло много ребят и среди них – Шукри. Конь до этого бежал лёгкой, спокойной рысцой. А тут я ударила его ногами в брюхо, посылая в галоп – и он помчался, как ветер. Мысль, что я такая отважная наездница, целиком владела мною. Но когда мы уже приблизились к Новым Гаграм, и я захотела повернуть его обратно – не тут-то было! Он себе мчался и мчался вперёд и не слушался меня. Тут впервые мне стало страшно, но всё же мне удалось повернуть его обратно. Но сбавить ход он не захотел, как бы я сильно ни натягивала поводья, как бы ни уговаривала и ни кричала «тп-р-р-ру!». Приближаемся опять к школе. Я чувствую, что сползаю на живот лошади – ослабла подпруга, а мальчишки – о, ужас! – всё стоят и стоят у стены. Я схватилась за гриву, а конь такой, что если нагнёшься к луке - он мчится ещё быстрее: конь кубанский, казачий! Ещё бы немного, и я бы очутилась у него под копытами или со всего бешеного размаху ударилась бы о шоссе - и всё! Конец! Но тут помог случай: нам надо было «пролетать» через довольно узкий мост на шоссе через реку Цхерва. Навстречу шёл Алёша Сихарулидзе, Тамарин бывший соученик. Рядом с ним – его дошадь, запряженная в телегу. Он мгновенно оценил обстановку, стал посреди моста, расставил руки и что есть силы что-то гаркнул на своём языке. Мой конь остановился как вкопанный. Алёша едва успел подхватить меня, т.к. я уже готова была сорваться на шоссе. Он отвёл меня в сторону, держа мою лошадь, тщательно закрепил подпругу, хотел пойти со мной, чтобы отвести коня, а свою телегу с лошадью оставить на шоссе, но я уже пришла в себя, от души поблагодарила его. За это время «зрителей» у стены прибавилось. Я взяла свою лошадь за повод и отвела её к хозяину. Мне казалось, что все будут смеяться надо мной, но вышло наоборот – меня сочли очень храброй наездницей. Как бы то ни было, но после этого я не стала ездить верхом даже на моей смирной кобыле.

Упомянула Таню де-Симон и вспомнила ещё один эпизод, вернее, романтические бредни. Как я уже говорила, моими ближайшими подругами были Ольга Спальвинг (с 4-х лет), Таня Мешалкина (с 1-го по 9-й класс) и Нюра Яковлева. Каким образом мы подружились с Таней де-Симон – не помню. Как-то все мы сблизились ещё до 7-ого класса (потом к нам примкнула Эля Новицкая). Здоровые дуры (нам было по 14-ти лет) вдруг такую ерунду затеяли, что и поверить трудно: удрать в Америку. От чего удрать? Почему удрать? Если б кто знал! Зачем? С какой целью? Мы и сами не знали. Пленяла романтика, таинственность, тяга к путешествиям. Как бы то ни было, но такое было. На даче Новицких (располагалась она в ущелье Гагрипш), где я жила до 5-ти моих лет, мы в саду, у дерева мушмулы порезали лезвием бритвы пальцы, накапали кровь в бутылочку, затем срезали по пряди волос и воткнули их туда же, закрыли бутылочку, закопали её под деревом и произнесли клятву верности, дружбы и совместных действий по побегу из дому в Америку. Мы по карте наметили летом добраться до Чукотки, подождать там, когда льды скуют Берингов пролив и по льду (пешком!) перебраться в Америку. Что мы там будем делать – мы и не загадывали. С Нюрой Яковлевой мы сочинили стихи:

«Нас пятеро, и смело мы
Вступаем в жизни волны.
Нет! Не боимся мы судьбы,
Сердца лишь дружбой полны.

У всех у нас в борьбе с врагом
Одна лишь цель и общий труд:
Союз мы крепкий создаём –
Да здравствует наш смелый НЮД!!!»

(НЮД – неразлучные юные друзья). Какой у нас «враг»? Если б мы сами знали это! Но нам и порезанных пальцев показалось мало: каждая из нас бритвочкой должна была вырезать на груди слово «НЮД». И что же? Мы вырезали! Сделали глубокие царапины. Во всяком случае, у меня лет до 35 видны были эти шрамы, так что довольно отчётливо читалось – «НЮД».
Мы собирались на тайные собрания. Обставлялось это чрезвычайно таинственно. Я должна была сообщать о дне и часе нашего сборища Тане де-Симон, Таня Мешалкина – Нюре, а Эле - уж и не помню, кто должен был говорить. Я обставляла эту «связь» чрезвычайно таинственно: выходила из дома обязательно в сумерки (позднее боялась), надевала чёрную суконную накидку Г.В., на которой была цепочка, закреплённая с двух сторон медными застёжками с изображением голов львов, накидывала капюшон и тихонько пробиралась вдоль шоссе к мрачной двухэтажной даче на берегу моря. Магнолии и кипарисы придавали этой даче особенную таинственность, т.к. затемняли небо, и свет звёзд не мог проникнуть под их своды. У входа по бокам лестницы со стороны сада стояли две статуи. Одна из них почему-то вращалась вокруг своей оси (по-видимому, треснуло основание). Я клала записку с сообщением о нашей сходке именно под эту статую – там была щербинка, сквозь которую можно было просунуть записку вовнутрь.
Но все наши мечты были напрасны: нас «предала» моя самая близкая задушевная подруга Ольга Спальвинг, с которой я поделилась нашими планами о побеге. Она рассказала моей маме и назвала всех соучастников. Мама сообщила всем родителям «путешественников» - ну и, конечно, наше «предприятие» лопнуло. Я рассердилась на Ольгу и долго с ней не разговаривала, хотя она сделала это из лучших побуждений, трезво оценив наше безумие.
Несмотря на такую попытку, свидетельствующую о том, что нам может опять влезть в голову любая сумасбродная мысль, мама в этом же году, летом разрешила мне поехать с Нюрой Яковлевой в гости на Верхний хутор к Тане де-Симон, находившийся около Мацесты (недалеко от Сочи) и расположенный высоко в горах. Я до сих пор не могу понять, как можно было 14-летней девочке ехать в неизвестную местность к неизвестным людям? Как можно отпустить дочь, подростка, зная только её подругу Таню, не зная даже её родителей?

11 сентября 1974 года
Но... разрешение было дано, немудрённые вещицы были сложены в «баул» (чемодана не было), и мы с Нюрой Яковлевой (ей было 15 лет) отправились на пароходе (3-й класс, палуба) до Сочи. В Сочи жили родственники Нюры, но мы решили в тот же день добраться до Верхнего хутора. Из Сочи до Мацесты была проложена железная дорога, мы сели в поезд и через полчаса были уже на Новой Мацесте, лежащей у моря. К Старой Мацесте мы отправились пешком (3 километра). Часам к двум дня мы были в Старой Мацесте. Купили там арбуз, ножа не было – мы разбили его о камень и «подкрепились на дорогу», съев весь арбуз с хлебом. Распросили дорогу к Верхнему хутору. Нам указали. Не знаю, по злому умыслу или что-то перепутав, но нам указали дорогу в горы в совершенно противоположном направлении. Шли мы, шли (босиком, привязав тапочки к поклаже!), никого не встречая... Устали. Сели отдохнуть. Ни домов, ни людей. Одна пустынная дорога, покрытая щебнем. Подошвы ног жгла каменистая дорога. Наконец появился человек, вызвавший у нас доверие. Мы спросили у него, верно ли мы идём к Верхнему хутору Де-Симон? Он даже руки поднял от возмущения: «Кто же послал вас сюда? Что за скоты обманывают девочек?». Потом он сказал, что надо вернуться опять к Старой Мацесте и оттуда уже идти совершенно другой дорогой. Что было делать? Мы спустились с горы и пошли новой дорогой. Она была такая же каменистая, вилась серпантином вокруг другой горы. Но эта дорога была более оживлённой: нет-нет, да появлялись люди, подтверждавшие правильность нашего пути. Попадались домики и огороды. Кого ни спросишь, далеко ли до хутора, все отвечали: «Да нет, недалеко, с километр пройдёте...». И мы шли и шли километр за километром... Солнце уже клонилось к заходу. Мы устали. Надели тапочки, т.к. идти босыми ногами по горной каменистой дороге было очень тяжело. Голодные, измученные... Солнце спряталось, но в это время мы вышли наконец-то на вершину горы – перед нами было плоскогорье. Огромное ровное пространство, где были и поля, и леса, и деревни. Я не могла себе представить, что всё это было не внизу, у моря, у подножья гор, а на самых вершинах! Я никогда не видела плоскогорий, знала о них только по учебникам географии да по книгам Майн-Рида. Но такое фантастическое зрелище невоможно было себе представить!
Дорога шла прямо. И хотя уже начинало смеркаться, мы, ободрённые увиденным, превозмогая усталость, «на втором дыхании», как теперь говорят, бодро пошли вперёд. На небе показались звёзды. У встречной женщины спросили, как найти Танин дом. Она указала нам на дом на небольшом пологом холме. Мы подошли к изгороди из колючей проволоки. Вместо ворот – толстые деревянные перекладины. Во весь голос мы стали звать: «Та –а-а-н-я-я!». Залаяли собаки. Вдруг видим – мчится во весь дух наша кудрявая Танюша. «Девочки! Боже мой! Что же вы не сообщили, что едите? Мы бы с братом вас встретили на Старой или даже на Новой Мацесте!» Мы не в состоянии были даже рассказать о наших злоключениях. Даже о том, как на одном из участков горной дороги вдруг выбежала по горной каменистой дороге грязно-жёлтого цвета собачонка и бросилась на нас с Нюрой. Я никогда не боялась собак и не обратила внимания на её тявканье. А Нюра, очень боявшаяся собак, решила спрятаться за меня. Собачонка, обежав меня, укусила Нюру за ногу. Настолько мы были счастливы, что наконец-то добрались до цели, что позабыли про все свои беды.

1 ноября 1974 года
Сегодня Тамара позвонила из Гагр и сказала, что маме очень плохо. Мама в больнице уже две недели. Тамара уже неделю находится с ней, хотя сама чувствует себя очень плохо. На её долю выпала очень тяжёлая обязанность – ухаживать за умирающей мамой. Маме 90 лет и 7 месяцев, но мама есть мама. Я выпила после сообщения Тамары полтаблетки седуксена, чтобы притупить все чувства, но только хожу, как пьяная, делать ничего не могу, но чувства не притупляются. Решила окунуться в прошлое, чтоб забыть свои годы (63 года) и свои болезни, которые отнимают у меня радость бытия...
... На хуторе мы пробыли больше месяца. Дом Тани был старый, но довольно красивый. По моим представлениям, это был типичный дом в усадьбе помещиков: одноэтажный, комнаты большие, веранда с колоннами. Одна угловая комната, выходящая на юго-запад, имела по фасаду полукруглую форму, остеклена цветными витражами, что придавало ей особую таинственность. Из всех комнат она запомнилась мне больше всех. Может быть потому, что я проводила в ней больше времени, чем в других: там была библиотека. Я взялась привести её в порядок к большой радости Таниной тётки, очень доброй и старой (как мне казалось, ей было лет 45-48) женщины. Книги в библиотеке были всюду: и в шкафу, и на стелажах, и прямо на полу в больших кучах. Не помню, привела ли я их полностью в порядок, но составила каталог. В библиотеке я проводила много времени, в основном читая книги. Хотя мы любили с книгой спускаться в сад, лежать на траве, есть изумительно вкусные сливы - и жёлтые, и красные, и лиловые с матовым оттенком.
По утрам мы обычно ели мамалыгу (кукурузную кашу) с молоком. Днём – обед с мясом (чаще из кур или цыплят с картошкой), вечером – молоко с хлебом.
Пробовали мы с Нюрой помогать по хозяйству, но что-то у нас ничего не получалось. Как-то пошли жать серпами пшеницу. С первой же попытки я обрезала себе палец – и нас отстранили. Стали ломать початки спелой кукурузы – наломали чуть-чуть, а устали так, что на другое утро не в состоянии были встать. Единственное, что нам удавалось делать неплохо – ворошить скошенную траву. Возвращались мы на телеге, нагруженной свежим сеном, вечером, при свете звёзд. И чудесный аромат свежего сена у меня с тех пор ассоциируется с тёмно-синим бархатным небом, усеянным золотыми звёздами (таким яркими и близкими, каких никогда в жизни я уже нигде не видела), с многоголосым пением сверчков (или цикад?). Мы втроем лежали на сене и мерно покачивались, как будто плыли на большом корабле куда-то в бесконечное пространство навстречу звёздам. Мы так полны были этой дивной красотой, этим ощущением счастья, что не разговаривали. Только изредка окрики Димы, старшего брата Тани лет 25-28, на лошадей возвращали нас на землю из дивной сказки.
На Верхнем хуторе жили Танина тётя (великолепно помню её лицо, а вот как звать – забыла), Дима с женой и маленьким сыном. На Среднем хуторе – двоюродный брат Димы с женой и умирающим младенцем. (На меня такое ужасное впечатление произвёл этот постоянно плачущий младенец, что больше ничего не помню). На Нижнем хуторе помню только чудесные персики и маленькую двухлетнюю девочку Катю (она, оказывается, сейчас работает медсестрой в Гагринской больнице и ухаживает за мамой).
Яркое впечатление оставила встреча с сумасшедшей старухой Гюльнар. Как-то мы втроем отправились в «путешествие» по окраинам Верхнего хутора. Пришли в какое-то армянское селение. И вдруг мы видим массу мальчишек, хохочущих, кривляющихся, а посреди них – страшную старую женщину с седыми развевающимися волосами, с огромным крючковатым носом, что-то бормочущую и опирающуюся на палку. Вдруг она подняла палку и побежала за мальчишками. Те – врассыпную. «Гюльнар! Гюльнар!» - кричали они и груда камней полетела на неё. Мы не знали, что делать. Но тут за нас решила сама Гюльнар – она побежала к нам с дикими криками и поднятой палкой. Ох, и мчались же мы босиком по щебенистой дороге с воему к хутору!!!. Сам ветер не смог бы догнать нас. Образ этой настоящей бабы-яги долго преследовал нас, и в ту сторону мы больше не ходили...

(На этом этот дневник мамы обрывается... Бабушка умерла на следующий день после последней записи мамы в дневнике - 2 ноября 1974 года. Мама ушла из жизни через три с половиной года - 9 мая 1978 года... Ей было 67 лет... )

Левицкий Вениамин Николаевич, Прерванный дневник…
(Дневник мамы):

Бывала я и в аристократических домах, в которых мама занималась с детьми моего или старшего возраста (например, в доме Алкалаевых).
Но больше всего я любила бывать у Жени Фоман (его настоящая фамилия Крафт).
Семья Фоман имела прелестную дачу в виде маленького замка с круглой башней.
(Тогда мне эта дача казалась огромной, а теперь поражает своими небольшими размерами). Жене было лет 8-10. Он был единственным наследником «шоколадных королей» Крафт, живущих во Франции. Семья Фоман жила обычно в Петербурге, в Гаграх же была их летняя резиденция. На даче мне запомнилась полукруглая розовая гостиная, вся утопавшая в коврах, цветах, каких-то необыкновенных кушетках. Позади их дачи стоял большой 2-этажный дом для прислуги, конюхов и др. Меня приглашали на дачу к Фоман и на рождественские ёлки, и на другие праздники. Жозефина Мартыновна Фоман, дама уже в годах, очень полная, вся в кружевах, всегда очень нарядная, была воспитательницей Жени. Как-то она мне подарила ручные часики ромбической формы с чёрным эмалевым циферблатом и золотыми цифрами на нём.
Мама спрятала их и не давала носить до окончания школы. Мне было 16 лет, когда я впервые надела их на руку. Поносила месяц или два, и... у меня их украли прямо из дому: я мыла полы, сняла часики, повесила их на гвоздик, где они висели все 10 лет до этого. Вымыла во дворе под краном тряпку, прихожу, чтобы их надеть - а их и след простыл. Подозревали абхазца Георгия, который в то время жил в нашем доме рядом с нами. А дверь в наши комнаты была нараспашку - у нас никогда ничего не пропадало, воровства в Гаграх не было.

Одаривала меня Жозефина Мартыновна и ёлочными игрушками, и куклами, и шоколадом. Меня всегда поражал наряд Жени Фомана: бархатный костюмчик с гипюровым воротничком, пальто с какими-то пелеринами. До революции ему присылали все вещи из Парижа. Революция и загнала семейство Фоман в Гагры. Нам разрешали играть у них в садике перед домами. А я иногда умудрялась утаскивать Женю в парк (ему было уже лет 7-8), где мы играли «в погуча»: ставили пустую железную банку и сбивали её камнями. Щёки у него разгорались, глаза блестели - он становился настоящим мальчишкой. А дома был вял и застенчив. Однажды на этого мальчика было совершено покушение: его хотели выкрасть, чтобы потом получить за него из Франции большой выкуп. Но Женя спрятался между кроватью и стенкой, его всюду искали, но не нашли. (Время было смутное. Кто только не побывал в Гаграх в 18-19-20 годы!!!). Вскоре после этого случая, в 1919 году, за ним специально из Франции прибыл миноносец, и его вместе с Жозефиной Мартыновной увезли в Париж. На прощанье Жозефина Мартыновна подарила маме великолепный платиновый гарнитур (серьги и кольцо), усыпанные бриллиантами. Так интересно было бы знать, как сложилась судьба этого тоненького, хрупкого, необыкновенно красивого мальчика Жени Фомана? Жив ли он ещё?

Дача известного кондитера В. Фомана в Сестрорецке.

Удостоверение, выданное Вильгельму Фёдоровичу Фоману на возведение строений на участке земли в С.-Петербургском уезде в 3-м стане, Сестрорецк, угол Авенариуссовской улицы (совр. ул. М. Горького) и Железнодорожной улицы (совр. ул. Андреева), №73 от 16 октября 1912 г.:

«СПб Земская управа, не входя в обсуждение прав носителя на владение землёй и соображаясь исключительно с требованиями пожарного и строительного Уставов, сим удостоверяет, что к возведению на нижеозначенном участке земли построек, показанных на прилагаемом при сем плане, препятствий не встречается, при непременном соблюдении припечатанных на обороте настоящего удостоверения обязательных постановлений по Строительной части СПб уезда».
Звание – германский подданный, фамилия – Фоман, имя и отчество – Вильгельм Фёдорович, участок – 3-й стан, с. Сестрорецк, Канонирские дачные участки, угол Авенариуссовской и Железнодорожной улиц, дом №73.

«Постройки: литеры g, e, i деревянные одноэтажные постройки к существующему дому лит. А, при условии, что заштрихованные части строения по фасаду его, выходящие на Железнодорожную улицу, были снесены до приступа к строительным работам согласно прошению.
Примечания к плану:

Лит. А – деревянное 2-х этажное здание, назначенное к ремонту,
Лит. В – деревянное 2-х этажное здание,
Лит. С – деревянные 2-х этажные службы».

Постройки на участке не сохранились. По современному адресу ул. Андреева, 8А располагается современное здание кафе "Фортуна".

В адресных указателях «Весь Петербург» имя Фомана связано с шоколадной фабрикой «I. Крафт». Она существовала с 1868 г. и была названа по имени основателя (Иосиф Маркович Крафт скончался 8.01.1884 г. на 62-м году жизни, был похоронен на Митрофаньевском кладбище). Владелицей фабрики стала его вдова, купчиха 1-й гильдии Анна Петровна Крафт. Фабрика находилась на углу Итальянской и Садовой, 10/5. В 1900/1901 г. г. на страницах справочника появились купец Иосиф Иосифович Крафт и его брат Евгений Иосифович, сыновья(?) Анны Петровны. В 1902 г. она умирает, и владельцем фабрики становится купец Иосиф Иосифович Крафт; домом же на Итальянской, 10 он владел совместно с братом. Но уже с 1904 по 1907 год один Евгений Иосифович представляет фабрику на страницах справочника. Затем во владение фабрикой и домом на Итальянской вступили «Крафт Е. I. наследники», при этом управляющей домом названа Радович Юзефа Мартиновна. С 1911 г. она уже владелица дома и фабрики. Можно предположить, что она была родственницей Крафтов.

Вильгельм Фёдорович Фоман также был связан с «кондитерским миром»: владел булочной, кофейной и кондитерской. Проживал на Морской, 13/3, в собственности были дома по Ломанской, 11 и Надеждинской (впоследствии переименованной в Холмогорскую), 16, 18 и 52 (на Крестовском о-ве).

Всё изменилось для него в 1911 г., когда Юзефа Мартиновна Радович стала Юзефой Мартиновной Фоман. Именно тогда Вильгельм Фоман вступил в права аренды на участки в Сестрорецке. На участке №73 была открыта Французская кондитерская и кофейная, вывеска которой хорошо видна на старых фотографиях.

Кроме участка №73, Вильгельм Федорович Фоман арендовал с 1911 г. также участок №51 Канонирских дач и участок №10 в Заречной дачной местности в Сестрорецке. У него был также в собственности участок №8-15 «Маннистё» в Терийоках (Великое Княжество Финляндское) площадью 1, 161 га.

В октябре 1914 года Фоман лишился прав аренды в Сестрорецке как подданный государства, находящегося в состоянии войны с Россией (Фоман принял российское подданство лишь в 1914 г., с началом войны, но это не помогло). Тогда же он лишился собственности в Терийоках, и в 1927 г. этот участок был национализирован Финляндией, как выморочный.

Фоманы остались в Петрограде и попытались в годы НЭПа взять в аренду свою бывшую фабрику. В ЦГИА СПб находится послереволюционный фонд Р-1663 фабрики «I. Крафт». Согласно описанию, «шоколадная фабрика Крафта (владелец - наследник В. Ф. Фоман), существовавшая с 1868 г., постановлением секции пищевых и вкусовых веществ СНХ СР от 11 октября 1918 г. конфискована, передана в ведение секции пищевых и вкусовых веществ СНХ СР (с февраля 1920 г. - ПСНХ) оборудование (материалы) переведены на центральные государственные конфетно-шоколадные фабрики. С марта 1919 г. фабрика в подчинении Петрокондитера (ф. Р- 1201), с 1921 г. - Пищетреста (с 1924 г. - Ленпищетрест) (ф. Р- 1820). В том же году сдана на 6 лет в аренду Фоману, Огаркову, Сальману, Шувалову и переименована в шоколадную фабрику «Десерт». Ликвидирована 18 декабря 1926 г. в связи с несостоятельностью арендаторов. Ликвидационная комиссия работала по 1927 г.»

Видимо, после революции несколько бывших владельцев и/или мастеров шоколадных фабрик взяли в аренду фабрику «И. Крафт». Во всяком случае, Шувалов, скорее всего, относится к бывшему АО «В. Шувалова сыновья». В адресном указателе «Весь Ленинград на 1925 год» арендатором фабрики «Дессерт» значится Фоман Филипп Васильевич, проживавший по 11-й Красноармейской, 6 (в 1913 году инженер-технолог Филипп Вильгельмович Фоман проживал по Ломанской, 11). Фоман Жозефина Мартиновна до 1926/1927 года здравствовала и проживала по Воинова, 9.

Для В. Ф. Фомана брак с Юзефой Мартиновной был вторым, поскольку к 1912 году у него уже были дети. Сын Василий Васильевич, который учился в юнкерском училище, ему В. Ф. Фоман хотел передать половину участка №51, но не сложилось. Второй сын – Филипп Васильевич (Вильгельмович), инженер-технолог, проживал до революции с женой Натальей Александровной на Ломанской, 11 (в доме, принадлежащем отцу). Это он после революции пытался возродить кондитерскую фабрику «Дессерт», взяв ее в аренду. После признания несостоятельности и ликвидации фабрики работал инженером (Трест Ленкомтранс, артель «Автопром»). Последнее упоминание о нем на страницах «Всего Ленинграда» относится к 1934 году.

Шоколад «от Крафта» попал на страницы трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: «Маруся любила шоколад, который муж привозил ей от Крафта…»

Справку подготовила Е.М. Травина, 16.05.2018 г.
Источник: ЦГИА СПб фонд 224, оп. 3, д. 5166.

Из ЯндексАрхива:

Смоленское Лютеранское кладбище:

Фелюжный дом и фелюги.
Левицкий Вениамин Николаевич, Прерванный дневник…
(Дневник мамы):

…Недалеко от крепости, в самом начале парка, стоял т.н. «Фелюжный дом» (ныне там курортная поликлиника). В нижнем этаже не было передней стены - там стояли фелюги, большие рыбацкие лодки, сушились сети.…

Вид с моря на Старые Гагры. На горе, в центре - замок принца Ольденбургского,
на берегу справа - «...Фелюжный дом» (ныне курортная поликлиника)...».
Снимок 1916 года.

Гагра. Gagra. Gagry.

Старые фотографии города и его жителей