«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

А ночью мне снилось, что море дошло до меня, до кровати, и в глаза мне вошло голубое. Проснулась. Вот и Ундина. Кто-то мне сказал? Ах, тот мой дядя, папин beau-frére , что к дедушке ездил со мной.
Утром началась буря, хлестал дождь и мы восхищались волнами.


_______


Девочки, оденьте белые платья и шляпы, в четыре часа симфонический концерт на Приморском бульваре, там вас будет ждать компания офицеров и два гардемарина. Garder la mer перевели мы. Будьте comme il faut. Это сказала важная родственница, вдова адмирала, tante подруг.
«Сифонический», — поправила Наташенька, самая младшая из нас, большая любительница лимонада, сиропа и зельтерской воды в сифоне. Потому и сифонический.
Пока одевались, все сразу, все четверо, толкаясь перед одним зеркалом, мы недоумевали, что делать нам с двумя гардемаринами и целой кают-компанией (это слово мы прочли сегодня на афише) офицеров.
«Ужасно досадно, что не студенты». — Завязывали мы друг другу банты и, держа в зубах булавки, сквозь зубы шипели: жаль, что не студенты, Мы одевали белые платья, эти первые длинные платья. Чудо хорошо, когда обернешься назад и оборки почти каблуки закрывают собой, а сделать два, три па по лестнице, и шлейф выходит удивительный. Под платьем шуршит шелк голубой, на всю улицу, моря даже не слышно. Сядешь на низенькое кресло или пуф, и юбка веером ложится на полу, и дама важная из зеркала глядит, ты ей скорее улыбаешься, а она тебе в ответ.
Весь шик туалета заключался в том, чтобы косу не заплести до-конца, чтобы бант был широчайший, чтобы шляпа была из белых кружев, с цветами, цвета лент косы и чтобы, самое главное, живот втянуть поглубже, чуть ли не совсем насквозь.
Вот и все.
Но и тут Наташенька-лакомка дает совет: давайте купим халвы, чтобы полный рот, и совсем не дышать, тогда живот...
«Что» ?
«Меньше станет».
«Неправда. Нет, нет. Идем скорей».
Она поражала нас всю дорогу всевозможными своими желаниями.
«Еще рано, пойдем квас холодный с рундука пить».
«Но там солдаты простые».
«Все равно, за копейку с мятой дают».
Нет, нет, идем, а то офицеры наверно пришли, они уже ждут».
«Ну, еще времени у нас целый час», — уверяла Наташа, — «давайте мороженого на тумбе поесть».
«Как на тумбе? Там уличные мальчишки».
«Все равно, на пять копеек целый стакан дают, шоколадного и малинового».
«Хорошо, хорошо, только вечером».
«Можно и в подворотню спрятаться».
«Нет, нет, Наташа, не надо. Ведь это для тебя гардемарина два».
Торопились мы, спорили, ссорились, шляпы поправляли и, наконец, в саду.
Концерт не начался, было рано. Наташенька же свое: «а там эти вафли всем четырем по копейке»...
«Нет, нельзя, молчи, офицеры идут».
Но офицеры еще не пришли, подошли знакомые барышни.
«Пойдем лучше, — говорю я, — ракушки слушать, там в них Средиземное море шумит».
Пошли, и помню я, это было слева, у входа киоск стоит, и много там ракушек-всяких.
Я заслушалась: вот черная эта, это с Черного моря, а это красная из Красного моря, известно, где находится это Красное или Чермное море, евреи его перешли; а вот желтая — это, конечно, Средиземное море, а это уж право не знаю, но чудно шумит.. .
Стоп.
Как вихрь окружили все большие, чужие, важные офицеры морские. Кто-то мне руку из них задержал. Смутилась, но уже хохотали глаза.
Дурак.
Шли к воде. Шлюпки особые сейчас подойдут, сказали они.
Поделились парами, смутилась больше, но смех еще сидел во мне. И вдруг откуда-то издалека мне вспомнился романс, который я когда-то сочинила.
«Хорошоооо, — ни за чтоо, — глаз своииих, — никомууу, — я из них, — ни за чтоо, — не отдааам, — никогдааа» и т. д. .
Я изводила всех в доме моим музыкальным произведением, но, вспомнив его сейчас, я совсем оробела, и не смеялись больше глаза мои.
Молчу. Что делать? Как быть? Большие, чужие, важные офицеры какие, что же с ними говорить? Пояс поправила... Молчу... Опять молчу... Потом посмотрела и вижу: «О, какой красивый»!
Отвернулась, потерялась и горю.
Еще молчу. Если бы ветер мне шляпу сорвал, я б за ней убежала скорей.
А шлюпки особые отчего-то не идут. Жду. Опять молчу.
«Вам нравится Севастополь»? — спросил меня.
«Да».
Посмотрела на него и остановилась. Почему у него в пудре синий подбородок? — Борода у него синяя, вот и все, — поняла я вдруг, и глаза скорей опустила.
Оторвала кружево платка и свернула свой платок.
«Да? Что вам нравится»?
«Море и... (пауза) матросы».
Поднял брови, удивился: «почему матросы»?
Упала и покатилась, убегу, провалилась...
Покраснела, смутилась.
«Купите абрикосы», — татарчонок закричал.
«Матросы, потому, что абрикосы, — так легко их рифмовать».
«Вы поэт»?
Спаслась....
Спаслась....
Не слышу больше ничего. Я вся пылаю. Ветер мне со шляпы ленты рвет и лицо мне закрывает.
Вот мука!
А шлюпки особые все к нам не идут.
«Пойдемте, здесь ветер дует и в море он вас сдует», — говорит он близко, и под руку взял.
«Господи, когда же лодки ваши наконец придут», — говорю я задыхаясь, и глаза слезами наполняются, и руки его не смею оттолкнуть. Отчего?
Пахнет духами, и ласковый, чудный такой.
Ласковый, — говорила няня, — черт. Ласковым прикинется, а посмотришь, рожки и хвост.
Нет, неправда, чудный и не черт.

Наверху стояли большие пушки. Весь горизонт был открыт.
Стреляй, куда хочешь.
С этого места через несколько лет я смотрела и слушала, как офицер Глинский, казненный по делу восстания Брестского полка 1907 год, накануне этого восстания, говорил мне: «чтобы привести пушку старого образца в действие, надо вот сюда, в дырочку вложить пистон».
И брал мою руку и показывал дырочку.
«А если пушка не придет в движение», — спрашивала я его, «то беда?».
«Да, беда».
«Я не хочу беды».
Я не участвовала в восстании. Я только плакала в те дни.
Но это было после, а теперь шумною толпою мы убегали с Братского кладбища. Воды скорей напиться, от солнца спрятаться в тени, есть абрикосы, желтые черешни, на пароходик сесть и весело, смеясь, поплыть назад.
Я-ж не смеялась тогда, не знаю отчего.
______

Поворачиваясь набок, кривился огромный пароход Русского Общества.
Нас провожали все, все без того офицера прекрасного.
Белый китель, синеву подбородка и щек и глаза его серо-воровские я искала в толпе. Их нет.
Взад, вперед, взад, вперед — качка.... и смерть стояла у сердца моего.
Страшно.
Цепи тянутся так долго, бьют затылок. Семь часов качались мы. Взад, вперед, взад, вперед. Стоп. Стук еще и побежали....
Ялта. Я не вижу ничего, цветы одни — пунцовые розы. Мальчишки продают. Море роз.
Я не вижу моря Черного, я на воду не смотрю. Минутка. Мостик и скачок. Земля. Еще шатаюсь, еще вертит меня и розы чайные я по ошибке покупаю. Судьба. Розы желтые, розы чайные, самые отвратительные стали после для меня, а теперь я приложила их к моим пылающим щекам и их росинки, как слезинки, остались на моем лице.
Одна.
Пальто застегнуто, платок на голове, на палубе сижу.
Едем.
Море — сказка.
Море засыпало, восьмой час.
«А если едет он со мной?», — вспоминаю я того.
Пять утра.
Феодосия — простая.
Наши пошли к ранней обедне и я с ними.
«Зачем ты с нами?».
«Я хочу на вас смотреть» — «Почему?» — «Так».
Хорошо бывает в церкви по утрам. Ранняя обедня, торопясь, идет перед началом дня и люди долго в церкви не стоят. Поклонятся, помолятся и вон бегут. Все больше бедные, в платках, или некрасивые, но, если и покажется красивая, то всю обедню на коленях простоит.
Ведь так?
Город такой тихий, простой, незатейливый, но море там — море Айвазовского.
Мы, девочки, обошли всю Феодосию. Купили груш и ситного огромный ломоть, и пили чай на палубе, нисколько не завидуя тем пассажирам, что ехали с казенным продовольствием буфета.
Потом Керчь, Судак мы ночью пропустили. Митридат, остатки старой Византии.
Нам все хотелось рыбок наловить, и так они высоко к нам подплывали у кормы.
«И почему он не пришел, когда мы уезжали»....
Но надо ехать дальше, и ветер снова гонит воду дальше и возвращает нас назад.
«Вдруг он едет со мной, милый такой».
Новороссийск — противный город и элеватор висит над головой.
Город противный остался навсегда.
Едем в Туапсэ.
Ночь и снова буря собралась. Опять у сердца смерть стояла. Лимон в руке и пояс пробковый на мне. Молились все, а я страдала больше всех, я не молилась.
Если буря не утихнет, мы не сможем к молу подойти, если буря не утихнет, может нас о мол разбить. Мы на палубе уже стояли. Темно. Полночь. Пошел дождь, небо разорвалось, выглянула луна, стала вода и мы остановились. Выбросились. Вещи прислали после. Пароход ушел.
Ни души. Бежали в темноту, и волны сверху до низу нас обливали.
Белая фуражка. «Он? Нет».
Капитан навстречу руку протянул, Начальник мола.
«Такая ночь. Не ждали парохода и фонари мы не зажгли. Простите вы меня»....
Приютил. Обласкал. Накормил и всех спать уложил.

Все лето мы купались, и кожа стала цвета кофе и маслин. Мы уплывали так далеко, что стало страшно. Раз появился вдруг дельфин, я повернулась к нему спиною. Назад, скорей. Волна мне помогала. В ту ночь дельфина разбила буря пополам.
Мы превратились в дикарей, когда бродили по горам. Мы целым табором, все дачники собрались, ходили гномов замок смотреть.
Нас ураган застал в лесу. Легла трава, кусты, деревья. Сломался дуб, ползла лоза с зеленым виноградом, а мы бежать....
Норд дул к нам с севера России, он нас толкал, рвал волосы и бил ветвями, пока не грянул страшный гром и дождь холодный нас не опрокинул. Он залил все... Шоссе — бурящая река.
Мы потеряли головы...
Купались, росли, развивались.
Волосы в узел связались. Талия уже вдруг стала, выросла девичья грудь, бедра с боков появились и больше мы голые в море с тех пор не купались.
Стыд. Женский стыд. Кончилась юность.
В длинном платье и «взрослой» шляпе я возвращалася домой.
Встречал отец.
«Что так изменилась?»
Через десять дней я уехала в Питер учиться.

Е. Постникова.

Но дама в чесунчевом платье, о ней сейчас.
Еще раньше, когда я вошла в вагон, навстречу бросилась она ко мне со словами: "А, милая, как я рада, что вы здесь. Я одна, все мужчины; я так несчастна, у меня в Питере была огромная семья, теперь я возвращаюсь в пустой совсем дом, всех сыновей убили "они" — эти жестокие кожаные люди". Жаль мне эту одинокую старую мать, хочется мне сказать, что и у других матерей убили детей, но что-то держит меня, и только ласково беру ее за руки, а она плачет. Милая, симпатичная на вид и пахнет старым одеколоном. Да, но зачем она так торопится ругать большевиков, мы почти еще не отъехали?
Лежу наверху. Контроль. Все мои симпатии на стороне старой дамы.
Военный контроль: "Ваши мандаты". Милая дама вынимает, пряча от соседки, партийный билет с фотографией. Нарочно бросаю книжку ей на колени сверху, и билет падает на пол. Купе молчит. Железнодорожница неистово бьет своих детей.
Так вот эта самая дама несколько раз ночью, когда все спали, вклинивалась в наш разговор и наконец не выдержала и сказала моему собеседнику: "Я тоже партийная". — "Знаю, какая партийная, таких много теперь в партии". — "Нет, я настоящая, я давно". "А, настоящая. А зачем провокаторством занимаешься?" — ответил рабочий на "ты".

* * *

Но вот и Петроград.
На вокзале, как грязные собачонки, снуют голодные ребятишки: волна голода занесла их в сырой Петроград.
"Все для голодного Петрограда" — еще висят плакаты на стенах.
"Все для голодного Поволжья" — висит свежий плакат рядом на стене.
Маленькие рваные фигурки снуют взад и вперед, молча, как-то резко, как умирающий больной, отталкивают ручку, прося милостыню, и снова прижимают ее, крепко сжат. Это не слезливые нищие. Нет. Это дети русского крестьянина, которых разверстка вывернула из родного гнезда и бросила на грязную мостовую бывшего красного Петрограда.


Петербург, Петербург...
Злые языки говорят, что ты скоро провалишься, что уже начали валиться дома, что вот уже один провалился на Гончарной у Николаевского вокзала, что почва заболачивается и вся набережная Невы понизилась на столько-то сантиметров; что люди, съевшие лошадей, становятся лошадьми и ровной шеренгой выстраиваются у Николаевского вокзала; и все они за номером, и что фаэтоны у них игрушечные, только на двух колесиках, и бегут они рысцой, рысцой за 2 ф. хлеба, а то и меньше, в любой конец белого Петрограда.
А в белом Петрограде ночи белые, люди бедные и тени их бледные.
Вот она, Пиковая дама, вся в белом, ночью выходит из своего особняка на Литейном, а днем у нее в доме весь день толкутся бедные люди за продовольственными карточками.
Вот дом, где жили Мережковские, Гиппиусы и Философов: их было когда-то много. И дом их был какой-то экзотический сверху и не такой, как другие, внутри.
Говорят злые языки, что уехало их много на Запад, на Коне бледном, а осталось три одиночки где-то в Варшаве. Только бледные тени их там ходят, да чертова кукла валяется на полу в опустошенной квартире.
Злые языки говорят, что на Литейном почва трясется...
А в бывшем офицерском экономическом обществе трясется под домом почва. На танцульках, когда играет оркестр: "Надя любит шоколад", ему вторят мальчишки:

"Цыпленок дутый,
В лаптях обутый,
Пошел на белых
Воевать..."

Говорят еще, что у Исаакия по ночам служат обедню какие-то белые священники... и что цари ушли из Петропавловской крепости.
Тихо в Петрограде теперь. — Небо бездымное, голубое. Воды много, много. — Нева будто шире стала, каналы все вспухли. — А по Неве дикие утки плавают, это сестры, что Керенского защищали, так они ютятся у Зимнего дворца. — И еще какие-то дикие птицы у Летнего сада живут. Это души умерших — тех, что на Полигоне недавно рыли себе могилу.
Вот так это все и идет в Петрограде. А когда пойдешь по этим бархатным зеленым коврам петроградских улиц, то увидишь пасущуюся лошадку — одну на весь Петроград, и лошадка не прежняя, а маленькая, лохматенькая.
Летний сад страшно зарос, прямо лес.
Ну, вот тебе и новое Марсово поле. И хоть говорят: нечего было огород городить, а все-таки это новое Марсово поле в тысячу раз лучше прежнего. Бурьян растет сочный, зеленый, большой, а то, что мусору да падали много за эти годы навезли, так это удобрение.
Злые языки говорят, что могилы жертв первой революции там не в почете — это неправда: там и цветы, там и покой, там и уважение. Каре из гранита, взятого из ограды Зимнего дворца, окружает эти могилы. И вовсе площадь их не коммунистическая звезда, а как при Керенском было сделано, так и осталось. Это, кажется, все, что уцелело от нашей первой революции.
И скажите тому, кто Марсово поле ругает, что это лучше, чем когда зимой солдаты по колени в грязи лежали в несуществующих окопах.
А когда пойдешь ночью через Поцелуев мост, через глубокую, высокую теперь Фонтанку, да вдоль по Лебяжьей канавке золотой, тоже глубокой теперь, на Марсово поле, то залюбуешься. А когда ты выйдешь на набережную Невы — ни одной баржи, одна ширь да воздух, и посмотришь на Петропавловскую крепость, то там ты увидишь наш старый шпиц. И вспомнишь ты нашу русскую историю от Петра Великого, и стрелецкий бунт, и казни, и болото Невы... Вот почему земля теперь заболачивается и трясется, и казни теперь на Полигоне.
Или пойдешь к Зимнему дворцу, старому, казенному, и войдешь в сад — он уже без ограды, и можно в него войти со всех сторон — там ты, в этом старом, очень старом саду встретишь Елизавету Петровну.
Она там гуляет одна.
Это потому, что она дочь последнего русского царя Романова, а остальные — свойственники да родственники, им-то и неудобно в царском саду гулять.
И неправду говорят злые языки, что Петроград — красный.
Нет, он никогда не был им.
Он, весь, как у Достоевского, он весь, как у Андрея Белого.
Так же, как Достоевского и Андрея Белого нельзя представить во френче и галифе, так и Петрограда нельзя представить красным.
Красная, русская Москва будто солнышко, а Петроград нет... он белый своими ночами...
А когда приходишь в эти опустевшие дома, где первые этажи, будто в Венеции, затоплены водой, и реки подпочвенные ведут свои линии в канал, из канала обратно в дом, то будто в сказке волшебной стоит этот дом. А в этом доме живут милые люди с побледневшими лицами — кости да кожа — да ужасным запахом цинготного рта.
Да, когда эти милые, добрые люди одной рукой обнимают тебя, а другой прячут под скатерть корки хлеба, то ты понимаешь, почему в Петрограде все поседели. Или когда твой друг-профессор, на десять лет моложе тебя, совершенно седой, без единого зуба во рту от цинги, мочит в тарелке черные корки черного хлеба, которые он приберег на черный день, то ты уже не видишь его, а видишь и слышишь крик этих уходящих женщин на смерть, когда их волокут по улицам:

Будьте вы прокляты, черные черти,
Ждите вы черного дня своего.

Если вы спросите меня, по каким улицам мы шли и с какого вокзала мы выехали, я не смогу вам сказать. Но могу вам сказать, скоро мы приехали туда, куда надо.
Утром в субботу мы вышли.
Шел дождь.
Драповые пальто, по русскому обычаю, что пар костей не ломит, мы надели на себя. Это в июле месяце самого жаркого года в России за последнее десятилетие.
Мне в нем было очень жарко. А кроме того, оно было очень красивое и совсем не подходило к моим соседкам молочницам.
Людей в вагоне тьма. Сидят на лавочках, сидят на полочках, сидят на полу, стоят в проходах, на ступеньках, лестничках, висят на буферах и спят на крышах и всюду, и везде, где можно прицепиться.
Смеясь ехал наш вагон, никто ни с кем не поругался.
Во время военного контроля только у моего мужа одного спросили документ — трудовую книжку.
Книжка была новая, хорошая, с печатями. Но он сидел в своем пальто в другом углу вагона. "Барин барином", — говорили молочницы.
У меня с бабами самые лучшие разговоры о хозяйстве, вещах.
Они меня ощупали, осмотрели, почти что раздели. А про пальто сказали: "Что, везешь на обмен?" — "Да". — "А сколько хочешь?" — "Много хочу, оно ведь каракульча". — "Врешь, не может быть". — "Ей-Богу, каракульча". — "А что это значит, каракульча?"
Так, смеясь и болтая, мы ехали, ехали, ехали. — Поезд остановился, и мы встали.
А когда мы шли к тому месту, куда надо было, то мы встречали патрули — босых, голодных солдат.
Женщины проходили мимо, а у мужчин спрашивали пропуска. Каждый раз мой муж, он был без пропуска, подходил к ним закурить и одновременно протягивал солдату папиросу. Потом посидит с ними молча; все помолчат, поплюют, и пойдет он своей дорогой, а я выглядываю спереди из-за угла.
Контрабандист рысью мчится по шоссе, две сестры с молочными бидонами путь указывают.
Прошли 10 верст в полтора или два часа. Сил мало, голодали мы давно, а идти еще столько же до деревни. На ногах у меня советские ботинки, что красным сестрам по карточкам выдавали. Ботинки добротные: самовар новый на них обменяли; стучат по шоссе, как деревяшки. Вещей у нас немало, все на себе надето для конспирации. И не хочется оставить, а вдруг в предварилку попадем на осень, на зиму. А там не топят и не кормят, там "вещами кормятся". Вещевая валюта выше доллара в России стоит.
Тяжело было идти. На пятнадцатую версту сил не хватает. Ботинки сестры советской от воды, от глины стали будто пудовики, и по шоссе они стучат все громче и громче...
Господи, как было неудобно, как жарко, как мокро.
Обегая посты, мы шли по тропочкам, по воде, по речкам. И на нас все мокло, мокло и вконец размокло. Наконец мы пришли под деревню. Сестры убежали. Мы потихоньку в избу, а у избы елочка 27 лет: можно по веткам посчитать.
Вошли — сынок контрабандист, да мы... Баба одна лежит, другая сидит. Руку им подали. Сели.
Открывается дверь. Девочка, девочка, мальчик, опять девочка и еще девочка с ребенком, а потом постарше, потом женщина, женщина и еще женщина, а потом мужики пришли, человек шестнадцать, а мы все сидим да молчим. Мы молчим, они молчат. Помолчали, помолчали, да ушли. Вся деревня побыла.
Спрашиваю отца контрабандиста: "Что это за люди?" — "Это все наши". — "А что за наши?" — "Это — контрабандисты". — "А зачем они пришли?" — "А смотреть вас". — "Зачем?" — "А вот барин с.-р. Насчет земли все интересуемся". — "Ну, а зачем они знают, что барин с.-р.?" — "Это ничего, мы сочувствуем". — "Ну, хорошо, что сочувствуете. А сынок ваш, контрабандист, при исполкоме, тоже сочувствует?" — "Да, он очень сочувствует".
Пошли хозяева муку молоть кустарным способом: два жернова — крутят, вертят — вот и десять фунтов муки и за размол ничего давать не надо. По пять фунтов с пуда брали последнее время в пользу исполкома на мельнице.
Посидели, посушились, поели и легли спать.
А вокруг ограды ходят — особый отдел чеки.
Когда стемнело, пришел контрабандист.
"Ушли, — говорит, — на ночь". Мальчишки весь день стерегли особый отдел. Особый отдел в лес — мальчишки за ними. Особый отдел в дом, мальчишки за ними. О.О. спать — мальчишки спать. О.О. встал — мальчишки встали. "На рассвете вернутся в четыре часа, значит, нам в путь".
Четыре часа ночи, это значит, по-настоящему, час ночи; ни дети, ни коровы, ни куры передвижения стрелки часов не признают. По-советски коровы ложились спать в 12 часов ночи.
Ну, а нам? Нам еще два часа ждать.
Потушили огни, вмиг клопы облепили. То с потолка, то со стола, то сверху, то снизу, будто летают. Вот пытка. Не один, не два, а сотни. Сколько их? Тьма. Два часа мы метались по избе. А изба хорошая, сто лет, а то и больше стоит. "Ни разу клопов не выводили — и в обычае этого не было," — сказал хозяин.