⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 * 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 22 декабря 2014 9:09

За этот поступок, К. П. Янковский, будучи еще гимназистом, был приговорен к каторге, но как несовершеннолетний, получил пожизненное поселение с лишением всех прав. Прошел всю Сибирь взад и вперед пешком. В «Былом» Бурцевском я встречала эту фамилию. Когда он вернулся совсем старым и опустившимся, старым от страдания, он уже нигде не участвовал.
Был он мне совсем чужой по крови, но его посещение нашего дома была первая моя встреча с революционером, шедшим по Сибири пешком и так много исстрадавшим, что, войдя в тюрьму 15—16 лет от роду, он быстро стал стариком. Я не знала еще тогда, что такое каторга, кандалы и розги.
С этого визита у меня началось...
И вот когда мне было тринадцать лет и студенческие беспорядки охватили все университетские города, то и Киев разбился на два лагеря: за студентов-бунтовщиков и против студентов. Это «за» толкало меня на запретное и отделяло меня все больше и больше от семьи.
Однажды, выйдя из гимназии в 12 ч. дня, во время студенческих беспорядков, не помню по какому поводу, я вернулась поздно вечером с улицы, с мокрыми ногами и в растерзанном виде, не зная даже, который час. Идти же домой я не могла, когда на улице было такое смущение: били, избивали, разгоняли народ и никто из них не боялся и не прятался по домам. Так толкалась я в толпе с улицы на улицу, с панели на мостовую, примыкала к разрозненным кучкам людей, вмешивалась в разговоры и сама возмущалась: «Кто, что?» — говорили в толпе. «Подлецы, негодяи, бьют народ! — говорили другие. «Чтобы они пропали... чортовы казаки»...
Били ли меня казаки во время разгона толпы? Конечно, нет. Я была просто напросто девочка в беленьком башлыке и сереньком пальто и шапочке, но на улице в толпе все жадно со мною делились, несмотря на мой маленький рост.
«Где была?». — «На улице». — «Смотри, ноги мокрые». —
«И пусть, не ваше дело».
Мать расстроенная, измучившаяся ожиданием, загонявшая всю прислугу в поисках меня, не могла совершенно овладеть собой, и начинала кричать все быстрее и исступленнее.
«Как, не наше дело? Ты с ума сошла, ты о нас забыла, где ты все время была? Бога в тебе нет!»
«Ненавижу вашего Бога, если Бог такой, что велит студентов бить».
Начинался неистовый крик, упреки, угрозы, летели стулья, но, конечно, не в голову мне, а для страха, или в ажиотаже, мать стучала по столу и швыряла стульями и всем, что попадало ей под руки.
Сцены эти вызывались не только моим отсутствием из дому, а по всякому поводу в связи с моим свободомыслием и экспансивностью.
Часто скандал загорался из-за пустяка и кончался очень тяжело. Я была самолюбива до нельзя и достаточно было ударить по моему самолюбию, чтобы я не останавливалась ни перед каким оскорблением. Я была в те моменты прямо невменяема и мать, вместо того, чтобы одним поцелуем или лаской укротить меня, сама срывалась и неслась. Неоконченные фразы, которые у нее с молниеносной быстротой летели по моему адресу, били меня, как плети: «Ты не смеешь, ты обязана, ты должна нас слушать, ты изверг, а не ребенок»...
«Молчи, молчи, я уйду из дому, я разобью себе голову, но замолчи, я не могу тебя слушать», — вся бледная, дрожа, кричала я ей.
«Ты ешь наш хлеб»...
«Ешьте сами ваш хлеб», — как звереныш отвечала я ей.
«А, ты не хочешь нашего хлеба, ты змееныш, а не дитя».
И все швырялось со стола, пока скатерть не летела в сторону.
Я ей кричала: «Ну, теперь бей меня, бей за то, что отдала кофточку, за то, что подарила рубль, за то, что девочке голодной отдала свой завтрак, ну, бей за это»...
Я уходила из столовой к себе в комнату, где жила с младшей сестрой, желая скрыться от матери. Все дети забивались в папин кабинет и не участвовали, хотя были на материнской стороне.
Мать снова входила ко мне... Сцены были дикие, ожесточенные, отвратительные и настолько тяжело драматические, что я без содроганья их никогда не вспоминаю.
Кто-то посылал за отцом в гимназию и тот прибегал в виц-мундире. Мать вела его ко мне в комнату на расправу, но дальше порога он не шел.
Мать путала, бессознательно перевирала мои ответы, а я, доведенная до исступления, как волчонок, смотрела исподлобья и говорила: «все врет». — «Как я вру». — «Да, всегда и постоянно, твое амплуа говорить светскую неправду».
Отец, не двигаясь с места, качал головой. А мать продолжала еще тоном выше: «Я лгу, я твоя мать, которая тебя родила и которая тебя так любит?»... и начинала меня сравнивать с одним господином, нашим соседом, который купил пять ведер молока и принес своей матери, чтобы она оставила его в покое, т. к. она укоряла его 40 лет тем молоком, что вскормила.
Сравнение оскорбляло меня и я вся вытягивалась в струну: «Я молока тебе не верну, но и ты не будь моей матерью, которая»... Я оскорбляла свою мать, как только хватало моей изобретательности, а ее реплики и примеры обогащали мои возражения и тем же тоном, что она, кричала и я, мы орали обе дуэт оскорбительных слов.
Тогда отец выступал на сцену и делал нарочно злые, круглые глаза и в тон нам кричал: «Замолчи, чортова дытына, як по закону, то таких детей»...
Я от сильного раздраженья никак не могла перейти на тихий ритм и нервно смеялась в это время: «Какой такой закон есть, чтобы три часа бить меня по голове, как собаку и упрекать хлебом?»…
Отец, сбитый с толку, начинал другую фразу: «В каждом государстве»...
«Нет такого государства, где бы на улице расстреливали людей»-
Опять, сбитый с толку, продолжал: «Студенты не хотят учиться, эти жиды»...
Но почему-то я стихала, когда он начинал говорить и уже совсем другим тоном говорила с ним: «Папа, ты ничего не понимаешь. ты ничего не читаешь, ты ничем не интересуешься, кроме как карьерой Витте, ты знал его на станции Васильково и тебе его успехи не дают покоя, но ты ведь профан в политике»...
Тут отец не выдерживал и делал несколько шагов ко мне: «То я профан, то я, значит, дурак, ну спасибо за ласку вашу, Елизавета Викторовна», — и обиженно поворачивался ко мне спиной.
«Папа, милый, ты правда дурак в политике, но я тебя страшно люблю, ты милый, добрый, золотой... ты не издеваешься надо мной».
Он совершенно терялся и делал вид, что сердится и, насупившись, говорил: «О, чертова дытына, у кого ж ты уродилась?», — и подходя, начинал вытирать мне капающие слезы, которые я глотала, чтобы мать не видала, кусая до крови губы.
Но здесь я не выдерживала и все это кончалось такой истерикой, что отец закрывал все двери и оттуда ему просовывали валерьян и воду, и он громко шипя и шепча, говорил: «Идите вы все к чертовой матери».
Потом он заплетал мне растрепанную косу, почему-то сбоку, у самого уха, и заставлял есть холодную котлету, которую я глотала, чтобы его не сердить, запивая слезами.
Он никогда матери ничего в присутствии меня не говорил, поддерживая ее престиж, но из долетавших фраз из их спальни я слыхала: «Це ваши книжки и идеи винны, Ан. Ив.?»

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 22 декабря 2014 9:14

После таких сцен, я всегда, улучив минутку, когда никого не было в комнате, влетела к матери и умоляла забыть и простить мои слова, но она, замкнутая, сидела и просила оставить в покое..., потому что и ей нелегко давались эти сцены.
Но отец мой, это был поистине человек — золотое сердце и хотя мне от него влетали подзатыльники, когда я носилась, как «оглашенная», но он был бесконечно добрый. Кому он только не помогал и кого он только не кормил? Пять-шесть нищих ежедневно обедали у нас в кухне; все бывшие учителя, немки, француженки обедали у нас. Десятки бедных студентов дневали и ночевали у нас. Он ничего не понимал в политике, даже боялся ее, он ругал только потому евреев, что это было циркулярно предписано по министерству народного просвещения, но сколько евреев он без нормы устраивал в гимназию или допускал к экзаменам, один он только знал. И может быть только в 1905 году, он, воспитанный на Киевлянине, уехал 17 октября из города, чтобы не видеть: «Як то евреи бедну Лизку своротыли на свою сторону».
Все дворовые дети гимназии, человек двадцать, окружали его, когда он привозил фрукты и давал им яблоки, сливы, апельсины, как и нам.
Наша прислуга служила свыше 20—25 лет у нас и отец умел с ними ладить и никогда не обижал. Безусловно он был врожденный педагог и только он один умел успокаивать такую строптивую, порывистую, нервную девочку, как умел он привлекать к себе всех непослушных детей гимназии, как он умел дотянуть плохих учеников до 4-го класса, чтобы они, имея такую бумажку, могли продолжать свое образование вне гимназии, а не мерить аршином тротуары...
Сколько шпаргалок передавал он на экзаменах ученикам, а во время весеннего экзаменационного периода, все наши студенты сидели и в восемь рук решали задачи на аттестат зрелости.
И вот за все это я любила отца без ума, хотя также не слушалась во многом его.
Все, что от ума, все, что от разума, от культуры передала мне мать, а что от сердца беспокойного, мятущегося, я получила от отца; в равной доле, большой пригоршней, дал мне тот и другой.
Если я говорю о моей семейной драме, то для того, чтобы показать как слагалось в наше время революционное поколение и какую борьбу приходилось вести еще в своей семье.
Родные, видя мое беспокойство и интерес к «политике», и желая отвлечь мое внимание, потакали моему влеченью театру, куда я бросилась ненасытная, не находя нигде «запретного».
У меня был какой-то запой театром; с пятого класса гимназии почти ежедневно я ходила в театр; мы имели два кресла в партере, в театр Соловцова. Как я там страдала, сколько я там переживала, сколько плакала и сколько смеялась. Сначала мне казалось, что все, что в театре, это было на самом деле. В «Грозе» Островского я, наконец, поняла, что если этого не было, то так может быть. После тяжелой драмы или Уриель Акоста, где Галилея пытают, я приходила домой нравственно разбитая. «Школьные товарищи», или «Сорванец» так были легко и тонко розыграны, что мне казалось, что эти вещи артисты играют из своей жизни, так неистово хохотали они, неистовый хохот стоял в театре. Театр был для меня высшей школой, театр развивал меня, но увы, он еще больше отдалял от семьи, никто, как театр не показывал так ясно ее недостатков и «Дети Ванюшины» можно найти в каждой семье, в том или ином варианте.
Потом у меня начался запой литературой и разве Райский, Рудин, Новь и Накануне у Тургенева, разве они не были тем запретным, что родные прятали от меня?
Разве Анна Каренина и все, что случилось с ней, не делали с нами девочками того, что брак мы считали позором и ненужной глупостью? А Идиот Достоевского? Можно было сойти с ума, читая всю ночь напролет; да разве не было ли в юности у всех безумия Мити Карамазова?...
Так шла моя жизнь, между театром, чтением и битвой с родными. Я совершенно перестала учиться, у меня не было времени. И вдруг надо было сдавать выпускные экзамены. Надо было, кончать обязательно без единой тройки, а лучше, чтобы были все пятерки для того, чтобы попасть в медицинский институт, куда я ехала, чтобы быть, как Базаров. Интерес к медицине привил мне мой первый учитель-медик, вечный студент, Фома Петрович. Вечный студент, — так он рекомендовался, что я считала очень почетным. Ф. П. много работал в анатомическом театре и все вечера проводил у нас. Он рассказывал замечательные случаи из анатомической практики, он изучал до вдохновенья каждый нерв и волос человека, он знал массу таких вещей, что я считала его выше всех профессоров мира, даже тех, что были в альбоме ученых. Он знал ботанику и зоологию, он удивлял нас сравнением папоротника, и человека.
Мать, сторожившая каждый шаг мой, как-то, не подумав, сказала: «Да, для хождения в народ самое удобное иметь профессию врача». Я и решила так сделать, а пока надо было кончать гимназию.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 22 декабря 2014 9:18

Садясь за каждый предмет перед экзаменом, мне надо было пройти его за 2—3 года. Никто наверно из учителей не предполагал, что я ничего не знаю, т. к. я шла на четверках, но я шла вне книг. В свободное время от чтения я бегала по «общественным гимназическим» делам, заступалась за учениц, умоляла не ставить двоек, умоляла допустить до экзамена ту или иную девочку. Меня учителя баловали, разговаривали со мной, уступали, но я сама ходила, как над бездной. Учителя называли меня адвокатом всего класса, а классная дама, давая мне свою карточку на память по окончании гимназии, написала: «Адвокату и печальнице всего класса». Эта надпись рассердила моих родных окончательно. Но все-таки надо было кончать: за три дня приходилось сдавать огромное количество книг для моего возраста и у меня, при колоссальном напряжении сил и нерв, сходило все хорошо, но то, чего я меньше всего боялась, у меня сорвалось, а именно сочинение по русскому языку. Мною было безобразно написано выпускное сочинение на тему «Басни Крылова и значение труда в жизни человека по этим басням». Ну, я и написала... Все басни я давно забыла и их юмор меня в детстве никогда не трогал, а только накануне я читала почти до рассвета «Война и Мир», — получилось не сочинение, а просто чепуха. За него я все-таки получила три с минусом, в аттестат, чтобы не испортить, учитель вывел четверку и даже, успокаивая меня, говорил, что можно и хуже написать. И вот с таким конфузом по русскому языку, я кончила гимназию и уехала на другой день на Кавказ, чтобы не воевать с мамой, что было бы неизбежно, как думал мой отец.
Окончив гимназию, я прочла всю русскую и переводную беллетристику, знала русских критиков, читала историю по университетским учебникам и боготворила учителя истории В. И. Щербина, старого педагога, который выступал значительно из рамок гимназии; французскую революцию он читал с таким воодушевлением и пафосом, что мы, девочки, не слыхали ни звонков, ни конца урока. Он показывал нам снимок с разорванной первой русской «конституции» при Анне Иоанновне с такой глубокой грустью, что мы провожали его до самой учительской, чего никогда не решились бы сделать. То, что начала дома со мной няня панна Анна, то, что продолжали делать разговоры мамы со студентами, закончил учитель истории. Узнал ли он это, когда после участвовал в освободительном движении, как с.-р. или народный социалист или, когда сидел в тюрьме, — не знаю, я больше его не встречала.
Гимназические мои подруги были совсем «девочками с бантами» и в корсетах и только 3—4 интересовались книгами и общественными делами. Моя задушевная подруга, Нина, с удивительным терпением читала лекции Чупрова, готовилась в социал-демократы. Мы знали в Киеве одного гимназиста В., 4-го класса, великовозрастного, который занимался в подполье и был арестован с прокламациями и уже после этого примкнул к с.-д. Были еще знакомы с братом и сестрой с.-д., наши однолетки Михайловы. Они оба были арестованы в 1904 году, обвинялись в принадлежности к с.-д. партии: сестра была выслана заграницу, а с братом я встретилась уже в 1906 году в Лукьяновской тюрьме, от марксизма он перешел к декадентству.
Благодаря этим встречам и знакомствам, я в 1902—1903 г. г. попадала в кружки для самообразования, были они марксистские, возглавлялись эти кружки гимназистами, которые совершенно не импонировали нам — взрослым девочкам. Я также читала литографированные лекции Чупрова, но ничего не поняла, а без политической экономии нельзя было приступить к какой либо работе в с.-д. кружках. И дальше, делая попытки уже курсисткой ознакомиться с марксизмом, я не могла понять Гегелианской триады. Я честно вызубрила эти слова, но дальше не пошла тогда.
Таким образом, имея возможность попасть в с.-д., я не могла «приготовиться» к их миропониманию, пока случай не привел попасть к с.-р., но это было уже в Питере.

Е. Постникова.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:20

ЛЕТО
(Отрывок из подготовляемой к печати книги «Записки Революционерки»)

На руке панама, смятый черный бант, на боку передник, пелеринка вверх — шла из Гимназии в последний раз.
Акт.
«Папочка, вот тебе мой аттестат в подарок». Засмеялся, целовались.
«Я теперь уйду из дому, хорошо?». Молчал. Снова обнимались.
«Я уеду в Питер. Хорошо?»
А потом? Потом только б спать и рано в Гимназию больше не вставать.
Долго спала, почти до другого дня.
Наши на даче.
«Лучше туда не поеду», — говорю я отцу. — «Как хочешь».
«Я теперь взрослая барышня, я пойду одна гулять» —
— Хорошо.
Ботанический сад! Какой он стал чудесный, но почему то совсем неизвестный. Баба яга и царь идол — каменные игрушки старых времен, фигуры ужасные и совершенно не страшные. На мне уже креста нет, я подхожу к ним доверчиво и вижу: они стали маленькими, или я выросла.
Скамейки в саду новые и нет старых, обсиженных, в землю вошедших наших детских скамеек, когда верхом на них ездили и ножом вырезали: Валя, Лиза, Маня, Боря.
На скамейках новых, зеленых от масляной краски, были написаны слова карандашом не смывающимся, слова мне были раньше незнакомые, а теперь неприличные.
Шла дальше старых знакомых своих посмотреть. Десять, пятнадцать, семнадцать лет я их встречала в этом саду.
Вот дама — птица. У этой дамы дети пропали: или умерли, или их украли, или они удрали, а она их искала все эти десять, пятнадцать, семнадцать лет.
Дама бежала, летела через сад и к каждому ребенку приближалась, посмотрит, покружится, как Птица у чужого гнезда, и снова летит. Она нас не обижала и не ласкала, и мы ее никогда не боялись, а только смотрели ей вслед.
Дама опять пролетела мимо меня, но я уже была взрослая барышня, она искала свое маленькое дитя.
Встретила на солнышке старика из снега, белый и прозрачный стал он весь от хины, в турецком походе лихорадку схватил, сказали нам няньки; был он раньше офицером изящным, поясняли гувернантки.
Старичок грелся на солнышке и все было ему холодно. Снег его щек, волос, бороды не таял на солнце; руки - сосульки лежали пред ним без движения,
Он меня не узнал, выросла я.
Но дама — маркиза и ея дочь?
Они все там же под кустом сидят, они все так же мило улыбаются. Дама — маркиза, как маленькая кукла из фарфора — вся белая, в белом платье, парике, зонтике, туфлях — была мать большой куклы, дочери своей, маркизы с синими глазами, как бусы стеклянные, в розовом платье, золотых кудрях и сапожках, ажурных чулках, страусовом берете, назад откинутом.
Им было вместе сто лет и жизнь их была на нашу непохожа. Много лет они прожили в Киеве, но их никто не знал. Казалось, они спустились со старинных портретов в наш ботанический сад и играли все время в игру «мать и дочь», потому, что таких в самом деле дочерей — матерей не бывает. Они наверное сейчас в ботаническом саду сидят, там налево у жасминовой полянки.
Еще два, три поворота по дорожкам сада, сквозь гущу кустов сирени, и вот озеро лежит совсем недалеко. Озеро маленькое, как блюдце, а блестит чудесно и цвет его голубой — несравненный.
Трава по колени, гора террасой спускается вниз — это направо, а налево сирень персидская гроздьями своими голову туманит; акации белые — соловьев пристанище вот там налево; пахнет гиацинтом, пахнет и тюльпаном, может быть и фиалкой — лилипуткой, ландышем холодным. Одуванчик желтый обрастает пухом, дунуть — разлетится, нет его пушинок.
Наклонилась и сорвала белую ромашку: «любит и не любит», или вот еще другая «любит или не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, своей назовет, к черту пошлет», так горничная нас научила.
Вышло, к черту пошлет. Но все равно, я не люблю никого.
Хотела нарвать цветов полевых: желтых и красных, белых и алых, в зонтик засунуть, домой бежать. Сторож идет...
«Барышня, цветов рвать нельзя».
Молчу.
«Идите отсюда, а то к черту пошлю». «Сам ты, как черт».
Засмеялся. Убежала. Сторож остался, черный от солнца, будто бы черт.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:22

«Знаешь, папа, сколько цветов в этом году, что я изумилась. Пахнет так пьяно, прямо дурманит, волнует, будто бы кто-то там фиалки пролил или духи fleurs d’amour , знаешь и такие теперь».
«Да, fleurs d’amour, повторяет серьезно отец, а поезжай ты лучше завтра на дачу, к маме скорей».
На утро дал пять рублей; купи, что хочешь.
Что купить? Все хочу. Побежала к подруге.
«Знаешь», — говорит она мне, — «нужно Вите в тюрьму два рубля передать и еще квартиру старушке акушерке за месяц вперед уплатить, знаешь, что внизу там в подвале живет, она еврейка», — и тихо совсем прибавляет, — «и права жительства здесь не имеет, а вывеска это чужая...»
Пошептались, разменяли деньги и поцеловались. Ничего не купила. Дома влетит. Все равно!
Поехала на дачу к своим. Встречали, смеялись, тоже поздравляли.
Что купила? Молчала. Влетит. Пусть завтра влетит, а сегодня смеялась.
В доме тоже по-новому. Женихи у сестер. Студент и путеец. Сестры ходили с ними под руку по аллеям парка. Я никогда еще не ходила под руку. Ни за что...
Сидели женихи и невесты на скамейках сада, потом целовались, и все. Глупо! Мама позовет их чай пить, идут послушно парами, как на молитву. Совсем оказывается неинтересно «играть в жениха и невесту»: сначала ходить, потом на скамейках сидеть, потом обниматься, а в конце целоваться и идти чай пить. Скучно страшно. Если бы мне жениха, вот бы я им показала! Но у меня тогда не было женихов.
Мои не целованные губы черешню спелую сорвали с ветки, я с ней поцеловалась, и понеслася по дорожке сада, сестер толкая, на балкон — чай пить.
Я целовала голубей, цыплят, котят и теплую кухарку Настю, и брата по утрам. Что целовать мне глупого студента, который пахнет папиросой и сукном.
Мама тоже будто новая: молчит и смотрит синими глазами.
Вечером бывало она тихо напевала: «не гулял с кистенем я в дремучем лесу» и так у нее это чудесно выходило, что не расскажешь.
Или еще говорила, отвернувшись от всех: «как хороши, как свежи были розы», и казалось тогда, что розы еще сильнее благоухали в вазах цветочных.
Это теперь банально, а тогда было так. Мы просили ее: «ну, еще, еще что-нибудь». Мама, будто младшая из всех, читала стыдливо: «поцелуй — первый шаг к наслажденью», и не смотрела на своих женихов и невест.
У меня пылали щеки, горели губы, и я презирала всех на свете женихов.
А потом начинались за чаем те же нескончаемые разговоры о том и о сем, как мать гуляла девочкой с Надсоном в саду. Страшно смущалась, когда мы говорили: «Мама, ты до сих пор в него влюблена»?
«Скажи, мама, а ты и в Тургенева была влюблена»?
«Нет, я его не знала». — «Но ты влюблена и сейчас в него, да»?
Смеялись.
Вдруг в дом ворвался к нам романс цыганский, из гостиной ясно доносилось: «очи черные, очи жгучие».
«Фу, какая гадость», — говорит ma tantе .
Мама прерывает: — «дети, спойте что-нибудь другое».
Но на паркете уже краковяк, а брат летит кувырком через террасу, и там кричит: «на паркете восемь пар, мухи танцовали, а увидев паука, в обморок упали».
Входит отец, все на месте.
«Ужинать пора». — «Ха-ха-ха, — в обморок упали».
Начинается еда.
Ели жареных цыплят и говорили о театре: как хороша Маргарита, как печальна Татьяна, какая красота «Жизнь за царя», и пр., и какие вкусные вареники с клубникой сегодня в сметане.
Одна из сестер думала, что она Маргарита, у нее светлые косы, другая думала, что Татьяна. И, правда, была, как Татьяна: зеркало, свеча и волосы распущены
«Хочу быть как Кармен», — заявляю я.
«Что? Почему? Вот безобразие»! — хором меня весь дом окружал.
«Наоборот, очень хорошо: — красная юбка выше колен, белая блузка, ноги босые, голова не причесанная, это самое лучшее, что можно представить в жизни, а потом бой и лошади на сцене».
«Лошади? Сумасшедшая! Это неприлично! — Кармен, да ты блондинка! — Ха-ха-ха»!..
«Все равно».
Ушла в слезах.
Женихи курили, потом играли Ваrcaroll'у, два-три аккорда из berceuse Chopin'а, дальше не знали, и дом засыпал.
Правда, здесь с ума сойдешь, думала я той ночью, сидя на балконе и вперед глядя.
А через листья дуба светится опять луна. Я ее не вижу, но всюду она.
Хоть бы мне русалкой сделаться, в воду бы укрыться, при луне потом косы расплетать, плескаться в воде и нырять ко дну. Как бы было хорошо! Слезы мои высохли, улыбнулась я. Трава и дорожки парчею волшебной покрылись. Совсем серебро. Чудесно! Будто бы в сказке, будто бы правда. Стою, не знаю, что делать мне ночью!
Или обернуться мне ведьмой, чужих женихов целовать, напугать.
— Фу, какая гадость!
Что-то зашумело, ветром пахнуло, малину колыхнуло, в кустах зашуршало. Чу, будто бы гномы из сказки ко мне подошли, но к террасе тихо кошка подошла, — прыг на стол: села, черная, и смотрит прямо мне в глаза...
Не везет мне в жизни, думалось тогда, даже кошка черная почему-то злится на меня.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:48

Собаки залаяли, испугались, а за речкой тихо мальчик напевает женским голосом.
«Хорошо бы цыганкой сделаться мне и с толпою шумной босиком бежать».
Обязательно уеду, — так решила я тогда.
«Пусти меня, папа, на Кавказ к подруге» — говорила я на завтра, и кривила губы, а потом, глаза опуская, просила мне платье купить поскорей.
«Какое»?
«Юбку красную, как у Кармен, и блузку белую, как у нее».
«Молчи, сумасшедшая».
«Купи, мой хороший, тебя сумасшедшего я тоже люблю»…
Купил и блузку, и все, что мне надо. А в Туапсе я| ходила по солнцу босая, в горах и юбку порвала, и блузки кусок потеряла, и волосы ветер трепал, как хотел.
Ну, что ж, что блондинка?

____

На Кавказ я ехала с тремя подругами и матерью их.
В их семье я бывала очень часто. Эта семья была иная, чем моя. Меня там любили, и я любила их. Мной восхищались там, я восхищалась ими, и общество взаимного восхищения ехало в вагоне третьего класса.
Мне хочется сказать несколько слов об этой семье, которая была моей второй семьей.
Их было семь женщин и жили они очень хорошо. Там были три девочки: младшая на два года меньше меня, старшая на два года старше меня, а я попадала в середину, в об'ятия моей задушевной подруги Нины.
Старшие три дамы работали и содержали весь дом с большим своеобразием.
Если вы входили в их квартиру, второй этаж деревянного особняка, то перед вами были две галлереи комнат, все без дверей; тихий свет лампад в первой галлерее действовал успокаивающе, а яркий свет ламп левой стороны ужасно раздражал. Левая была яркая сторона. Днем там светило солнце целый день, ночью луна и часто с этой стороны зарницы появлялись.
Первая комната — келья была совсем холодная и пустая, и только драгоценный образ сиял в углу. Маленькая Божия Матерь устало склоняла голову на бок под тяжестью пышной короны алмазов. Пред ней горела дивная, зеленая лампада, как кубок для вина. Амвон домашний, распятие — крест и старое евангелие. Внизу темно, и на коленях маленькая женщина, Анна Ниловна. Кто она для них? Родная? Нет. Она пришла и жила там, как Богом им посланная. Добрая, кроткая, она привлекала к себе.
«Лиза, ты»?
«Да».
«Дай, я поцелую твою взлохмаченную голову».
«Я причесывалась».
«Знаю, но ты взлохмаченная»...
Серое, солдатское сукно отделяло первую комнату от второй. Вторая келья была холодная и пустая, там мать двух девочек жила. Она вдова. Утром, в синем узком платье учительницы, платье, скрывшем ее полноту, она спрашивала французские стихи, глаголы и слова, Она не распускалась никогда и не расстегивалась тоже, а вечером перед лампадами молилась до дурноты, до боли головной; ночью правила классные тетрадки и ставила мне пять или два. Если убрать все иконы, их была целая стена, разбить лампады, что дымили и причиняли ей вред, снять платье синее и положить младенца ей на руки, то будет Божья мать.
Я сказала это, и на меня она ужасно рассердилась. «Довольно фантазировать, ты лучше приготовь стихи»...
Она подавляла нас всех своей выдержанностью, никто так не умел молчать, никто так правды не умел сказать в глаза, как эта связанная тесным платьем чужая мать. Я научилась от нее, как голову держать, как руки складывать небрежно на коленях.
Третья келья совсем светлая. В этой комнате живет самая лучшая. Лампады не дымят, кровать, диван жилые, но все там не на месте. Мольберт и краски, и много порванных картин, икон, набросанных на полотне, законченный Христос.
Бог-Отец рисуется масляной краской, у него рубашка не одета и правая рука еще вчерне, но серые глаза его увидят у самого порога.
Это копия из Владимирского Собора. Весь Собор был в копиях там. Вот еще картина: лес зеленый, избушка, это домик Серафима, только что оттуда возвратилась и на память набросала и лампаду засветила.
Корка хлеба и кувшин, чай холодный, вот и все. Это — ее обед.
Самая красивая, самая чудесная, самая грешная. Мать старшей девочки. Ее муж застрелился в брачную ночь, и с тех пор 16 лет она скорбит и молится. Шестнадцать лет она обходила все храмы, церкви, монастыри и скиты, иконы в селах подновляла, расписывала стены на церквях, Христа живым у высохшего колодца сделала и потекла вода, я думаю, копала долго землю там она, пока не просочилась капля, а вышло чудо для людей, и потекла на утро чудная вода.
В рубище, босая, рваная, ужасная, она возвращалась ночью домой. В подоле шесть котят. Где, откуда? Шла с исповеди. Шла с богомолья один раз и подняла с оторванной ногой котенка.
Вымоется, очистится, сядет против нас и рассказывает. И смешит и радует всех нас. Локон слева шевелится, ротик маленький дрожит, брови — соболь, зубы жемчуг, щеки атлас. Вот она.
«Тетя Нюта, как ты хороша»!
В шубе теплой на одну рубаху, целый день говорит сказку, правду, все равно, так играет серебром. Детским голосом смеется, колокольчиком звенит. Веселая, живая она говорит кого видела, кого встретила, кого перегнала на пути, как испугалась зайца, и как поговорила с ним.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:50

Целый месяц солнце жгло ее босые ноги, волосы ей дождь промыл, пыль столбом укрыла от бродяги, когда в Лавру Сергиевскую шла.
Там старик.
«Останься в мире».
«Но, отец»... «Иди с миром».
Ушла и снова к нам.
«Лиза, принеси «Воскресенье».
И много дней потом она молилась за Толстого.
«Все принеси мне о нем». — В ее кельи, где она закрывалась по трое суток и вела великое Богослужение, не принимая пищи и воды, где 14 лампадок зажигалось, мы встречали всяких нищих, бедных, слепых евреев и слепых котов. Всех награждала мелкими деньгами, крестом, иконой и наклоном головы. Когда мы ломали головы над политической экономией или правительством Николая, то только при ней мы все называли своими именами.
«Живите, как чувствуете. Ну, как лучше».
«Как Христос»?
«Да».
«Даже до креста—?
«Даже до конца».
Но другие. Другие там в доме звали царя его императорское величество, князей звали высочествами и по имени и отчеству.
И легенда о Федоре Кузьмиче там никогда не произносилась громко.
Последние десять лет, когда я ее не видела, она переменила совершенно образ жизни. Она не любила ни Бога, ни зверей, но жизнь ее кончилась в большой любви.
Когда она сгорела, от несчастного случая, или нарочно, никто не знает, на ней осталось рубище из бархатного платья, босые ноги и в ушах бриллиант.
Вот келья последняя, там тяжелая дверь. Одна на весь дом. Там умирала девушка, ей было восемнадцать лет, у нее пахло камфорой, часы лежали под подушкой открытые, и градусник во рту.
Я сидела там часами, я смотрела долго в окно. Окно на северо-запад. Менялись краски, солнце заходило, и нам хотелось посмотреть, что там еще за горизонтом. Темнело. Ресницы опускались.
«Катиш, ты спишь»?
«Нет, я никогда теперь не сплю, я скоро ведь умру» И не хотела вовсе жить она. «Там Бог»... Бог был всегда с нами за столом. Там запрещалось нам дурачиться в субботу после Всенощной, пить чай до Литургии Верных, там дети выросли марксистами и ни одна икона в новый дом с собой не была взята.
В этой семье, старинном дворянском гнезде, все говорили по-французски, и только три девочки говорили со мной по-смоленски. С ними я потеряла мой украинский говорок.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:53

Когда я уезжала, меня провожали все наши, пришла и мама, какая-то странная, строгая, казалась несчастною; мне стало страшно жаль ее, и думалось, что я ей изменила. Скажи — останься — я бы остановилась и выплакала бы все свои девичьи слезы и обиды, но она ничего не сказала, и на руке у меня осталось ее кольцо с опалом, камнем несчастья.
Это кольцо она мне подарила в шестнадцать лет.
Я ли матери несчастье, она ли мне подарила несчастье. Не знаю.
Но выпала я в это время, как камень опал, из кольца нашего семейного.

______

Ехали мы, и пахло свежей краской, дегтем — туалетом, вперемежку с чесноком. Баба ела чеснок с черным хлебом. Вкусно, даже слюнки потекли.
Захотелось чеснока попробовать. Да, я его попробовала потом, совсем потом, когда после тюремной голодовки уголовные женщины подносили мне чеснок ко рту, чтобы я проглотила мякиш хлеба.
В вагоне было шумно, ехали студенты домой, пели. Потом умолкли, и у кого то на верхней полке сорвалось: «Мазепа не анафема, он хотел самостоятельности для Украины».
«Украина, что это? — «Это — Малороссия» — «Ах, да»!..
Заговорили все вместе. Чужое и свое. Склонялись рты к ушам, глаза раскрывались, и все было так странно и так страшно, что лучше не знать.
Сорвалось у кого-то имя Гамалея. Вот бы ему гетманом быть. «Что такое гетман»? — Опять склонялись рты к ушам, горели уши, щеки и глаза.
«Понимаете»? — «Да»!
Остановка. Ушли студенты, на скамейке оставили литографированные лекции Чупрова, но в окно пучок цветов, и мы к окну.
Поезд едет и мелькают поля и избушки, опять поле и коровы, а за ними поле, поле и поля, лес и просека.
«Что это»? — «Украина».
Опять вокзал и земляника. В газету высыпали всю, и ели руками. Как это было ново и смешно. И опять мы в даль, и поле, поля и полей, сколько хочешь. Хорошо! А где-то в ушах, в голове, «поняли»? — «Да, поняла — революция».
Нельзя сказать, как ехали, но все было хорошо. Дома, поля, леса и лесочки низенькие; цветы и цветочки маленькие, и ягодки впереди...
Все занимало, все интересовало, все было позволено, даже кипяток брать в чайник за копейку целый, и руками все есть.
Но почему же он бросил цветы, тот, который сказал «революция». Кто она такая?
Степи начались. Жарко. «Лозовая» и соленая вода. Чай — лимон, и Чупров. Чупров, как чай соленый с сахаром и лимон. Нехорошо.
Прибавочная стоимость. Рента? Похоже на аренду. Наука об общественном хозяйстве.... Но почему земляника так чудно пахла, и этот завядший букет цветов полевых.... Заработная плата... Потом э к с п л о а т а ц и я. Борьба классов... Ужасно чай соленый, просто дрянь... Борьба классов — классы в Гимназии тоже пахли свежей краской, и в окно цветы. Сплю...
Ах, да, еще и революция.
«Кто же она такая»?
Вставайте смотреть туннель. Живой, настоящий туннель, а не дырочку черную в горе, как в альбоме чудесном....
Зажгли свечи. «Остерегайтесь воров».
Букет завялый и лекции Чупрова прижала крепко я к себе.
Борьба классов, а потому остерегайтесь воров.
Из света в тьму, из света в тьму, и снова свет, и кончились туннели, их было семь, но сердце замирало много раз и позабыла я о том, что остерегайтесь же воров.
На вокзале встречал чужой господин, в руках газета «Русские Ведомости».
Их дядя, Гласный Думы.
«Ах, он, значит, тоже», — решили мы с подругой Ниной.
Ведь тот сказал: «некоторые газеты, либерально настроенные, как «Русские Ведомости», поняла»? — «Да».
Высыпали на перрон: вещи, мы, шляпы, саквояжи. Лекции Чупрова потеряла, букет крепко держала. Лекции Чупрова спрятались в корзинку с провизией... Кулинария и общественное хозяйство, как хорошо подошло, говорила назавтра я.
Вышла в Севастополе, и глаза разбежались. Белые извозчики, фаэтоны двойные, и матросы белые предо мной стоят.
«Кто это такие»?
«Это матросы, это флот. Очень республикански настроенный. — «Республиканский? Господи! Как важно», — но это про себя.
Господи, сорвалось у меня опять же это слово, но много, много после, когда я увидела матросов, скованных, в цепях, их куртки были серы, и цепи на ногах, и руки позади, тогда толпа на улицах шептала: «матросов смертников ведут», — мне они чуть-чуть улыбнулись и больше, чем Господи, я им не сумела сказать. Но это было после, а теперь у меня позади болталась коса незаплетенная, и потому я спрашивала: «а почему белые зонтики на фаэтонах, чтобы не загорать? А почему «Русские Ведомости»? А почему? А почему?!».
У моря, на приморском бульваре, глаза разбежались и убежали далеко туда, за волны, и будто пропали.
Стояла и слушала: «что это»? — «Это море шумит». Слушала еще,
«Лиза, уйдите вы от воды поскорее, а то упадете».
Ушла.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 9:58

А ночью мне снилось, что море дошло до меня, до кровати, и в глаза мне вошло голубое. Проснулась. Вот и Ундина. Кто-то мне сказал? Ах, тот мой дядя, папин beau-frére , что к дедушке ездил со мной.
Утром началась буря, хлестал дождь и мы восхищались волнами.

_______

Девочки, оденьте белые платья и шляпы, в четыре часа симфонический концерт на Приморском бульваре, там вас будет ждать компания офицеров и два гардемарина. Garder la mer перевели мы. Будьте comme il faut. Это сказала важная родственница, вдова адмирала, tante подруг.
«Сифонический», — поправила Наташенька, самая младшая из нас, большая любительница лимонада, сиропа и зельтерской воды в сифоне. Потому и сифонический.
Пока одевались, все сразу, все четверо, толкаясь перед одним зеркалом, мы недоумевали, что делать нам с двумя гардемаринами и целой кают-компанией (это слово мы прочли сегодня на афише) офицеров.
«Ужасно досадно, что не студенты». — Завязывали мы друг другу банты и, держа в зубах булавки, сквозь зубы шипели: жаль, что не студенты, Мы одевали белые платья, эти первые длинные платья. Чудо хорошо, когда обернешься назад и оборки почти каблуки закрывают собой, а сделать два, три па по лестнице, и шлейф выходит удивительный. Под платьем шуршит шелк голубой, на всю улицу, моря даже не слышно. Сядешь на низенькое кресло или пуф, и юбка веером ложится на полу, и дама важная из зеркала глядит, ты ей скорее улыбаешься, а она тебе в ответ.
Весь шик туалета заключался в том, чтобы косу не заплести до-конца, чтобы бант был широчайший, чтобы шляпа была из белых кружев, с цветами, цвета лент косы и чтобы, самое главное, живот втянуть поглубже, чуть ли не совсем насквозь.
Вот и все.
Но и тут Наташенька-лакомка дает совет: давайте купим халвы, чтобы полный рот, и совсем не дышать, тогда живот...
«Что» ?
«Меньше станет».
«Неправда. Нет, нет. Идем скорей».
Она поражала нас всю дорогу всевозможными своими желаниями.
«Еще рано, пойдем квас холодный с рундука пить».
«Но там солдаты простые».
«Все равно, за копейку с мятой дают».
Нет, нет, идем, а то офицеры наверно пришли, они уже ждут».
«Ну, еще времени у нас целый час», — уверяла Наташа, — «давайте мороженого на тумбе поесть».
«Как на тумбе? Там уличные мальчишки».
«Все равно, на пять копеек целый стакан дают, шоколадного и малинового».
«Хорошо, хорошо, только вечером».
«Можно и в подворотню спрятаться».
«Нет, нет, Наташа, не надо. Ведь это для тебя гардемарина два».
Торопились мы, спорили, ссорились, шляпы поправляли и, наконец, в саду.
Концерт не начался, было рано. Наташенька же свое: «а там эти вафли всем четырем по копейке»...
«Нет, нельзя, молчи, офицеры идут».
Но офицеры еще не пришли, подошли знакомые барышни.
«Пойдем лучше, — говорю я, — ракушки слушать, там в них Средиземное море шумит».
Пошли, и помню я, это было слева, у входа киоск стоит, и много там ракушек-всяких.
Я заслушалась: вот черная эта, это с Черного моря, а это красная из Красного моря, известно, где находится это Красное или Чермное море, евреи его перешли; а вот желтая — это, конечно, Средиземное море, а это уж право не знаю, но чудно шумит.. .
Стоп.
Как вихрь окружили все большие, чужие, важные офицеры морские. Кто-то мне руку из них задержал. Смутилась, но уже хохотали глаза.
Дурак.
Шли к воде. Шлюпки особые сейчас подойдут, сказали они.
Поделились парами, смутилась больше, но смех еще сидел во мне. И вдруг откуда-то издалека мне вспомнился романс, который я когда-то сочинила.
«Хорошоооо, — ни за чтоо, — глаз своииих, — никомууу, — я из них, — ни за чтоо, — не отдааам, — никогдааа» и т. д. .
Я изводила всех в доме моим музыкальным произведением, но, вспомнив его сейчас, я совсем оробела, и не смеялись больше глаза мои.
Молчу. Что делать? Как быть? Большие, чужие, важные офицеры какие, что же с ними говорить? Пояс поправила... Молчу... Опять молчу... Потом посмотрела и вижу: «О, какой красивый»!
Отвернулась, потерялась и горю.
Еще молчу. Если бы ветер мне шляпу сорвал, я б за ней убежала скорей.
А шлюпки особые отчего-то не идут. Жду. Опять молчу.
«Вам нравится Севастополь»? — спросил меня.
«Да».
Посмотрела на него и остановилась. Почему у него в пудре синий подбородок? — Борода у него синяя, вот и все, — поняла я вдруг, и глаза скорей опустила.
Оторвала кружево платка и свернула свой платок.
«Да? Что вам нравится»?
«Море и... (пауза) матросы».
Поднял брови, удивился: «почему матросы»?
Упала и покатилась, убегу, провалилась...
Покраснела, смутилась.
«Купите абрикосы», — татарчонок закричал.
«Матросы, потому, что абрикосы, — так легко их рифмовать».
«Вы поэт»?
Спаслась....
Спаслась....
Не слышу больше ничего. Я вся пылаю. Ветер мне со шляпы ленты рвет и лицо мне закрывает.
Вот мука!
А шлюпки особые все к нам не идут.
«Пойдемте, здесь ветер дует и в море он вас сдует», — говорит он близко, и под руку взял.
«Господи, когда же лодки ваши наконец придут», — говорю я задыхаясь, и глаза слезами наполняются, и руки его не смею оттолкнуть. Отчего?
Пахнет духами, и ласковый, чудный такой.
Ласковый, — говорила няня, — черт. Ласковым прикинется, а посмотришь, рожки и хвост.
Нет, неправда, чудный и не черт.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23119

Наверх ## 23 декабря 2014 10:02

Смотрю будто на море, а вижу глаза серебристые — серые, и яркие губы, и белые зубы, и плечи широкие, и руки изящные.
Чудный какой!
Молчу. Я лодки ведь совсем ждать перестала, я слушаю море, что сзади шумит, я слушаю шорох, что в сердце поднялся,
«Пойдем, хорошо»? — Он ласково руку к себе потянул.
«Нет, останемся слушать, как море шумит, и будем мы думать, что музыку слышим».
«Как музыку»?
«Вот как Садко».
«Ах, вот вы какая».
Вздрогнула я. — «Почему я такая»?
Отняла тихонько руку я.
«Да, я такая, пойдем». — А потом испугалась, что уйдет.
Лодки пришли, кто-то там вдруг закричал.
Шлюпки подошли, их три.
«Третья моя», — говорит мне «мой прекрасный», и на руки смотрит мне.
«Шляпка первая отходит», — говорит опять, и на ноги смотрит мне. Идиот!
«Вот сейчас вторая отойдет», — смотрит мне он в рот и шею.
«Вот и третья, моя». — Посмотрел он странно мне в глаза. Взял под руку. Я рванулась и бежать. — «Стойте». — «Я не поеду». — «Что»? — «Я боюсь». — «Кого, моря»? — «Нет, я вас боюсь».
Глаза опустились тогда воровские его. И поняла я, «остерегайтесь воров», что написано было в вагоне.
Бежала, задыхаясь, прочь.
Лодки от'ехали.
Вечером зеленый абажур. «Русские Ведомости» и тот, кто их давно читал.
Почему вы не поехали в лодке? Боялась. Кого? Офицера. Почему? Он вор... Вы думаете? Я знаю....
И дальше шла беседа: «конституционный строй в Англии считается самым идеальным....
Какой он чудесный, засыпала я с больной головой, и какой он ласковый, пусть будет черт... ласковый черт.
«Ты влюбилась?» — спрашивала Нина на завтра у меня.
Застигнутая врасплох, я отрекалась.
«Я ненавижу его, он вор».
Это была моя первая любовь.
Я больше его не видала.
На другой день катались мы в обыкновенных шлюпках целой оравой мальчиков, девочек, студентов и гимназистов.
«Там корабельная сторона, говорили они, — там все политические, матросы простые».
«Да?».
«Едем на братскую могилу, место такое, как братский курган», — говорили мальчики.
«Знаю, знаю, Это Севастопольская оборона и все тому подобное».
Вспоминала; что в толстых книжках было написано. На верхней полке шкафа книжного стояла Севастопольская оборона.
Плыли. Нас качало, нас тошнило, мы плакали от боли и стыда; и сразу все прошло, как встали и пошли.
Шли довольно долго и к кладбищу нескоро подошли и стыдно стало за смех, за слезы, за то, что нас тошнило, за весь вчерашний день.
Мне стало и другого стыдно, что весь вчерашний вечер и всю ночь я ненавидела всех офицеров света, а здесь курган, здесь вместе все, здесь разные могилы солдат и офицерских всяких там чинов, а мы их так ругали и за царя и за порядки наши.
«Идем, идем, нельзя стоять и разговаривать толпою: ведь это кладбище — могилы».
«Мир праху твоему».
А там еще стоят, солдаты — инвалиды, свидетели войны; вот тот, калека, он притом слепой.... жалею, смотрю не насмотрюсь, как мне ему помочь, как обласкать и как глаза мне возвратить ему живые....
Неуклюже пятнадцать копеек сунула в фуражку и убежала вверх.
Еще больнее стало от того.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 * 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям