«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

Садясь за каждый предмет перед экзаменом, мне надо было пройти его за 2—3 года. Никто наверно из учителей не предполагал, что я ничего не знаю, т. к. я шла на четверках, но я шла вне книг. В свободное время от чтения я бегала по «общественным гимназическим» делам, заступалась за учениц, умоляла не ставить двоек, умоляла допустить до экзамена ту или иную девочку. Меня учителя баловали, разговаривали со мной, уступали, но я сама ходила, как над бездной. Учителя называли меня адвокатом всего класса, а классная дама, давая мне свою карточку на память по окончании гимназии, написала: «Адвокату и печальнице всего класса». Эта надпись рассердила моих родных окончательно. Но все-таки надо было кончать: за три дня приходилось сдавать огромное количество книг для моего возраста и у меня, при колоссальном напряжении сил и нерв, сходило все хорошо, но то, чего я меньше всего боялась, у меня сорвалось, а именно сочинение по русскому языку. Мною было безобразно написано выпускное сочинение на тему «Басни Крылова и значение труда в жизни человека по этим басням». Ну, я и написала... Все басни я давно забыла и их юмор меня в детстве никогда не трогал, а только накануне я читала почти до рассвета «Война и Мир», — получилось не сочинение, а просто чепуха. За него я все-таки получила три с минусом, в аттестат, чтобы не испортить, учитель вывел четверку и даже, успокаивая меня, говорил, что можно и хуже написать. И вот с таким конфузом по русскому языку, я кончила гимназию и уехала на другой день на Кавказ, чтобы не воевать с мамой, что было бы неизбежно, как думал мой отец.
Окончив гимназию, я прочла всю русскую и переводную беллетристику, знала русских критиков, читала историю по университетским учебникам и боготворила учителя истории В. И. Щербина, старого педагога, который выступал значительно из рамок гимназии; французскую революцию он читал с таким воодушевлением и пафосом, что мы, девочки, не слыхали ни звонков, ни конца урока. Он показывал нам снимок с разорванной первой русской «конституции» при Анне Иоанновне с такой глубокой грустью, что мы провожали его до самой учительской, чего никогда не решились бы сделать. То, что начала дома со мной няня панна Анна, то, что продолжали делать разговоры мамы со студентами, закончил учитель истории. Узнал ли он это, когда после участвовал в освободительном движении, как с.-р. или народный социалист или, когда сидел в тюрьме, — не знаю, я больше его не встречала.
Гимназические мои подруги были совсем «девочками с бантами» и в корсетах и только 3—4 интересовались книгами и общественными делами. Моя задушевная подруга, Нина, с удивительным терпением читала лекции Чупрова, готовилась в социал-демократы. Мы знали в Киеве одного гимназиста В., 4-го класса, великовозрастного, который занимался в подполье и был арестован с прокламациями и уже после этого примкнул к с.-д. Были еще знакомы с братом и сестрой с.-д., наши однолетки Михайловы. Они оба были арестованы в 1904 году, обвинялись в принадлежности к с.-д. партии: сестра была выслана заграницу, а с братом я встретилась уже в 1906 году в Лукьяновской тюрьме, от марксизма он перешел к декадентству.
Благодаря этим встречам и знакомствам, я в 1902—1903 г. г. попадала в кружки для самообразования, были они марксистские, возглавлялись эти кружки гимназистами, которые совершенно не импонировали нам — взрослым девочкам. Я также читала литографированные лекции Чупрова, но ничего не поняла, а без политической экономии нельзя было приступить к какой либо работе в с.-д. кружках. И дальше, делая попытки уже курсисткой ознакомиться с марксизмом, я не могла понять Гегелианской триады. Я честно вызубрила эти слова, но дальше не пошла тогда.
Таким образом, имея возможность попасть в с.-д., я не могла «приготовиться» к их миропониманию, пока случай не привел попасть к с.-р., но это было уже в Питере.

Е. Постникова.

«Знаешь, папа, сколько цветов в этом году, что я изумилась. Пахнет так пьяно, прямо дурманит, волнует, будто бы кто-то там фиалки пролил или духи fleurs d’amour , знаешь и такие теперь».
«Да, fleurs d’amour, повторяет серьезно отец, а поезжай ты лучше завтра на дачу, к маме скорей».
На утро дал пять рублей; купи, что хочешь.
Что купить? Все хочу. Побежала к подруге.
«Знаешь», — говорит она мне, — «нужно Вите в тюрьму два рубля передать и еще квартиру старушке акушерке за месяц вперед уплатить, знаешь, что внизу там в подвале живет, она еврейка», — и тихо совсем прибавляет, — «и права жительства здесь не имеет, а вывеска это чужая...»
Пошептались, разменяли деньги и поцеловались. Ничего не купила. Дома влетит. Все равно!
Поехала на дачу к своим. Встречали, смеялись, тоже поздравляли.
Что купила? Молчала. Влетит. Пусть завтра влетит, а сегодня смеялась.
В доме тоже по-новому. Женихи у сестер. Студент и путеец. Сестры ходили с ними под руку по аллеям парка. Я никогда еще не ходила под руку. Ни за что...
Сидели женихи и невесты на скамейках сада, потом целовались, и все. Глупо! Мама позовет их чай пить, идут послушно парами, как на молитву. Совсем оказывается неинтересно «играть в жениха и невесту»: сначала ходить, потом на скамейках сидеть, потом обниматься, а в конце целоваться и идти чай пить. Скучно страшно. Если бы мне жениха, вот бы я им показала! Но у меня тогда не было женихов.
Мои не целованные губы черешню спелую сорвали с ветки, я с ней поцеловалась, и понеслася по дорожке сада, сестер толкая, на балкон — чай пить.
Я целовала голубей, цыплят, котят и теплую кухарку Настю, и брата по утрам. Что целовать мне глупого студента, который пахнет папиросой и сукном.
Мама тоже будто новая: молчит и смотрит синими глазами.
Вечером бывало она тихо напевала: «не гулял с кистенем я в дремучем лесу» и так у нее это чудесно выходило, что не расскажешь.
Или еще говорила, отвернувшись от всех: «как хороши, как свежи были розы», и казалось тогда, что розы еще сильнее благоухали в вазах цветочных.
Это теперь банально, а тогда было так. Мы просили ее: «ну, еще, еще что-нибудь». Мама, будто младшая из всех, читала стыдливо: «поцелуй — первый шаг к наслажденью», и не смотрела на своих женихов и невест.
У меня пылали щеки, горели губы, и я презирала всех на свете женихов.
А потом начинались за чаем те же нескончаемые разговоры о том и о сем, как мать гуляла девочкой с Надсоном в саду. Страшно смущалась, когда мы говорили: «Мама, ты до сих пор в него влюблена»?
«Скажи, мама, а ты и в Тургенева была влюблена»?
«Нет, я его не знала». — «Но ты влюблена и сейчас в него, да»?
Смеялись.
Вдруг в дом ворвался к нам романс цыганский, из гостиной ясно доносилось: «очи черные, очи жгучие».
«Фу, какая гадость», — говорит ma tantе .
Мама прерывает: — «дети, спойте что-нибудь другое».
Но на паркете уже краковяк, а брат летит кувырком через террасу, и там кричит: «на паркете восемь пар, мухи танцовали, а увидев паука, в обморок упали».
Входит отец, все на месте.
«Ужинать пора». — «Ха-ха-ха, — в обморок упали».
Начинается еда.
Ели жареных цыплят и говорили о театре: как хороша Маргарита, как печальна Татьяна, какая красота «Жизнь за царя», и пр., и какие вкусные вареники с клубникой сегодня в сметане.
Одна из сестер думала, что она Маргарита, у нее светлые косы, другая думала, что Татьяна. И, правда, была, как Татьяна: зеркало, свеча и волосы распущены
«Хочу быть как Кармен», — заявляю я.
«Что? Почему? Вот безобразие»! — хором меня весь дом окружал.
«Наоборот, очень хорошо: — красная юбка выше колен, белая блузка, ноги босые, голова не причесанная, это самое лучшее, что можно представить в жизни, а потом бой и лошади на сцене».
«Лошади? Сумасшедшая! Это неприлично! — Кармен, да ты блондинка! — Ха-ха-ха»!..
«Все равно».
Ушла в слезах.
Женихи курили, потом играли Ваrcaroll'у, два-три аккорда из berceuse Chopin'а, дальше не знали, и дом засыпал.
Правда, здесь с ума сойдешь, думала я той ночью, сидя на балконе и вперед глядя.
А через листья дуба светится опять луна. Я ее не вижу, но всюду она.
Хоть бы мне русалкой сделаться, в воду бы укрыться, при луне потом косы расплетать, плескаться в воде и нырять ко дну. Как бы было хорошо! Слезы мои высохли, улыбнулась я. Трава и дорожки парчею волшебной покрылись. Совсем серебро. Чудесно! Будто бы в сказке, будто бы правда. Стою, не знаю, что делать мне ночью!
Или обернуться мне ведьмой, чужих женихов целовать, напугать.
— Фу, какая гадость!
Что-то зашумело, ветром пахнуло, малину колыхнуло, в кустах зашуршало. Чу, будто бы гномы из сказки ко мне подошли, но к террасе тихо кошка подошла, — прыг на стол: села, черная, и смотрит прямо мне в глаза...
Не везет мне в жизни, думалось тогда, даже кошка черная почему-то злится на меня.

Целый месяц солнце жгло ее босые ноги, волосы ей дождь промыл, пыль столбом укрыла от бродяги, когда в Лавру Сергиевскую шла.
Там старик.
«Останься в мире».
«Но, отец»... «Иди с миром».
Ушла и снова к нам.
«Лиза, принеси «Воскресенье».
И много дней потом она молилась за Толстого.
«Все принеси мне о нем». — В ее кельи, где она закрывалась по трое суток и вела великое Богослужение, не принимая пищи и воды, где 14 лампадок зажигалось, мы встречали всяких нищих, бедных, слепых евреев и слепых котов. Всех награждала мелкими деньгами, крестом, иконой и наклоном головы. Когда мы ломали головы над политической экономией или правительством Николая, то только при ней мы все называли своими именами.
«Живите, как чувствуете. Ну, как лучше».
«Как Христос»?
«Да».
«Даже до креста—?
«Даже до конца».
Но другие. Другие там в доме звали царя его императорское величество, князей звали высочествами и по имени и отчеству.
И легенда о Федоре Кузьмиче там никогда не произносилась громко.
Последние десять лет, когда я ее не видела, она переменила совершенно образ жизни. Она не любила ни Бога, ни зверей, но жизнь ее кончилась в большой любви.
Когда она сгорела, от несчастного случая, или нарочно, никто не знает, на ней осталось рубище из бархатного платья, босые ноги и в ушах бриллиант.
Вот келья последняя, там тяжелая дверь. Одна на весь дом. Там умирала девушка, ей было восемнадцать лет, у нее пахло камфорой, часы лежали под подушкой открытые, и градусник во рту.
Я сидела там часами, я смотрела долго в окно. Окно на северо-запад. Менялись краски, солнце заходило, и нам хотелось посмотреть, что там еще за горизонтом. Темнело. Ресницы опускались.
«Катиш, ты спишь»?
«Нет, я никогда теперь не сплю, я скоро ведь умру» И не хотела вовсе жить она. «Там Бог»... Бог был всегда с нами за столом. Там запрещалось нам дурачиться в субботу после Всенощной, пить чай до Литургии Верных, там дети выросли марксистами и ни одна икона в новый дом с собой не была взята.
В этой семье, старинном дворянском гнезде, все говорили по-французски, и только три девочки говорили со мной по-смоленски. С ними я потеряла мой украинский говорок.

А ночью мне снилось, что море дошло до меня, до кровати, и в глаза мне вошло голубое. Проснулась. Вот и Ундина. Кто-то мне сказал? Ах, тот мой дядя, папин beau-frére , что к дедушке ездил со мной.
Утром началась буря, хлестал дождь и мы восхищались волнами.


_______


Девочки, оденьте белые платья и шляпы, в четыре часа симфонический концерт на Приморском бульваре, там вас будет ждать компания офицеров и два гардемарина. Garder la mer перевели мы. Будьте comme il faut. Это сказала важная родственница, вдова адмирала, tante подруг.
«Сифонический», — поправила Наташенька, самая младшая из нас, большая любительница лимонада, сиропа и зельтерской воды в сифоне. Потому и сифонический.
Пока одевались, все сразу, все четверо, толкаясь перед одним зеркалом, мы недоумевали, что делать нам с двумя гардемаринами и целой кают-компанией (это слово мы прочли сегодня на афише) офицеров.
«Ужасно досадно, что не студенты». — Завязывали мы друг другу банты и, держа в зубах булавки, сквозь зубы шипели: жаль, что не студенты, Мы одевали белые платья, эти первые длинные платья. Чудо хорошо, когда обернешься назад и оборки почти каблуки закрывают собой, а сделать два, три па по лестнице, и шлейф выходит удивительный. Под платьем шуршит шелк голубой, на всю улицу, моря даже не слышно. Сядешь на низенькое кресло или пуф, и юбка веером ложится на полу, и дама важная из зеркала глядит, ты ей скорее улыбаешься, а она тебе в ответ.
Весь шик туалета заключался в том, чтобы косу не заплести до-конца, чтобы бант был широчайший, чтобы шляпа была из белых кружев, с цветами, цвета лент косы и чтобы, самое главное, живот втянуть поглубже, чуть ли не совсем насквозь.
Вот и все.
Но и тут Наташенька-лакомка дает совет: давайте купим халвы, чтобы полный рот, и совсем не дышать, тогда живот...
«Что» ?
«Меньше станет».
«Неправда. Нет, нет. Идем скорей».
Она поражала нас всю дорогу всевозможными своими желаниями.
«Еще рано, пойдем квас холодный с рундука пить».
«Но там солдаты простые».
«Все равно, за копейку с мятой дают».
Нет, нет, идем, а то офицеры наверно пришли, они уже ждут».
«Ну, еще времени у нас целый час», — уверяла Наташа, — «давайте мороженого на тумбе поесть».
«Как на тумбе? Там уличные мальчишки».
«Все равно, на пять копеек целый стакан дают, шоколадного и малинового».
«Хорошо, хорошо, только вечером».
«Можно и в подворотню спрятаться».
«Нет, нет, Наташа, не надо. Ведь это для тебя гардемарина два».
Торопились мы, спорили, ссорились, шляпы поправляли и, наконец, в саду.
Концерт не начался, было рано. Наташенька же свое: «а там эти вафли всем четырем по копейке»...
«Нет, нельзя, молчи, офицеры идут».
Но офицеры еще не пришли, подошли знакомые барышни.
«Пойдем лучше, — говорю я, — ракушки слушать, там в них Средиземное море шумит».
Пошли, и помню я, это было слева, у входа киоск стоит, и много там ракушек-всяких.
Я заслушалась: вот черная эта, это с Черного моря, а это красная из Красного моря, известно, где находится это Красное или Чермное море, евреи его перешли; а вот желтая — это, конечно, Средиземное море, а это уж право не знаю, но чудно шумит.. .
Стоп.
Как вихрь окружили все большие, чужие, важные офицеры морские. Кто-то мне руку из них задержал. Смутилась, но уже хохотали глаза.
Дурак.
Шли к воде. Шлюпки особые сейчас подойдут, сказали они.
Поделились парами, смутилась больше, но смех еще сидел во мне. И вдруг откуда-то издалека мне вспомнился романс, который я когда-то сочинила.
«Хорошоооо, — ни за чтоо, — глаз своииих, — никомууу, — я из них, — ни за чтоо, — не отдааам, — никогдааа» и т. д. .
Я изводила всех в доме моим музыкальным произведением, но, вспомнив его сейчас, я совсем оробела, и не смеялись больше глаза мои.
Молчу. Что делать? Как быть? Большие, чужие, важные офицеры какие, что же с ними говорить? Пояс поправила... Молчу... Опять молчу... Потом посмотрела и вижу: «О, какой красивый»!
Отвернулась, потерялась и горю.
Еще молчу. Если бы ветер мне шляпу сорвал, я б за ней убежала скорей.
А шлюпки особые отчего-то не идут. Жду. Опять молчу.
«Вам нравится Севастополь»? — спросил меня.
«Да».
Посмотрела на него и остановилась. Почему у него в пудре синий подбородок? — Борода у него синяя, вот и все, — поняла я вдруг, и глаза скорей опустила.
Оторвала кружево платка и свернула свой платок.
«Да? Что вам нравится»?
«Море и... (пауза) матросы».
Поднял брови, удивился: «почему матросы»?
Упала и покатилась, убегу, провалилась...
Покраснела, смутилась.
«Купите абрикосы», — татарчонок закричал.
«Матросы, потому, что абрикосы, — так легко их рифмовать».
«Вы поэт»?
Спаслась....
Спаслась....
Не слышу больше ничего. Я вся пылаю. Ветер мне со шляпы ленты рвет и лицо мне закрывает.
Вот мука!
А шлюпки особые все к нам не идут.
«Пойдемте, здесь ветер дует и в море он вас сдует», — говорит он близко, и под руку взял.
«Господи, когда же лодки ваши наконец придут», — говорю я задыхаясь, и глаза слезами наполняются, и руки его не смею оттолкнуть. Отчего?
Пахнет духами, и ласковый, чудный такой.
Ласковый, — говорила няня, — черт. Ласковым прикинется, а посмотришь, рожки и хвост.
Нет, неправда, чудный и не черт.

Наверху стояли большие пушки. Весь горизонт был открыт.
Стреляй, куда хочешь.
С этого места через несколько лет я смотрела и слушала, как офицер Глинский, казненный по делу восстания Брестского полка 1907 год, накануне этого восстания, говорил мне: «чтобы привести пушку старого образца в действие, надо вот сюда, в дырочку вложить пистон».
И брал мою руку и показывал дырочку.
«А если пушка не придет в движение», — спрашивала я его, «то беда?».
«Да, беда».
«Я не хочу беды».
Я не участвовала в восстании. Я только плакала в те дни.
Но это было после, а теперь шумною толпою мы убегали с Братского кладбища. Воды скорей напиться, от солнца спрятаться в тени, есть абрикосы, желтые черешни, на пароходик сесть и весело, смеясь, поплыть назад.
Я-ж не смеялась тогда, не знаю отчего.
______

Поворачиваясь набок, кривился огромный пароход Русского Общества.
Нас провожали все, все без того офицера прекрасного.
Белый китель, синеву подбородка и щек и глаза его серо-воровские я искала в толпе. Их нет.
Взад, вперед, взад, вперед — качка.... и смерть стояла у сердца моего.
Страшно.
Цепи тянутся так долго, бьют затылок. Семь часов качались мы. Взад, вперед, взад, вперед. Стоп. Стук еще и побежали....
Ялта. Я не вижу ничего, цветы одни — пунцовые розы. Мальчишки продают. Море роз.
Я не вижу моря Черного, я на воду не смотрю. Минутка. Мостик и скачок. Земля. Еще шатаюсь, еще вертит меня и розы чайные я по ошибке покупаю. Судьба. Розы желтые, розы чайные, самые отвратительные стали после для меня, а теперь я приложила их к моим пылающим щекам и их росинки, как слезинки, остались на моем лице.
Одна.
Пальто застегнуто, платок на голове, на палубе сижу.
Едем.
Море — сказка.
Море засыпало, восьмой час.
«А если едет он со мной?», — вспоминаю я того.
Пять утра.
Феодосия — простая.
Наши пошли к ранней обедне и я с ними.
«Зачем ты с нами?».
«Я хочу на вас смотреть» — «Почему?» — «Так».
Хорошо бывает в церкви по утрам. Ранняя обедня, торопясь, идет перед началом дня и люди долго в церкви не стоят. Поклонятся, помолятся и вон бегут. Все больше бедные, в платках, или некрасивые, но, если и покажется красивая, то всю обедню на коленях простоит.
Ведь так?
Город такой тихий, простой, незатейливый, но море там — море Айвазовского.
Мы, девочки, обошли всю Феодосию. Купили груш и ситного огромный ломоть, и пили чай на палубе, нисколько не завидуя тем пассажирам, что ехали с казенным продовольствием буфета.
Потом Керчь, Судак мы ночью пропустили. Митридат, остатки старой Византии.
Нам все хотелось рыбок наловить, и так они высоко к нам подплывали у кормы.
«И почему он не пришел, когда мы уезжали»....
Но надо ехать дальше, и ветер снова гонит воду дальше и возвращает нас назад.
«Вдруг он едет со мной, милый такой».
Новороссийск — противный город и элеватор висит над головой.
Город противный остался навсегда.
Едем в Туапсэ.
Ночь и снова буря собралась. Опять у сердца смерть стояла. Лимон в руке и пояс пробковый на мне. Молились все, а я страдала больше всех, я не молилась.
Если буря не утихнет, мы не сможем к молу подойти, если буря не утихнет, может нас о мол разбить. Мы на палубе уже стояли. Темно. Полночь. Пошел дождь, небо разорвалось, выглянула луна, стала вода и мы остановились. Выбросились. Вещи прислали после. Пароход ушел.
Ни души. Бежали в темноту, и волны сверху до низу нас обливали.
Белая фуражка. «Он? Нет».
Капитан навстречу руку протянул, Начальник мола.
«Такая ночь. Не ждали парохода и фонари мы не зажгли. Простите вы меня»....
Приютил. Обласкал. Накормил и всех спать уложил.