⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 9:22

«Знаешь, папа, сколько цветов в этом году, что я изумилась. Пахнет так пьяно, прямо дурманит, волнует, будто бы кто-то там фиалки пролил или духи fleurs d’amour , знаешь и такие теперь».
«Да, fleurs d’amour, повторяет серьезно отец, а поезжай ты лучше завтра на дачу, к маме скорей».
На утро дал пять рублей; купи, что хочешь.
Что купить? Все хочу. Побежала к подруге.
«Знаешь», — говорит она мне, — «нужно Вите в тюрьму два рубля передать и еще квартиру старушке акушерке за месяц вперед уплатить, знаешь, что внизу там в подвале живет, она еврейка», — и тихо совсем прибавляет, — «и права жительства здесь не имеет, а вывеска это чужая...»
Пошептались, разменяли деньги и поцеловались. Ничего не купила. Дома влетит. Все равно!
Поехала на дачу к своим. Встречали, смеялись, тоже поздравляли.
Что купила? Молчала. Влетит. Пусть завтра влетит, а сегодня смеялась.
В доме тоже по-новому. Женихи у сестер. Студент и путеец. Сестры ходили с ними под руку по аллеям парка. Я никогда еще не ходила под руку. Ни за что...
Сидели женихи и невесты на скамейках сада, потом целовались, и все. Глупо! Мама позовет их чай пить, идут послушно парами, как на молитву. Совсем оказывается неинтересно «играть в жениха и невесту»: сначала ходить, потом на скамейках сидеть, потом обниматься, а в конце целоваться и идти чай пить. Скучно страшно. Если бы мне жениха, вот бы я им показала! Но у меня тогда не было женихов.
Мои не целованные губы черешню спелую сорвали с ветки, я с ней поцеловалась, и понеслася по дорожке сада, сестер толкая, на балкон — чай пить.
Я целовала голубей, цыплят, котят и теплую кухарку Настю, и брата по утрам. Что целовать мне глупого студента, который пахнет папиросой и сукном.
Мама тоже будто новая: молчит и смотрит синими глазами.
Вечером бывало она тихо напевала: «не гулял с кистенем я в дремучем лесу» и так у нее это чудесно выходило, что не расскажешь.
Или еще говорила, отвернувшись от всех: «как хороши, как свежи были розы», и казалось тогда, что розы еще сильнее благоухали в вазах цветочных.
Это теперь банально, а тогда было так. Мы просили ее: «ну, еще, еще что-нибудь». Мама, будто младшая из всех, читала стыдливо: «поцелуй — первый шаг к наслажденью», и не смотрела на своих женихов и невест.
У меня пылали щеки, горели губы, и я презирала всех на свете женихов.
А потом начинались за чаем те же нескончаемые разговоры о том и о сем, как мать гуляла девочкой с Надсоном в саду. Страшно смущалась, когда мы говорили: «Мама, ты до сих пор в него влюблена»?
«Скажи, мама, а ты и в Тургенева была влюблена»?
«Нет, я его не знала». — «Но ты влюблена и сейчас в него, да»?
Смеялись.
Вдруг в дом ворвался к нам романс цыганский, из гостиной ясно доносилось: «очи черные, очи жгучие».
«Фу, какая гадость», — говорит ma tantе .
Мама прерывает: — «дети, спойте что-нибудь другое».
Но на паркете уже краковяк, а брат летит кувырком через террасу, и там кричит: «на паркете восемь пар, мухи танцовали, а увидев паука, в обморок упали».
Входит отец, все на месте.
«Ужинать пора». — «Ха-ха-ха, — в обморок упали».
Начинается еда.
Ели жареных цыплят и говорили о театре: как хороша Маргарита, как печальна Татьяна, какая красота «Жизнь за царя», и пр., и какие вкусные вареники с клубникой сегодня в сметане.
Одна из сестер думала, что она Маргарита, у нее светлые косы, другая думала, что Татьяна. И, правда, была, как Татьяна: зеркало, свеча и волосы распущены
«Хочу быть как Кармен», — заявляю я.
«Что? Почему? Вот безобразие»! — хором меня весь дом окружал.
«Наоборот, очень хорошо: — красная юбка выше колен, белая блузка, ноги босые, голова не причесанная, это самое лучшее, что можно представить в жизни, а потом бой и лошади на сцене».
«Лошади? Сумасшедшая! Это неприлично! — Кармен, да ты блондинка! — Ха-ха-ха»!..
«Все равно».
Ушла в слезах.
Женихи курили, потом играли Ваrcaroll'у, два-три аккорда из berceuse Chopin'а, дальше не знали, и дом засыпал.
Правда, здесь с ума сойдешь, думала я той ночью, сидя на балконе и вперед глядя.
А через листья дуба светится опять луна. Я ее не вижу, но всюду она.
Хоть бы мне русалкой сделаться, в воду бы укрыться, при луне потом косы расплетать, плескаться в воде и нырять ко дну. Как бы было хорошо! Слезы мои высохли, улыбнулась я. Трава и дорожки парчею волшебной покрылись. Совсем серебро. Чудесно! Будто бы в сказке, будто бы правда. Стою, не знаю, что делать мне ночью!
Или обернуться мне ведьмой, чужих женихов целовать, напугать.
— Фу, какая гадость!
Что-то зашумело, ветром пахнуло, малину колыхнуло, в кустах зашуршало. Чу, будто бы гномы из сказки ко мне подошли, но к террасе тихо кошка подошла, — прыг на стол: села, черная, и смотрит прямо мне в глаза...
Не везет мне в жизни, думалось тогда, даже кошка черная почему-то злится на меня.

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 9:48

Собаки залаяли, испугались, а за речкой тихо мальчик напевает женским голосом.
«Хорошо бы цыганкой сделаться мне и с толпою шумной босиком бежать».
Обязательно уеду, — так решила я тогда.
«Пусти меня, папа, на Кавказ к подруге» — говорила я на завтра, и кривила губы, а потом, глаза опуская, просила мне платье купить поскорей.
«Какое»?
«Юбку красную, как у Кармен, и блузку белую, как у нее».
«Молчи, сумасшедшая».
«Купи, мой хороший, тебя сумасшедшего я тоже люблю»…
Купил и блузку, и все, что мне надо. А в Туапсе я| ходила по солнцу босая, в горах и юбку порвала, и блузки кусок потеряла, и волосы ветер трепал, как хотел.
Ну, что ж, что блондинка?

____

На Кавказ я ехала с тремя подругами и матерью их.
В их семье я бывала очень часто. Эта семья была иная, чем моя. Меня там любили, и я любила их. Мной восхищались там, я восхищалась ими, и общество взаимного восхищения ехало в вагоне третьего класса.
Мне хочется сказать несколько слов об этой семье, которая была моей второй семьей.
Их было семь женщин и жили они очень хорошо. Там были три девочки: младшая на два года меньше меня, старшая на два года старше меня, а я попадала в середину, в об'ятия моей задушевной подруги Нины.
Старшие три дамы работали и содержали весь дом с большим своеобразием.
Если вы входили в их квартиру, второй этаж деревянного особняка, то перед вами были две галлереи комнат, все без дверей; тихий свет лампад в первой галлерее действовал успокаивающе, а яркий свет ламп левой стороны ужасно раздражал. Левая была яркая сторона. Днем там светило солнце целый день, ночью луна и часто с этой стороны зарницы появлялись.
Первая комната — келья была совсем холодная и пустая, и только драгоценный образ сиял в углу. Маленькая Божия Матерь устало склоняла голову на бок под тяжестью пышной короны алмазов. Пред ней горела дивная, зеленая лампада, как кубок для вина. Амвон домашний, распятие — крест и старое евангелие. Внизу темно, и на коленях маленькая женщина, Анна Ниловна. Кто она для них? Родная? Нет. Она пришла и жила там, как Богом им посланная. Добрая, кроткая, она привлекала к себе.
«Лиза, ты»?
«Да».
«Дай, я поцелую твою взлохмаченную голову».
«Я причесывалась».
«Знаю, но ты взлохмаченная»...
Серое, солдатское сукно отделяло первую комнату от второй. Вторая келья была холодная и пустая, там мать двух девочек жила. Она вдова. Утром, в синем узком платье учительницы, платье, скрывшем ее полноту, она спрашивала французские стихи, глаголы и слова, Она не распускалась никогда и не расстегивалась тоже, а вечером перед лампадами молилась до дурноты, до боли головной; ночью правила классные тетрадки и ставила мне пять или два. Если убрать все иконы, их была целая стена, разбить лампады, что дымили и причиняли ей вред, снять платье синее и положить младенца ей на руки, то будет Божья мать.
Я сказала это, и на меня она ужасно рассердилась. «Довольно фантазировать, ты лучше приготовь стихи»...
Она подавляла нас всех своей выдержанностью, никто так не умел молчать, никто так правды не умел сказать в глаза, как эта связанная тесным платьем чужая мать. Я научилась от нее, как голову держать, как руки складывать небрежно на коленях.
Третья келья совсем светлая. В этой комнате живет самая лучшая. Лампады не дымят, кровать, диван жилые, но все там не на месте. Мольберт и краски, и много порванных картин, икон, набросанных на полотне, законченный Христос.
Бог-Отец рисуется масляной краской, у него рубашка не одета и правая рука еще вчерне, но серые глаза его увидят у самого порога.
Это копия из Владимирского Собора. Весь Собор был в копиях там. Вот еще картина: лес зеленый, избушка, это домик Серафима, только что оттуда возвратилась и на память набросала и лампаду засветила.
Корка хлеба и кувшин, чай холодный, вот и все. Это — ее обед.
Самая красивая, самая чудесная, самая грешная. Мать старшей девочки. Ее муж застрелился в брачную ночь, и с тех пор 16 лет она скорбит и молится. Шестнадцать лет она обходила все храмы, церкви, монастыри и скиты, иконы в селах подновляла, расписывала стены на церквях, Христа живым у высохшего колодца сделала и потекла вода, я думаю, копала долго землю там она, пока не просочилась капля, а вышло чудо для людей, и потекла на утро чудная вода.
В рубище, босая, рваная, ужасная, она возвращалась ночью домой. В подоле шесть котят. Где, откуда? Шла с исповеди. Шла с богомолья один раз и подняла с оторванной ногой котенка.
Вымоется, очистится, сядет против нас и рассказывает. И смешит и радует всех нас. Локон слева шевелится, ротик маленький дрожит, брови — соболь, зубы жемчуг, щеки атлас. Вот она.
«Тетя Нюта, как ты хороша»!
В шубе теплой на одну рубаху, целый день говорит сказку, правду, все равно, так играет серебром. Детским голосом смеется, колокольчиком звенит. Веселая, живая она говорит кого видела, кого встретила, кого перегнала на пути, как испугалась зайца, и как поговорила с ним.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 9:50

Целый месяц солнце жгло ее босые ноги, волосы ей дождь промыл, пыль столбом укрыла от бродяги, когда в Лавру Сергиевскую шла.
Там старик.
«Останься в мире».
«Но, отец»... «Иди с миром».
Ушла и снова к нам.
«Лиза, принеси «Воскресенье».
И много дней потом она молилась за Толстого.
«Все принеси мне о нем». — В ее кельи, где она закрывалась по трое суток и вела великое Богослужение, не принимая пищи и воды, где 14 лампадок зажигалось, мы встречали всяких нищих, бедных, слепых евреев и слепых котов. Всех награждала мелкими деньгами, крестом, иконой и наклоном головы. Когда мы ломали головы над политической экономией или правительством Николая, то только при ней мы все называли своими именами.
«Живите, как чувствуете. Ну, как лучше».
«Как Христос»?
«Да».
«Даже до креста—?
«Даже до конца».
Но другие. Другие там в доме звали царя его императорское величество, князей звали высочествами и по имени и отчеству.
И легенда о Федоре Кузьмиче там никогда не произносилась громко.
Последние десять лет, когда я ее не видела, она переменила совершенно образ жизни. Она не любила ни Бога, ни зверей, но жизнь ее кончилась в большой любви.
Когда она сгорела, от несчастного случая, или нарочно, никто не знает, на ней осталось рубище из бархатного платья, босые ноги и в ушах бриллиант.
Вот келья последняя, там тяжелая дверь. Одна на весь дом. Там умирала девушка, ей было восемнадцать лет, у нее пахло камфорой, часы лежали под подушкой открытые, и градусник во рту.
Я сидела там часами, я смотрела долго в окно. Окно на северо-запад. Менялись краски, солнце заходило, и нам хотелось посмотреть, что там еще за горизонтом. Темнело. Ресницы опускались.
«Катиш, ты спишь»?
«Нет, я никогда теперь не сплю, я скоро ведь умру» И не хотела вовсе жить она. «Там Бог»... Бог был всегда с нами за столом. Там запрещалось нам дурачиться в субботу после Всенощной, пить чай до Литургии Верных, там дети выросли марксистами и ни одна икона в новый дом с собой не была взята.
В этой семье, старинном дворянском гнезде, все говорили по-французски, и только три девочки говорили со мной по-смоленски. С ними я потеряла мой украинский говорок.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 9:53

Когда я уезжала, меня провожали все наши, пришла и мама, какая-то странная, строгая, казалась несчастною; мне стало страшно жаль ее, и думалось, что я ей изменила. Скажи — останься — я бы остановилась и выплакала бы все свои девичьи слезы и обиды, но она ничего не сказала, и на руке у меня осталось ее кольцо с опалом, камнем несчастья.
Это кольцо она мне подарила в шестнадцать лет.
Я ли матери несчастье, она ли мне подарила несчастье. Не знаю.
Но выпала я в это время, как камень опал, из кольца нашего семейного.

______

Ехали мы, и пахло свежей краской, дегтем — туалетом, вперемежку с чесноком. Баба ела чеснок с черным хлебом. Вкусно, даже слюнки потекли.
Захотелось чеснока попробовать. Да, я его попробовала потом, совсем потом, когда после тюремной голодовки уголовные женщины подносили мне чеснок ко рту, чтобы я проглотила мякиш хлеба.
В вагоне было шумно, ехали студенты домой, пели. Потом умолкли, и у кого то на верхней полке сорвалось: «Мазепа не анафема, он хотел самостоятельности для Украины».
«Украина, что это? — «Это — Малороссия» — «Ах, да»!..
Заговорили все вместе. Чужое и свое. Склонялись рты к ушам, глаза раскрывались, и все было так странно и так страшно, что лучше не знать.
Сорвалось у кого-то имя Гамалея. Вот бы ему гетманом быть. «Что такое гетман»? — Опять склонялись рты к ушам, горели уши, щеки и глаза.
«Понимаете»? — «Да»!
Остановка. Ушли студенты, на скамейке оставили литографированные лекции Чупрова, но в окно пучок цветов, и мы к окну.
Поезд едет и мелькают поля и избушки, опять поле и коровы, а за ними поле, поле и поля, лес и просека.
«Что это»? — «Украина».
Опять вокзал и земляника. В газету высыпали всю, и ели руками. Как это было ново и смешно. И опять мы в даль, и поле, поля и полей, сколько хочешь. Хорошо! А где-то в ушах, в голове, «поняли»? — «Да, поняла — революция».
Нельзя сказать, как ехали, но все было хорошо. Дома, поля, леса и лесочки низенькие; цветы и цветочки маленькие, и ягодки впереди...
Все занимало, все интересовало, все было позволено, даже кипяток брать в чайник за копейку целый, и руками все есть.
Но почему же он бросил цветы, тот, который сказал «революция». Кто она такая?
Степи начались. Жарко. «Лозовая» и соленая вода. Чай — лимон, и Чупров. Чупров, как чай соленый с сахаром и лимон. Нехорошо.
Прибавочная стоимость. Рента? Похоже на аренду. Наука об общественном хозяйстве.... Но почему земляника так чудно пахла, и этот завядший букет цветов полевых.... Заработная плата... Потом э к с п л о а т а ц и я. Борьба классов... Ужасно чай соленый, просто дрянь... Борьба классов — классы в Гимназии тоже пахли свежей краской, и в окно цветы. Сплю...
Ах, да, еще и революция.
«Кто же она такая»?
Вставайте смотреть туннель. Живой, настоящий туннель, а не дырочку черную в горе, как в альбоме чудесном....
Зажгли свечи. «Остерегайтесь воров».
Букет завялый и лекции Чупрова прижала крепко я к себе.
Борьба классов, а потому остерегайтесь воров.
Из света в тьму, из света в тьму, и снова свет, и кончились туннели, их было семь, но сердце замирало много раз и позабыла я о том, что остерегайтесь же воров.
На вокзале встречал чужой господин, в руках газета «Русские Ведомости».
Их дядя, Гласный Думы.
«Ах, он, значит, тоже», — решили мы с подругой Ниной.
Ведь тот сказал: «некоторые газеты, либерально настроенные, как «Русские Ведомости», поняла»? — «Да».
Высыпали на перрон: вещи, мы, шляпы, саквояжи. Лекции Чупрова потеряла, букет крепко держала. Лекции Чупрова спрятались в корзинку с провизией... Кулинария и общественное хозяйство, как хорошо подошло, говорила назавтра я.
Вышла в Севастополе, и глаза разбежались. Белые извозчики, фаэтоны двойные, и матросы белые предо мной стоят.
«Кто это такие»?
«Это матросы, это флот. Очень республикански настроенный. — «Республиканский? Господи! Как важно», — но это про себя.
Господи, сорвалось у меня опять же это слово, но много, много после, когда я увидела матросов, скованных, в цепях, их куртки были серы, и цепи на ногах, и руки позади, тогда толпа на улицах шептала: «матросов смертников ведут», — мне они чуть-чуть улыбнулись и больше, чем Господи, я им не сумела сказать. Но это было после, а теперь у меня позади болталась коса незаплетенная, и потому я спрашивала: «а почему белые зонтики на фаэтонах, чтобы не загорать? А почему «Русские Ведомости»? А почему? А почему?!».
У моря, на приморском бульваре, глаза разбежались и убежали далеко туда, за волны, и будто пропали.
Стояла и слушала: «что это»? — «Это море шумит». Слушала еще,
«Лиза, уйдите вы от воды поскорее, а то упадете».
Ушла.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 9:58

А ночью мне снилось, что море дошло до меня, до кровати, и в глаза мне вошло голубое. Проснулась. Вот и Ундина. Кто-то мне сказал? Ах, тот мой дядя, папин beau-frére , что к дедушке ездил со мной.
Утром началась буря, хлестал дождь и мы восхищались волнами.

_______

Девочки, оденьте белые платья и шляпы, в четыре часа симфонический концерт на Приморском бульваре, там вас будет ждать компания офицеров и два гардемарина. Garder la mer перевели мы. Будьте comme il faut. Это сказала важная родственница, вдова адмирала, tante подруг.
«Сифонический», — поправила Наташенька, самая младшая из нас, большая любительница лимонада, сиропа и зельтерской воды в сифоне. Потому и сифонический.
Пока одевались, все сразу, все четверо, толкаясь перед одним зеркалом, мы недоумевали, что делать нам с двумя гардемаринами и целой кают-компанией (это слово мы прочли сегодня на афише) офицеров.
«Ужасно досадно, что не студенты». — Завязывали мы друг другу банты и, держа в зубах булавки, сквозь зубы шипели: жаль, что не студенты, Мы одевали белые платья, эти первые длинные платья. Чудо хорошо, когда обернешься назад и оборки почти каблуки закрывают собой, а сделать два, три па по лестнице, и шлейф выходит удивительный. Под платьем шуршит шелк голубой, на всю улицу, моря даже не слышно. Сядешь на низенькое кресло или пуф, и юбка веером ложится на полу, и дама важная из зеркала глядит, ты ей скорее улыбаешься, а она тебе в ответ.
Весь шик туалета заключался в том, чтобы косу не заплести до-конца, чтобы бант был широчайший, чтобы шляпа была из белых кружев, с цветами, цвета лент косы и чтобы, самое главное, живот втянуть поглубже, чуть ли не совсем насквозь.
Вот и все.
Но и тут Наташенька-лакомка дает совет: давайте купим халвы, чтобы полный рот, и совсем не дышать, тогда живот...
«Что» ?
«Меньше станет».
«Неправда. Нет, нет. Идем скорей».
Она поражала нас всю дорогу всевозможными своими желаниями.
«Еще рано, пойдем квас холодный с рундука пить».
«Но там солдаты простые».
«Все равно, за копейку с мятой дают».
Нет, нет, идем, а то офицеры наверно пришли, они уже ждут».
«Ну, еще времени у нас целый час», — уверяла Наташа, — «давайте мороженого на тумбе поесть».
«Как на тумбе? Там уличные мальчишки».
«Все равно, на пять копеек целый стакан дают, шоколадного и малинового».
«Хорошо, хорошо, только вечером».
«Можно и в подворотню спрятаться».
«Нет, нет, Наташа, не надо. Ведь это для тебя гардемарина два».
Торопились мы, спорили, ссорились, шляпы поправляли и, наконец, в саду.
Концерт не начался, было рано. Наташенька же свое: «а там эти вафли всем четырем по копейке»...
«Нет, нельзя, молчи, офицеры идут».
Но офицеры еще не пришли, подошли знакомые барышни.
«Пойдем лучше, — говорю я, — ракушки слушать, там в них Средиземное море шумит».
Пошли, и помню я, это было слева, у входа киоск стоит, и много там ракушек-всяких.
Я заслушалась: вот черная эта, это с Черного моря, а это красная из Красного моря, известно, где находится это Красное или Чермное море, евреи его перешли; а вот желтая — это, конечно, Средиземное море, а это уж право не знаю, но чудно шумит.. .
Стоп.
Как вихрь окружили все большие, чужие, важные офицеры морские. Кто-то мне руку из них задержал. Смутилась, но уже хохотали глаза.
Дурак.
Шли к воде. Шлюпки особые сейчас подойдут, сказали они.
Поделились парами, смутилась больше, но смех еще сидел во мне. И вдруг откуда-то издалека мне вспомнился романс, который я когда-то сочинила.
«Хорошоооо, — ни за чтоо, — глаз своииих, — никомууу, — я из них, — ни за чтоо, — не отдааам, — никогдааа» и т. д. .
Я изводила всех в доме моим музыкальным произведением, но, вспомнив его сейчас, я совсем оробела, и не смеялись больше глаза мои.
Молчу. Что делать? Как быть? Большие, чужие, важные офицеры какие, что же с ними говорить? Пояс поправила... Молчу... Опять молчу... Потом посмотрела и вижу: «О, какой красивый»!
Отвернулась, потерялась и горю.
Еще молчу. Если бы ветер мне шляпу сорвал, я б за ней убежала скорей.
А шлюпки особые отчего-то не идут. Жду. Опять молчу.
«Вам нравится Севастополь»? — спросил меня.
«Да».
Посмотрела на него и остановилась. Почему у него в пудре синий подбородок? — Борода у него синяя, вот и все, — поняла я вдруг, и глаза скорей опустила.
Оторвала кружево платка и свернула свой платок.
«Да? Что вам нравится»?
«Море и... (пауза) матросы».
Поднял брови, удивился: «почему матросы»?
Упала и покатилась, убегу, провалилась...
Покраснела, смутилась.
«Купите абрикосы», — татарчонок закричал.
«Матросы, потому, что абрикосы, — так легко их рифмовать».
«Вы поэт»?
Спаслась....
Спаслась....
Не слышу больше ничего. Я вся пылаю. Ветер мне со шляпы ленты рвет и лицо мне закрывает.
Вот мука!
А шлюпки особые все к нам не идут.
«Пойдемте, здесь ветер дует и в море он вас сдует», — говорит он близко, и под руку взял.
«Господи, когда же лодки ваши наконец придут», — говорю я задыхаясь, и глаза слезами наполняются, и руки его не смею оттолкнуть. Отчего?
Пахнет духами, и ласковый, чудный такой.
Ласковый, — говорила няня, — черт. Ласковым прикинется, а посмотришь, рожки и хвост.
Нет, неправда, чудный и не черт.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 10:02

Смотрю будто на море, а вижу глаза серебристые — серые, и яркие губы, и белые зубы, и плечи широкие, и руки изящные.
Чудный какой!
Молчу. Я лодки ведь совсем ждать перестала, я слушаю море, что сзади шумит, я слушаю шорох, что в сердце поднялся,
«Пойдем, хорошо»? — Он ласково руку к себе потянул.
«Нет, останемся слушать, как море шумит, и будем мы думать, что музыку слышим».
«Как музыку»?
«Вот как Садко».
«Ах, вот вы какая».
Вздрогнула я. — «Почему я такая»?
Отняла тихонько руку я.
«Да, я такая, пойдем». — А потом испугалась, что уйдет.
Лодки пришли, кто-то там вдруг закричал.
Шлюпки подошли, их три.
«Третья моя», — говорит мне «мой прекрасный», и на руки смотрит мне.
«Шляпка первая отходит», — говорит опять, и на ноги смотрит мне. Идиот!
«Вот сейчас вторая отойдет», — смотрит мне он в рот и шею.
«Вот и третья, моя». — Посмотрел он странно мне в глаза. Взял под руку. Я рванулась и бежать. — «Стойте». — «Я не поеду». — «Что»? — «Я боюсь». — «Кого, моря»? — «Нет, я вас боюсь».
Глаза опустились тогда воровские его. И поняла я, «остерегайтесь воров», что написано было в вагоне.
Бежала, задыхаясь, прочь.
Лодки от'ехали.
Вечером зеленый абажур. «Русские Ведомости» и тот, кто их давно читал.
Почему вы не поехали в лодке? Боялась. Кого? Офицера. Почему? Он вор... Вы думаете? Я знаю....
И дальше шла беседа: «конституционный строй в Англии считается самым идеальным....
Какой он чудесный, засыпала я с больной головой, и какой он ласковый, пусть будет черт... ласковый черт.
«Ты влюбилась?» — спрашивала Нина на завтра у меня.
Застигнутая врасплох, я отрекалась.
«Я ненавижу его, он вор».
Это была моя первая любовь.
Я больше его не видала.
На другой день катались мы в обыкновенных шлюпках целой оравой мальчиков, девочек, студентов и гимназистов.
«Там корабельная сторона, говорили они, — там все политические, матросы простые».
«Да?».
«Едем на братскую могилу, место такое, как братский курган», — говорили мальчики.
«Знаю, знаю, Это Севастопольская оборона и все тому подобное».
Вспоминала; что в толстых книжках было написано. На верхней полке шкафа книжного стояла Севастопольская оборона.
Плыли. Нас качало, нас тошнило, мы плакали от боли и стыда; и сразу все прошло, как встали и пошли.
Шли довольно долго и к кладбищу нескоро подошли и стыдно стало за смех, за слезы, за то, что нас тошнило, за весь вчерашний день.
Мне стало и другого стыдно, что весь вчерашний вечер и всю ночь я ненавидела всех офицеров света, а здесь курган, здесь вместе все, здесь разные могилы солдат и офицерских всяких там чинов, а мы их так ругали и за царя и за порядки наши.
«Идем, идем, нельзя стоять и разговаривать толпою: ведь это кладбище — могилы».
«Мир праху твоему».
А там еще стоят, солдаты — инвалиды, свидетели войны; вот тот, калека, он притом слепой.... жалею, смотрю не насмотрюсь, как мне ему помочь, как обласкать и как глаза мне возвратить ему живые....
Неуклюже пятнадцать копеек сунула в фуражку и убежала вверх.
Еще больнее стало от того.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 10:06

Наверху стояли большие пушки. Весь горизонт был открыт.
Стреляй, куда хочешь.
С этого места через несколько лет я смотрела и слушала, как офицер Глинский, казненный по делу восстания Брестского полка 1907 год, накануне этого восстания, говорил мне: «чтобы привести пушку старого образца в действие, надо вот сюда, в дырочку вложить пистон».
И брал мою руку и показывал дырочку.
«А если пушка не придет в движение», — спрашивала я его, «то беда?».
«Да, беда».
«Я не хочу беды».
Я не участвовала в восстании. Я только плакала в те дни.
Но это было после, а теперь шумною толпою мы убегали с Братского кладбища. Воды скорей напиться, от солнца спрятаться в тени, есть абрикосы, желтые черешни, на пароходик сесть и весело, смеясь, поплыть назад.
Я-ж не смеялась тогда, не знаю отчего.
______

Поворачиваясь набок, кривился огромный пароход Русского Общества.
Нас провожали все, все без того офицера прекрасного.
Белый китель, синеву подбородка и щек и глаза его серо-воровские я искала в толпе. Их нет.
Взад, вперед, взад, вперед — качка.... и смерть стояла у сердца моего.
Страшно.
Цепи тянутся так долго, бьют затылок. Семь часов качались мы. Взад, вперед, взад, вперед. Стоп. Стук еще и побежали....
Ялта. Я не вижу ничего, цветы одни — пунцовые розы. Мальчишки продают. Море роз.
Я не вижу моря Черного, я на воду не смотрю. Минутка. Мостик и скачок. Земля. Еще шатаюсь, еще вертит меня и розы чайные я по ошибке покупаю. Судьба. Розы желтые, розы чайные, самые отвратительные стали после для меня, а теперь я приложила их к моим пылающим щекам и их росинки, как слезинки, остались на моем лице.
Одна.
Пальто застегнуто, платок на голове, на палубе сижу.
Едем.
Море — сказка.
Море засыпало, восьмой час.
«А если едет он со мной?», — вспоминаю я того.
Пять утра.
Феодосия — простая.
Наши пошли к ранней обедне и я с ними.
«Зачем ты с нами?».
«Я хочу на вас смотреть» — «Почему?» — «Так».
Хорошо бывает в церкви по утрам. Ранняя обедня, торопясь, идет перед началом дня и люди долго в церкви не стоят. Поклонятся, помолятся и вон бегут. Все больше бедные, в платках, или некрасивые, но, если и покажется красивая, то всю обедню на коленях простоит.
Ведь так?
Город такой тихий, простой, незатейливый, но море там — море Айвазовского.
Мы, девочки, обошли всю Феодосию. Купили груш и ситного огромный ломоть, и пили чай на палубе, нисколько не завидуя тем пассажирам, что ехали с казенным продовольствием буфета.
Потом Керчь, Судак мы ночью пропустили. Митридат, остатки старой Византии.
Нам все хотелось рыбок наловить, и так они высоко к нам подплывали у кормы.
«И почему он не пришел, когда мы уезжали»....
Но надо ехать дальше, и ветер снова гонит воду дальше и возвращает нас назад.
«Вдруг он едет со мной, милый такой».
Новороссийск — противный город и элеватор висит над головой.
Город противный остался навсегда.
Едем в Туапсэ.
Ночь и снова буря собралась. Опять у сердца смерть стояла. Лимон в руке и пояс пробковый на мне. Молились все, а я страдала больше всех, я не молилась.
Если буря не утихнет, мы не сможем к молу подойти, если буря не утихнет, может нас о мол разбить. Мы на палубе уже стояли. Темно. Полночь. Пошел дождь, небо разорвалось, выглянула луна, стала вода и мы остановились. Выбросились. Вещи прислали после. Пароход ушел.
Ни души. Бежали в темноту, и волны сверху до низу нас обливали.
Белая фуражка. «Он? Нет».
Капитан навстречу руку протянул, Начальник мола.
«Такая ночь. Не ждали парохода и фонари мы не зажгли. Простите вы меня»....
Приютил. Обласкал. Накормил и всех спать уложил.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 10:08

Чудное утро нас встретило на завтра.
Мы в диком лесу. Шакалы к нам ночью воров не пускали и выли у самой террасы, а мать-черепаха водила ребяток от правой дорожки к капусте цветной, и снова под клумбу детей уводила.
Кавказ. Что знали мы об этом чудном крае? А ничего. Вот Лермонтов немножко рассказал. И почему же «Пленник» был такой? Кто это так выдумал и для чего так описал? А если правда? Но больше этого мы ведь не знали ничего и вечно мы боялися Кавказа.
«Бойся, бойся, Лиза, ты Кавказа и не жди добра от них». Вот что дома мне сказали, папа сочинил. На вокзале повторяли: «ты, смотри, одна в лес не ходи».
Как волчата мы засели, ни на шаг за ворота. Ни шакала, ни змеи, ни собаки дикой нам не страшно, но кавказца встретить в лесу опасно.
«Любят белых женщин, говорят, а потом кинжал».
Лес был кругом и, опираясь на каменную низкую ограду, мы всматривались в гущу дерев и искали там кинжала.
«Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал».
А демон? Разве этого не было?
Развязалось это очень быстро. Недалеко наспех строился новый дом, его купили наши девочки, получив наследство; мать их заказала молебен. Мы пришли туда и встретили батюшку в черном облачении и страшно черного всего.
Пел по-армянски.
«Кто он? Кавказец?» — «Да».
«Какой он кажется красивый и бледный с матовым лицом».
«Он армянин?» — «Да». — «Неправда, он кавказец». «Но он священник и их религия как наша». — «Я знаю, но это все так странно».....
Батюшка очень смеялся, когда узнал в чем дело. Он говорил по русски хорошо и обещал, что кроме диких коз и заблудившейся коровы нам не удастся встретить никого.
«Наш народ гостеприимный, приходите в гости к нам».
На другой день я бежала первая вперед, вперед; вдруг слышу шум, стук каблуков железных, трещит скала, гранит и покатились камни....
Пот выступил на лбу, трясутся руки, носок ноги уж поворачивается сам. Назад... .
Вдруг стадо диких коз предо мною очутилось. Там впереди шел их отец, с ветвистыми рогами, всех выше он, тридцать-сорок штук бежали позади.
Здравствуйте.
Остановились и с дороги в чащу прочь.
Как мы смеялись, как удивлялись и побежали им вдогонку.
Но разве их догонишь?
Мы подружилися в ауле с русским стариком, его жена армяночка носила шесть косичек черных, они висели у нее под жалконькой фатой. Мы ей греческий узел из волос накрутили потом. Я «Нивы» номер подарила старику, а нас они поили медом и сладкий розовый шербет с водою подавался. Мы ели там шашлык, мы пили красное вино и братья черной дамы меня на лошадь посадили.
Черкеска и штаны, бока прижаты и конь пошел вперед.
«И это Кавказ?». «Да».
«А где ваш кинжал серебристый»?
«Вот за поясом висит, возьми если хочешь».
«Все возьми. Возьми шкурку, возьми шапку, возьми лошадь, все возьми».
Странный такой народ, что ни похвалишь — возьми.
«А Казбек можно взять?».
«Тебе можно, бери», — улыбнулся дикарь.
Это правда, что Кавказ.
«Я другого люблю».
Нам носил халву красивый черный «парень».
«Вы кто»? — он не говорил по-русски.
«Я Кавказ, да?» — «Да» — отвечал.
«Да» — он знал.
Он был грузин. У него была тонкая талия, черное лицо интеллигентный нос и руки барские.
«Вот этот может каждый час пырнуть ножом, да?». Нет. Его забрали в каталажку, он не имел свидетельства на право жизни.
Дикарь?
Мы посещали виноградник, часто там пили холодное вино и были там высокие качели. Раз девочки качались на качелях, я не хотела, не было на мне чулок. Вдруг сын хозяина сказал: «пойдем, куплю чулки и ты со мною качайся».
«Вот хорошо» и как я зло над ним смеялась, а он молчал.
«Почему он руку выпустил мою», — вспомнила я другого.
«Где же эти самые страшные кавказцы?».
Осел на солнце тихо спит.
«Ну, а персы?» — Шили туфельки, красные чувеки, кофе угощали и на полу место указали. Ковер. Хлоп на пол. Курили из графина и, веки опустив, в руках браслеты женские из бус держали. Считали....
«Что это?» — «Четки».
Они молилися Востоку.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 23 декабря 2014 11:42

Все лето мы купались, и кожа стала цвета кофе и маслин. Мы уплывали так далеко, что стало страшно. Раз появился вдруг дельфин, я повернулась к нему спиною. Назад, скорей. Волна мне помогала. В ту ночь дельфина разбила буря пополам.
Мы превратились в дикарей, когда бродили по горам. Мы целым табором, все дачники собрались, ходили гномов замок смотреть.
Нас ураган застал в лесу. Легла трава, кусты, деревья. Сломался дуб, ползла лоза с зеленым виноградом, а мы бежать....
Норд дул к нам с севера России, он нас толкал, рвал волосы и бил ветвями, пока не грянул страшный гром и дождь холодный нас не опрокинул. Он залил все... Шоссе — бурящая река.
Мы потеряли головы...
Купались, росли, развивались.
Волосы в узел связались. Талия уже вдруг стала, выросла девичья грудь, бедра с боков появились и больше мы голые в море с тех пор не купались.
Стыд. Женский стыд. Кончилась юность.
В длинном платье и «взрослой» шляпе я возвращалася домой.
Встречал отец.
«Что так изменилась?»
Через десять дней я уехала в Питер учиться.

Е. Постникова.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 24 декабря 2014 9:46

Е.В. Постникова

Двадцать первый год

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Светает. Смрад. Четыре часа ночи.
Москва, не успевшая отдохнуть за ночь, продолжает тащить на себе грязные мешки прошлогодней картошки, картофельного хлеба и всяких продуктов, которыми так богато и так несправедливо кичится Москва перед всеми городами оголодавшей Великороссии.
Встаю и я, с больной головой, и начинается наше бегство из России, с четырех часов ночи, из смрадной Москвы, потому что смрад московский не в переносном, а в буквальном смысле этого слова, нас, россиян, всегда будет переносить в период большевизии, даже при чтении очерков истории Русской Революции 18-го года и далее...
Иду в "Метрополь". То есть вцепляюсь в какой-то мчащийся трамвай-грузовик с левой стороны на ступеньку лестнички, чтобы вагоновожатый не заметил, и подъезжаю к Охотному ряду.
Охотный ряд теперь не Охотный ряд, а какая-то площадь. Площадь большая, красивая. И я не жалею, что она красивая, большая и не торгует, потому что все улицы в Москве торгуют, а площади стоят свободные и будто чего-то ждут...
У "Метрополя" спят вповалку люди и людишки, это мальчики — "Ира", "Ира" рассыпная". Спать вповалку — это значит занять очередь с вечера, это значит со всеми переругаться, это значит зорко глядеть, чтобы кто-либо вне очереди не проскользнул, это значит, что тот, кто не спал вповалку, а ходил взад и вперед, тот не должен достать билета. Это значит со всеми шепотком поругать советскую власть, это значит в душе проклясть ее, в тысячу первый раз — эту самую советскую власть.
Жизнь стала просыпаться. В шесть утра это — жужжащий митинг. А цель одна — как бы кого-нибудь надуть и вне очереди проскользнуть.
Девять часов — касса открыта.
Стою в командировочной очереди и конца-краю не видать. "Все — Рыкапа прет", как говорят в Москве, с красными билетами вне очереди.
А билетов все меньше да меньше. Уже 12 часов дня, поезд в два часа дня отходит, до вокзала целый час ходьбы. Накануне билетов брать нельзя. Осматриваю ряд кожаных рыкапистов, выбираю самого безобразного комиссара, к которому страшно подойти, подхожу и говорю: "Я очень устала, может, вы поможете мне получить билет?". Знаю, что Богом обиженный человек сердцем бывает богатый. Комиссар соглашается. Один для себя, а другой для моего мужа, который не имел права ехать этим важным поездом, а другим, всем известным, обовшивевшим Максимом — двенадцатичасовым.
В рыкапистском хвосте промелькнула седая дама в чесунчевом пальто, да garcon, босой, с золотыми кудрями, возраста лет девятнадцати. Кудри его не видели гребня с 20-го года, а воды и мыла с 18-го года. Дама мне показалась матерью военного спеца, а garcon — внебрачный ребенок большевистского лидера...
Встретив моего остриженного и обритого мужа на одной из конспиративных квартир и получив в июле месяце по аннулированной карточке из какого-то продкома 15 фунтов хлеба за февраль месяц, мы отправились пешком на вокзал.
В то время уже устанавливалась очередь при посадке на питерский скорый поезд: и мы вдвоем, будто незнакомые, у нас разные трудовые книжки, имели счастье поместиться в купе третьего класса, в числе шести человек.
Все вагоны не третьи ходили в донэпской России под особым назначением. Два человека, в том числе и мой муж, стремительно залегли на верхних багажных полочках. Я рванулась на верхнюю лавочку. Внизу дама в чесунчевом пальто и железнодорожница с ребятами. Vis à vis garcon, который усиленно расшнуровывал новые советские ботинки, одетые на бесчулочные, грязные ноги. (В интервале между дежурствами за билетом ему на "Лубянке" выдали эту пару, так как он ехал с ответственным поручением...)- Занимаясь самой тщательной операцией по очистке своих ног от грязи ручными инструментами, т.е. пальцами, garcon делал набеги на обитателей своей головы, производя там колоссальные опустошения. Вдруг этот самый garcon, откусив половину яблока, протянул мне вторую, ткнув меня этим самым пальцем в бок.
С испуганным лицом я сказала: "Я, я не ем яблок, я никогда не ела их". А яблока мне очень хотелось с черным хлебом.
Тогда ему со мной стало скучно; он влез на поперечную полку против нашего купе, в проходе — будто и на народе, все повеселее. Пустующее место занял какой-то коммунист, массовый партийный работник. Он же мне шепотом сообщил про garcon’а: "Сволочь, на Лубянке ботинки получил, значит — заслужил".
Рабочий мне страшно понравился. Понравился потому, что у него был и Некрасов, и Маяковский, и "Лошадь как лошадь" Шершневича, и потому, что он выбрал из Некрасова место "Жены декабристов" и, подавая мне, сказал: "Это вам не мешает знать".
Он был в галифе, френче, и вид у него был вполне современный. Вечный посетитель "Стойла пегасов", кафе имажинистов, влюбленный в Луначарского, но искренне смеющийся над его смешанной школой, любимец Крупской, которая называет его "сыночек" — он ехал с партийными поручениями на запад России.
Рассказал он мне, что и в другом "Стойле пегасов" — "Съезде Коминтерна" не все благополучно и потому их периферию плохо информируют. Рабочий, выбравшийся со дна, способный, преданный революции, но доведенный до абсурда, он не знает, с какими глазами защищать новую экономическую политику, это нэп; и как стыдно смотреть в глаза кооператорам после всего сделанного с кооперацией. Рассказал он мне, что он в оппозиции, но благодаря хорошим личным отношениям с семейством Лениных он не в опале. Много мелких эпизодов из партийной жизни, а также о нарастающем недовольстве среди демократически настроенных элементов партии, которое выливается или в уходе из партии, или Кронштадтском восстании, рассказал он мне.
Он уже не пылал восторгом революции первых лет после октябрьского переворота, он только верно служил в партии РКП.
А о ЧК он говорил с каким-то отвращением.. О других социалистических партиях будто нарочно отмалчивался, Керенского не упомянул ни разу.
Рассказал он также мне и то, что семейство Лениных очень жалеет, что у них нет детей, что в этом виновата их эмигрантская жизнь, и они на старости лет тоскуют о детях...
И хотелось ему еще многое рассказать мне.
Но я вся съежилась, когда узнала, что и "эти" тоскуют о детях. Да ведь волки тоже тоскуют, когда рысь уносит детеныша.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям