Гагра. Gagra. Gagry.

17 августа 1973 года
Советская власть установилась прочно и окончательно. Потекли счастливые дни моего детства. Школу я любила, училась с удовольствием, любила игры, кукол. Любимой моей подругой была Ольга Спальвинг, хоть мы и очень часто ссорились с ней. В Гаграх за Приморской гостиницей рос инжир – «дерево мира», как мы с Ольгой его называли. После каждой ссоры, чтобы окончательно помириться, мы обязались залезать на него, и там восстанавливался мир. Это условие мы свято чтили.
Однажды я так упала со стены крепости, что пробила острым камнем себе затылок в сантиметре от мозжечка. До сих пор у меня шрам на затылке. Второй глубочайший шрам у меня - на указательном пальце правой руки. Это в шестилетнем возрасте мы играли в прятки, и я «застучалась» о треснувшую зеркальную дверь нашего коридора. Палец зашивали. И ещё два шрама моего «боевого детства»: на сгибе у локтя правой руки - укусила собака семьи Чаговадзе, когда я полезла под дом, где жили  её щенята, и ещё небольшой шрам на среднем пальце левой руки – «жала» серпом пшеницу на Верхнем хуторе, когда мы гостили у родителей моей подруги Тани Де-Симан (об этом расскажу позже). Это были первые сжатые мною колосья – больше в жизни не жала. Мне тогда было 14 лет.
Летом босые, загорелые мы были предоставлены самим себе. Попив наскоро чай, убегали с подружками «на море». Никогда мама не сопровождала нас. Никогда никакой завтрак с собой не брали. Купались, пока не посинеем. Затем окапываемся горячим песком, чтоб согреться. На солнце делались лиловыми от загара (без шапочек и косыночек). Помню, как-то, часа в два, проголодавшись, идём домой. Видим – настречу идут купаться другие подружки, зовут нас. Мы, не долго думая, поворачиваем с ними и ещё до 4-5 часов ныряем с мола, купаемся, плаваем, играем на берегу. И никогда мама не потревожится: что со мной, не утонула ли, да и как можно целыми днями быть на солнце без пищи.
Вечером собирались на «полянке» внутри крепости. Большим событием было кино. На этой поляне натягивалось полотно и показывались бесплатно «картины». Особенно запомнилась цветная картина «Красное привидение» (да, да! – цветная! её всю раскрашивали вручную). Не помню, сидели ли взрослые, и кто приносил им скамейки и стулья. Мы усаживались «по-турецки» на траве в первом ряду. Позднее мы «зайцами» пробирались в кино, которое показывали в помещении (теперь в этом помещении столовая санатория), и смотрели почти все картины.
   В парке у нас было «птичье кладбище».
Любили осенью шуршать опавшими платановыми листьями в алллеях парка. По реке Жоэквара пускали «кораблики» (железные коробки) с куклами – они совершали «кругосветные путешествия». Обгладывали дикий виноград, шиповник, инжир, очень любили красную алычу – огромное раскидистое дерево густо было увешано тёмно-красными сочными вкусными плодами. Ветер натрушивал нам алычу в огромном количестве.
Рано пристрастилась к чтению. В 12 лет я прочла уже всего Жюль Верна, Луи Жакомо. Тогда же познакомилась и полюбила на всю жизнь Шекспира. А было это так. У нас, как и у всех учителей, был огород. Располагался он за садоводством (там, где теперь морская водолечебница и бараки). Сажали мы редиску, лук, морковь, огурцы, тыкву. В конце огорода была рощица из шелковичных деревьев. Я достала где-то том Шекспира, нарвала с нашей грядки моркови, вымыла её и разлеглась на траве под деревьями. (Мы все по очереди караулили огород – время было голодное). И начала читать «Ромео и Джульетту». Я так увлеклась необыкновенными стихами и необыкновенной жизнью, что забыла и про морковь, и про всё на свете. В огород забрались козы и обглодали многие огуречные плети, потоптали морковь и другую зелень. И как на зло – на других участках, не наших. Мне здорово попало! И маме пришлость выслушать много неприятных разговоров и упрёков.
Осенью 1923 года я сильно заболела тропической малярией. Пошла на море собирать щепки – море выбрасывало большое количество разной величины щепки (а то и целые деревья). Щепки были белые, обкатанные волнами, высушенные волнами. Ходила я обычно с подругами. А тут почему-то пошла одна. Собрала целую корзину.  И вдруг меня стало сильно трясти. Холод пробирал до костей. Я села под куст (это было в парке, тогда никакой каменной стенки не было) и сжалась в комочек, чтоб согреться... И больше ничего не помню. Оказывается, меня кто-то нашёл. Я вся была в сильнейшем жару. И принёс меня домой. А в это время в парк редко заходили взрослые люди, он был пустынным
Через день у меня были сильнейшие приступы. Температура – свыше 40-41 градуса. Я бредила. Иногда прихожу в себя, а Тамара в сумерках нацепит на себя белую простыню, станет в ногах  и начинает завывать, вытянув руки. Я – опять в беспамятство. А ведь ей было 16 лет! На другой день у меня такая слабость, что рукой шевельнуть не могу.
Лечили меня хинином. Выкарабкалась. Потом долго ещё ходила  в малярийный пункт (помещался во дворце). Там мне давали пить хину. Ужасная горечь!
Это было в сентябре. А в октябре  (или ноябре, не помню), когда поспевали наши вкуснейшие каштаны, я второй раз в жизни испытала большое горе...
 
23 августа 1973 года
Но прежде, чем рассказать о моём горе, я хочу вернуться несколько назад и написать о моём первом путешествии. В 1921 году, летом (мне было 10 лет), когда утвердилась советская власть, учителей Гагринского реального училища направили в Сухум на учёбу по новым программам и методикам. Мама отказывалась ехать, т.к. у неё двое детей, и не на кого было их оставить. Но маме сказали, что детей она может взять с собой, а если не поедет, то её лишат места. Как-то утром большая группа  людей с баулами, чемоданами, корзинами и портпледами погрузилась на изящное парусное судно (двухмачтовое) «Вронди». Разместились мы прямо на палубе. Переход должен был занять около 12 часов – до Сухума всего 100 километров.
Всё было в диковинку нам: и белые крылатые паруса, и чёткие команды капитана, и шум воды, стремительно летящей от носа судна. Мы перегибались через перила, было очень интересно и радостно смотреть на изумрудные струи с белой окаёмкой пены, разбегающиеся по бортам судна. И еда казалась особенно вкусной, и чайки - восхитительными. Радость распирала грудь, только не находила выражения. И вдруг порывы ветра принесли какое-то волнение. Волны стали вздыматься выше. Команда засуетилась. Стали опускать паруса. Разыгрался шторм. Все взрослые и дети  слегли – всем стало дурно. Судно страшно качало и бросало, как игрушку – что-то стряслось с рулевым управлением. Только меня и  Тамару не укачало. Я бегала по палубе в каком-то диком восторге, попадалась под ноги матросам, меня ругали и прогоняли. Между прочим, и потом, всю жизнь, когда я попадала в шторм на больших и малых пароходах, в автомобиле на крутых виражах Кавказских дорог, в самолёте – меня никогда не укачивало.
Вместо полусуток нас носило и трепало по морю трое суток. Наконец шторм утих, что-то там исправили, и мы в чёрную бархатную ночь с огромным звёздным небом пришли в Сухум. Отвозили нас с судна на больших весловых фелюгах. Пристань встретила нарядными огнями. Меня очень мучило, что мама привязала ночной горшок прямо к корзине, которую я несла, ничем не прикрыв его. Он бил меня по ногам, но больше всего меня терзал стыд, хотя и была ночь, и народу на улицах почти не было.
Долго шли мы куда-то. Наконец пришли  к большому жёлтому зданию. Это была школа, бывшая женская гимназия. Все разместились в классах, где стояли железные кровати с матрацами, набитыми сеном. Около кроватей стояли  тумбочки. Все так вымотались, устали, что не стали ни мыться, ни есть - повалились спать. И на другое утро мы встали очень поздно. Мама уже сходила на базар и принесла в глиняных кувшинах чудесное топлёное заквашенное молоко (на Украине его называют «ряженкой»). Такой прелести у нас в Гаграх не было. Мы позавтракали этим молоком с хлебом и спустились в сад. Позднее мы стали знакомиться с окрестными улицами. Всё было ново и интересно. Я никогда не бывала в настоящем городе. Мне казался он огромным и таинственным.
Однажды, спускаясь по лестнице, я услышала игру на рояле. Я открыла дверь и увидела большой зал, в углу – рояль, за роялем сидела молодая девушка в ореоле белокурых волос и играла в одиночестве. Она подняла глаза, увидела  меня и подозвала к себе. Я была страшно застенчива, но тут не убежала, а подошла к ней. Всё в ней было прекрасно: и весёлые голубые глаза, и миловидное очень белое с лёгким румянцем лицо (а мы все были загорелые, смуглые), и пушистые белокурые волосы, подобранные голубой лентой, и мягкая, ласковая улыбка.
«Ты хочешь послушать музыку?» - спросила она меня. –«Хочу». –«Садись вот сюда ... А как тебя зовут?» - «Женя. А вас?» - «Маня. Я живу здесь. Если хочешь, приходи всегда, когда я играю». И она заиграла опять. Какую-то лёгкую, мелодичную пьесу. Я сидела как зачарованная. Даже, может быть, не столько музыкой, сколько самой исполнительницей. Мне казалась она сказочной принцессой. Так мы сдружились с ней. Ей было 16 лет. Она была приёмной дочерью начальницы гимназии Юлии Леонардовны.
Мы часто гуляли с ней по огромной поляне за стенами их сада (ныне там сквер перед Домом правительства), сидели на ступеньках их дома, стоявшего обособленно. Фамилия её была Гольцева. Она рассказывала мне интереснейшие истории, читала книги. До сих пор удивляюсь, что могло привлекать 16-летнюю девушку  в 10-летней девчонке. Сестра никогда не удостаивала меня беседой, маме было не до нас – вечно она была занята уроками. Никто со мной так хорошо не говорил, не проявлял ко мне столько внимания и ласки, как Маня Гольцева. И я полюбила её всем сердцем. Самым чудесным для меня в этой поездке была дружба с Маней Гольцевой.
Второе, что потрясло мою душу, – театр. Я уже говорила, что сама с 6-ти летнего возраста читала стихи со сцены, танцевала, видела много любительских спектаклей. Но в настоящем театре никогда не была. И вот свершилось. Театр... Всё казалось мне в нём грандиозным и волшебным, начиная  с самого здания и кончая спектаклем, игрой актёров. Но я не воспринимала её, как игру. А всё было жизнью, новой, неизведанной, заманчивой. Первым спектаклем был «Трильби». Я была потрясена до глубины души в самом полном смысле этого слова. Я долго, долго потом по ночам вскакивала с криком – на меня глядели в упор огненно-чёрные глаза гипнотизёра Свенчалли.
Второй вещью, увиденной мной на сцене этого театра, были «Вешние воды» по Тургеневу. Я тоже плакала и переживала, восторг теснил мою грудь, но «Трильби» оставила самый неизгладимый след в моей душе на всю жизнь.
Но... всё в жизни проходит! Прошли и эти чудесные месяцы нашей жизни в Сухуме. И весь наш «цыганский табор» уже без всяких приключений вернулся на большом трёхмачтовом парусном судне  «Норд» в Гагры.
 
13 октября 1973 года
Октябрь... Серенький осенний день. Я нахожусь в Институте геронтологии, в Пуще-Водице. Клиника скорей похожа на санаторий. Двухместная палата со всеми удобствами. Балкон-лоджия. Клиника находится в лесопарке. Три недели стояли изумительные золотые дни. Небо совершенно итальянское, ультрамариновое, чистоты необыкновенной. Гамма красок в лесу потрясающей красоты. От лилового, багрового, пламенно-красного до всех оттенков золотистого, жёлтого, лимонного. И ещё много зелени, включая изумрудную траву. Здеь хорошо дышится. Сердцу стало лучше. Но ноге и руке – пока нет. Обещают улучшение, но я здесь три недели, а улучшения пока нет.
Сегодня первый день пасмурный, утром был дождь, самое скверное – сильный холодный ветер...
Итак, второе в жизни горе. 1923 год. Осень. Осень в Гаграх – почти лето. Мы ходили в горы за каштанами. Кто это мы – не помню. Но, во всяком случае, я не одна ходила. Тамара оставалась дома. Прихожу с полным рюкзаком каштанов – встречает меня в коридоре Приморской гостиницы сестра и говорит: «Женя, есть две новости, плохая и хорошая. Какую тебе сказать первой?» - «Говори плохую, а хорошая сгладит впечатление от первой». – «Мама вышла замуж за Георгия Всеволодовича Сахарова». - «Ах!...», - и я села на рюкзак с каштанами, как будто тяжёлой дубиной оглушили меня. Георгий Всеволодивич Сахаров – учитель естествознания, все 10 лет, что мама была вдовой, ухаживал за ней. Я была  с ним в хороших отношениях, учила у него в комнате уроки, принимала угощения. Но я совершенно не была в курсе дела маминых взаимоотношений с Георгием Всеволодовичем. И вдруг – замуж!!! Меня это событие буквально сразило...
«Вторая новость хорошая, - продолжала сестра Тамара, - мамин брат, дядя Витя, прислал посылку, в ней – отрез на платье, белый репс. И шоколад...». Но я уже ничего не воспринимала больше, слова пролетали, не задевая меня (между прочим, брат мамы дядя Витя был моим крёстным).  Я молча встала, не заходя домой, ушла. До этого я была страшно голодна, устала, всё думала, что приду домой, хорошо поем и  лягу отдыхать. А тут я уже не испытывала ни голода, ни  усталости.

На одной половине – две «наши» комнаты: спальня, выходящая окнами на железнодорожную насыпь, и гостиная – проходная комната, черёз неё можно было попасть на другую половину дома... (Железной дороги тогда ещё не было, была только насыпь для неё. В 1913-1914 году железную доргу должна была построить французская концессия, но помешала 1-я мировая война. Были пробиты туннели, насыпано железнодорожное полотно – и на этом всё закончилось. Железную дорогу построили уже в 1941 году, когда появилась необходимость срочно связать Сочи с Сухуми).
(Строительство железной дороги, соединяющей Сочи с Сухуми и проходящей через Гагры, происходило уже при мне в конце 1941 года во время Великой Отечественной войны (я жил с мамой в Гаграх у бабушки и дедушки с 1935 года). Помню, как из-за постоянных оползней поезда шли очень медленно, поездка в Сухуми занимала не меньше времени, чем в случае, описанном ранее мамой. По этой дороге шли воинские эшелоны на фронт, который летом 1942 года проходил в 150 километрах от Гагр в районе Туапсе, а в обратном направлении шли поезда с ранеными. В Гаграх в санатории имени Челюскинцев в начале войны был военно-морской госпиталь (с 1942 года – военный эвакогоспиталь). Раненых выгружали из вагонов прямо напротив госпиталя. Вспоминаю, что и мы, дети, живущие рядом с госпиталем, принимали в этом участие. В госпитале работала заведующей аптекой мамина сестра, тётя Тамара, которая вместе со своей дочерью, моей двоюродной сестрой Ириной, эвакуировались из блокадного Ленинграда (Ирина приехала в Гагры 21 июня 1941 года погостить у бабушки и... осталась до 1946 года).

 
Вспоминаю, как, кажется в конце 1941 года, мы провожали моряков, вылечившихся в военно-морском госпитале и направлявшихся снова на фронт в Севастополь. Через некоторое время мы узнали, что  транспортное судно, на котором они плыли из Туапсе, был потоплен немецкими самолётами, и все они погибли... )
Две комнаты заняли Георгий Всеволодович с мамой. В одной из них был кабинет Г.В., очень скромно обставленный. Налево от двери стоял книжный шкаф, далее было окно, и за ним у стены – письменный стол, к которому никому не разрешалось подходить (даже вытирать пыль с него). На столе стояли разные письменные принадлежности: хрустальный чернильный прибор, две хрустальные вазы (всегда с цветами), искусно сделанная из металла ящерица – подставка для ручки, суконная чёрная «перовытиралка», вышитая его сестрой, настольная высокая лампа с зелёным стеклянным абажуром, стопка каких-то книг, а с противоположной стороны стола – что-то вроде картотеки в металлической оправе, и в рамочке – небольшой портрет священника, отца Г.В. У стола – деревянное кресло с подушкой на нём. На стене над письменным столом в рамочках – многочисленные  фотографии его близких – сестёр и  племянницы, живших в Латвии в городе Екабпилсе (тогда Якобштадт). Затем – столик, дверь в их спальню. Около двери – голландская печь.
Мамина спальня была довольно большой комнатой. В спальне стояла кровать под белоснежным пикейным покрывалом, на стене над кроватью висел красивый большой ковёр в красных тонах. Огромное окно. У окна – стол, далее – шкаф для одежды и дверь в маленький коридорчик с темно-зелёными шерстяными драпировками, подтянутыми шнурами. (В глубине коридорчика  - дверь в кухню, в которой была русская печь, позволявшая маме выпекать великолепные куличи и запекать целые окорока. В коридорчике – окно, на подоконнике которого мы готовили еду на керосинке - мама боялась примусов).
Из коридорчика дверь вела в гостиную. В гостиной сразу направо от двери стояла бамбуковая этажерка с разными безделушками, цветочными горшками, в которых росли «сплетни», - зелёные вьющиеся растения, - и огромная раковина. Её я очень любила: если прислонить к уху, можно было услышать шум океана. По обе стороны от этажерки – высокие чёрные лакированные столики на 3-х ножках. На них в горшках – тоже «сплетни». В гостиной ещё стояла плита, которой мы не пользовались. Она была покрыта светло-салатного цвета скатертью и заменяла нам туалетный столик. Над ним – зеркало, фотографии в рамках и картина в раме из рюшек: мальчик, льющий на себя воду из губки. У глухой стены – печь-голландка. Перед ней – чёрный лакированный столик, покрытый вышитой салфеткой. На нём – семейный большой фотоальбом. За печкой – буфет. У стены, противоположной входной двери в спальню, стоял стол, накрытый зелёной плюшевой скатертью. Над ним – изумительная большая литография картины неизвестного художника, на которой изображена Мадонна с младенцем – Христом. Вся в кремовых и коричневых тонах в красивой раме цвета слоновой кости с позолотой. За всю свою жизнь я так и не смогла узнать, кто был автором этой картины. Ни в Эрмитаже, ни в Московском музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина, ни  в книгах по искусству – нигде я не встречала подобной картины. Но, я уверена,  она не могла быть создана посредственным художником. Очень многим она напоминала работы Рафаэля. Особенно младенец – копия младенца Сикстинской Мадонны.
Справа от стола – тумбочка,  на ней – граммофон, как тогда называли этот проигрывающий аппарат, но без трубы. Был он какой-то английской фирмы. Слева – тумбочка и на ней шкафчик, в котором стояли наши с Тамарой книги, учебники. Затем – окно с цветами и пальмами в горшочках. Перед окном – маленький чёрный лакированный столик. Далее – кушетка. Огромный ковёр, до потолка, покрывал и кушетку, и опускался до пола. А сверху этого ковра на кушетке  лежал другой узкий ковёр зелёных тонов. По бокам – вышитые длинные подушки. У кушетки – второй стол, покрытый тёмно-красной плюшевой скатертью. Над столом – люстра с тремя «тюльпанчиками». Потом – ещё одно окно, на его подоконнике - тоже цветы и пальмы в горшках. Перед окном – чёрный лакированный столик, рядом – тумбочка со швейной машиной под чехлом.
В гостиной на всех окнах – красивые тюлевые занавески. Когда я мысленно вновь возвращаюсь к нашей гостиной, то прежде всего вижу открытые окна и вздувшиеся от морского бриза эти лёгкие занавески. За окнами – ярко-голубое небо и вдали – темно-синее море. Хоть и не очень «вдали» - достаточно было перейти шоссе, пройти через не очень широкую полоску мандаринового сада и – море!
Наша спальня... Как войдёшь, слева от двери – одна кровать с ковриком над ней. Потом у окна – обеденный стол, покрытый клеёнкой (по большим праздникам – скатертью). Затем – огромный сундук, на котором  я сижу за столом. Второе окно. Далее – вторая кровать напротив первой, у стены. Зимой – железная печурка. Затем – ширма, за ней умывальник с широким фаянсовым тазом,  фаянсовым кувшином для воды, ведро для слива. Шкаф для одежды. Около него – столик для самовара. Вот и вся наша обстановка...
На «маминой» половине дома ещё две небольшие комнаты занимала старая чета актёров: Иван Андреевич и Мария Осиповна, обоим лет по 70-75. У них всегда было много кошек. На нашей с Тамарой половине дома, кроме нас, одну большую комнату занимала учительница немецкого языка Алина Генриховна Великосельская, тётка моей подруги  Ольги Спальвинг…
 
22 апреля 1974 года
С 12 до 18 лет! Какой огромный, насыщенный событиями, мыслями, чувствами отрезок жизни!!! А разве понимала я в то время это? Нет, жизнь казалась только в будущем. Будущее было расцвечено воображением самыми яркими красками...
 

Собрались мы ранним утром у школы. Пошли по железнодорожной насыпи. Утренний холодок вначале здорово пробирал нас, хоть мы были достаточно тепло одеты – поверх платьев на нас были жакеты и вязаные кофточки.  Но быстрая, размеренная ходьба согрела нас, разрумянила наши щёки. Когда нам по пути попадались абхазские и армянские селения, мы просили у жителей попить воды. Все охотно выносили нам воду и угощали фруктами. Солнце поднималось всё выше и выше, а мы с песнями и хорошим настроением шагали всё дальше и дальше. И как-то не чувствовали усталости. Наконец подошли к быстрой чистейшей горной реке Бзыби. Там мы сделали привал, поели, посидели, и, отдохнувши и набравшись новых сил, на пароме переправились на другой берег. Запомнилась песня «Вот вспыхнуло утро...», которую пели какие-то русские женщины, вместе с нами переправляющиеся на этом же пароме. Песня была знакомая, но рассмешила нас фраза: «Не глядя на жертву, сам смотрит в окно...». Мы с моей подругой Ольгой (она тоже с нами ходила) прыснули от смеха и долго не могли  успокоиться.
На другой стороне нас сразу же охватило чувство таинственности и необычности. Мы попали в самшитовый лес. Самшит, конечно, не был для нас новинкой – он рос и у нас в горах, но тут был сплошной лес из самшита, причём очень высокого. Не кустарник, а целые деревья. Последнюю часть пути перед рекой Бзыбью мы шли под палящими лучами солнца, а тут – прохлада, тишина, какое-то колдовское очарование. Мы все притихли. И опять – шли  и шли. Вдруг что-то зашумело, зашуршало в кустах и... на дорогу вышел чёрный дикий кабан. Мы все опешили от неожиданности и остановились. Он остановился тоже, поглядел на нас маленькими острыми глазками, сверкнул белыми клыками и, не торопясь, перешёл дорогу, скрылся в чаще. Вот разговоров после этого было!!! Настоящий дикий кабан! Мы почувствовали себя путешественниками где-то в Южной Америке или Африке, героями Майн-Рида. Но шагу прибавили...
Вскоре мы вышли  к озеру Инквит, полюбовались им, его ширью и потопали дальше. Уже перед заходом солнца мы подошли к стенам монастыря (в то время, в 1925 году, на Пицунде ещё существовал действующий монастырь). Нас всех разместили в трапезной на полу. Мы понатащили сена, помылись во дворе под краном, я не помню, что мы ели и ели ли вообще. Почувствовали страшную усталость, повалились в сено, накрылись своими пожитками и мигом уснули. В 2 часа ночи вдруг раздалось какое-то пение. Во дворе. Я тихонечко встала и выглянула в окно: длинной цепочкой шли монахи в чёрной одежде. Все несли зажжённые свечи и пели какие-то псалмы. Направлялись  они к собору, который стоял посредине двора. Всё это было чем-то нереальным, но очень интересным.
На другой день мы были  в знаменитой реликтовой сосновой роще. Осмотрели и сады монастыря, побывали в соборе. На третий день – на телегах поехали домой. Почему обратно не пешком – не знаю.
Три или четыре года тому назад я была в последний раз в Пицунде. Собор стоит одинокий, запущенный. В нём – что-то вроде музея, но настолько всё запущено, что просто обидно. Внутри - одна огромная икона Божьей Матери с младенцем, усыпанная жемчугом, какое-то старинное оружие. И всё. На берегу – курорт-пансионат: шесть огромных 14-этажных зданий. Чтоб не погибли сосны, корпуса зданий поставили на значительном расстоянии друг от друга. Мы поднимались на крышу одного из корпусов – вид потрясающий! И на море, и на сосны. Давно уже нет ни самшитового леса, ни озера Инкит. Вместо него – плантации герани. Ушла первозданность: люди, машины, дома –коробки... Только ещё в сосновой роще хорошо, если зайти в неё поглубже. Но, говорят, и она погибает.
 
 
 
 

 
(Мама не пишет, что большую часть сосновой рощи занимали т.н. «госдачи» для первых руководителей страны и Грузии (одно время это было любимым местом отдыха Н.С.Хрущева, первого секретаря Политбюро ЦК КПСС в конце 1950 – начале 1960-х годов). Не пишет и о том, что ошибка при строительстве этого курорта, связанная с выемкой гравия на берегу моря, использованного при возведении корпусов пансионата «Пицунда», привела к тому, что во время одного из сильнейших штормов были разрушены защитные стенки, морская вода залила первые этажи двух корпусов, расположенных ближе всех к морю. А роща действительно погибает. Последний раз я был на Пицунде в декабре 1991 года, когда великая страна СССР уже развалилась на 15 частей (Пицунда перестала быть в союзном подчинении, стала частью Грузии и непризнанной республики Абхазии). Побывал тогда же и в Гаграх. Впечатление – то же, что у мамы в 1971 году, только всё стало ещё ужаснее, хотя запущение только начиналось... Не верю и сегодняшним рекламным буклетам, говорящим о возрождении этих удивительных родных мест, с которыми связаны не только мамины, но и мои воспоминания...)
Когда мы учились в 7-ом классе, нам назначили нового математика - Василия Степановича Боженко. Он стал и нашим классным наставником. Высокий, стройный, очень красивый, с удивительно доброй улыбкой, с весёлыми карими глазами (с лукавинкой), он покорил всех нас. Весь класс, и девочки, и  мальчики были просто влюблены в него. Ему было 28 лет. Его я знала с самого раннего детства, т .к. семья Боженко была очень дружна с нашей семьёй, но как преподавателя узнала впервые только когда перешла в 7-й класс. И вдруг мы все (за малым исключением) полюбили математику. Алгебра, геометрия, тригонометрия стали  моими любимыми предметами наравне с литературой и географией.
 
27 мая 1974 года
Что за май? Холод и дождь. И это тогда, когда цветут каштаны. Когда пламенеют площади от тюльпанов, когда такая изумрудная зелень, сверкающая на солнце! И этого солнца только и было 2-3 дня, да редкие просветы его сквозь тучи. Темно, мрачно... Разве это весна, о которой столько пишется, которая так радует сердце!?
Когда я была в 8 классе, в нашей школе обосновался Абхазский детский дом (Абдетдом), о котором я уже упоминала. Там были совершенно взрослые ребята, но все они учились в меньших классах, т.к. не очень хорошо знали русский язык. Кто-то в кого-то был влюблён (как мы говорили – «нравился»). Танюша моментально влюбилась в Шамиля Когония (она вообще была очень влюбчива), хотя ей давно нравился Борис Бондаренко. Но тут – экзотика! Мальчик был красив, ему было лет 17, учился двумя классами ниже. Борис был оскорблён. Чуть не началось побоище между нашими мальчишками и пришлыми. Назначили драку в парке вечером. Не помню, почему, но она так и не состоялась.
Мне понравился шустрый мальчишка Шукри Хонелия. Я была очарована его изумительным спортивным артистизмом на турнике. Но когда он прислал мне через одного мальчишку платок, значок Ленина и записку с объяснением в любви, то я ужасно грубо ответила ему (что мне совершенно не свойственно, и за что я до сих пор краснею от стыда): «Сопляк! Утри свои сопли!», - сказала я ему. Говорят, он плакал, а я при встрече сгорала от  стыда за свой поступок. Мы не здоровались больше никогда. Но как же я могла «снизойти» до него, когда я была в 8-м  классе, а он – в шестом, хотя и был на год старше меня?
Обед нам готовила Татьяна – сторожиха при школе. Мама давала ей продукты. Идя из школы, я должна была забирать обед. (Тамара уже окончила школу и работала деловодом в Морском агентстве в Старых Гаграх). Почему-то большая алюминиевая кастрюля для первого блюда  была такой старой, закопчёной, что я её ничем не могла очистить. Мне нужно было брать с собой эту кастрюлю, а мама брала второе блюдо в хорошую эмалированную кастрюлю. Очень часто мальчишки-детдомовцы стояли у стены, выходящей на железнодорожную насыпь, а мне нужно было проходить около них. Для меня было мучением, если там стоял Шукри, - я стеснялась из-за старой, грязной кастрюли. И вот однажды я решила расправиться с ней. Я взяла её пустую из дома и в нашем садике перед домом острым камнем стала колотить по ней, чтобы продырявить. Но - увы! – сколько я ни била, не могла пробить её. Стало ещё хуже: мне пришлось носить её ещё и с вмятинами, ещё более уродливую. Почему я не ставила её в корзину – не знаю. Однажды я просто забросила её куда-то в ущелье. И тогда была куплена новая кастрюля. (Как я объяснила маме, куда делась старая кастрюля – не помню).
Зато я была очень горда, когда гарцевала на лошади перед взорами мальчишек и особенно, если там стоял Шукри. Муж Алины Генриховны был инженер и работал в каком-то учреждении где-то около селения Бзыби. Он пользовался лошадью этого учреждения, т.к. оно находилось в 20 километрах от  нас. Я очень любила (и люблю) лошадей и собак. Всегда угощала эту лошадь хлебом с солью, когда она возвращалась со своим  хозяином домой. Стала ездить на ней верхом. Она была очень смирная и послушная. Я так привыкла к ней, что уже ездила и рысью, и  галопом. И вот, когда я видела «зрителей», рисовалась неимоверно: пускала лошадь скакать галопом, и лошадь перепрыгивала через глубокие и довольно широкие канавы на насыпи. С ней у меня было всё в порядке. Но однажды к моей подруге – Тане де-Симон- приехал на великолепном чёрном скакуне брат Дмитрий Александрович. Я в это время была у них и попросила Д.А. дать мне немного покататься на лошади, уверяя его, что я отлично езжу  и лажу с лошадьми. Как он согласился, зная нрав своего коня, - ума не приложу. Я поехала в сторону Новых Гагр сначала по шоссе, но тут меня никто не видел, а мне очень хотелось (о, тщеславие!) покрасоваться перед кем-нибудь. Я свернула  на насыпь около школы. О, радость! Там стояло много ребят  и среди них – Шукри. Конь до этого бежал лёгкой, спокойной рысцой. А тут я ударила его ногами в брюхо, посылая в галоп – и он помчался, как ветер. Мысль, что я такая отважная наездница, целиком владела мною. Но когда мы уже приблизились к Новым Гаграм, и я захотела повернуть его обратно – не тут-то было! Он себе мчался и мчался вперёд и не слушался меня. Тут впервые мне стало страшно, но всё же мне удалось повернуть его обратно. Но сбавить ход он не захотел, как бы я сильно ни натягивала поводья, как бы ни уговаривала и ни кричала «тп-р-р-ру!». Приближаемся опять к школе. Я чувствую, что сползаю на живот лошади – ослабла подпруга, а мальчишки – о, ужас! – всё стоят и  стоят у стены. Я схватилась за гриву, а конь такой, что если нагнёшься к луке - он мчится ещё быстрее: конь кубанский, казачий! Ещё бы немного, и я бы очутилась у него под копытами или со всего бешеного размаху ударилась бы о шоссе - и всё! Конец! Но тут помог случай: нам надо было «пролетать» через довольно узкий мост на шоссе через реку Цхерва. Навстречу шёл Алёша Сихарулидзе, Тамарин бывший соученик. Рядом с ним – его дошадь, запряженная в телегу. Он мгновенно оценил обстановку, стал посреди моста, расставил руки и что есть силы что-то гаркнул на своём языке. Мой конь остановился как вкопанный. Алёша едва успел подхватить меня, т.к. я уже готова была сорваться на шоссе. Он отвёл меня в сторону, держа мою лошадь, тщательно закрепил подпругу, хотел пойти со мной, чтобы отвести коня, а свою телегу с лошадью оставить на шоссе, но я уже пришла в себя, от души поблагодарила его. За это время «зрителей» у стены прибавилось. Я взяла свою лошадь за повод и отвела её к хозяину. Мне казалось, что все будут смеяться надо мной, но вышло наоборот – меня сочли очень храброй наездницей. Как бы то ни было, но после этого я не стала ездить верхом даже на моей смирной кобыле.

Левицкий Вениамин Николаевич, Прерванный дневник…
(Дневник мамы):

Бывала я и в аристократических домах, в которых мама занималась с детьми моего или старшего возраста (например, в доме Алкалаевых).
Но больше всего я любила бывать у Жени Фоман (его настоящая фамилия Крафт).
Семья Фоман имела прелестную дачу в виде маленького замка с круглой башней.
(Тогда мне эта дача казалась огромной, а теперь поражает своими небольшими размерами). Жене было лет 8-10. Он был единственным наследником «шоколадных королей» Крафт, живущих во Франции. Семья Фоман жила обычно в Петербурге, в Гаграх же была их летняя резиденция. На даче мне запомнилась полукруглая розовая гостиная, вся утопавшая в коврах, цветах, каких-то необыкновенных кушетках. Позади их дачи стоял большой 2-этажный дом для прислуги, конюхов и др. Меня приглашали на дачу к Фоман и на рождественские ёлки, и на другие праздники. Жозефина Мартыновна Фоман, дама уже в годах, очень полная, вся в кружевах, всегда очень нарядная, была воспитательницей Жени. Как-то она мне подарила ручные часики ромбической формы с чёрным эмалевым циферблатом и золотыми цифрами на нём.
Мама спрятала их и не давала носить до окончания школы. Мне было 16 лет, когда я впервые надела их на руку. Поносила месяц или два, и... у меня их украли прямо из дому: я мыла полы, сняла часики, повесила их на гвоздик, где они висели все 10 лет до этого. Вымыла во дворе под краном тряпку, прихожу, чтобы их надеть - а их и след простыл. Подозревали абхазца Георгия, который в то время жил в нашем доме рядом с нами. А дверь в наши комнаты была нараспашку - у нас никогда ничего не пропадало, воровства в Гаграх не было.

Одаривала меня Жозефина Мартыновна и ёлочными игрушками, и куклами, и шоколадом. Меня всегда поражал наряд Жени Фомана: бархатный костюмчик с гипюровым воротничком, пальто с какими-то пелеринами. До революции ему присылали все вещи из Парижа. Революция и загнала семейство Фоман в Гагры. Нам разрешали играть у них в садике перед домами. А я иногда умудрялась утаскивать Женю в парк (ему было уже лет 7-8), где мы играли «в погуча»: ставили пустую железную банку и сбивали её камнями. Щёки у него разгорались, глаза блестели - он становился настоящим мальчишкой. А дома был вял и застенчив. Однажды на этого мальчика было совершено покушение: его хотели выкрасть, чтобы потом получить за него из Франции большой выкуп. Но Женя спрятался между кроватью и стенкой, его всюду искали, но не нашли. (Время было смутное. Кто только не побывал в Гаграх в 18-19-20 годы!!!). Вскоре после этого случая, в 1919 году, за ним специально из Франции прибыл миноносец, и его вместе с Жозефиной Мартыновной увезли в Париж. На прощанье Жозефина Мартыновна подарила маме великолепный платиновый гарнитур (серьги и кольцо), усыпанные бриллиантами. Так интересно было бы знать, как сложилась судьба этого тоненького, хрупкого, необыкновенно красивого мальчика Жени Фомана? Жив ли он ещё?

Из ЯндексАрхива: