⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 * 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 23 декабря 2014 10:08

Чудное утро нас встретило на завтра.
Мы в диком лесу. Шакалы к нам ночью воров не пускали и выли у самой террасы, а мать-черепаха водила ребяток от правой дорожки к капусте цветной, и снова под клумбу детей уводила.
Кавказ. Что знали мы об этом чудном крае? А ничего. Вот Лермонтов немножко рассказал. И почему же «Пленник» был такой? Кто это так выдумал и для чего так описал? А если правда? Но больше этого мы ведь не знали ничего и вечно мы боялися Кавказа.
«Бойся, бойся, Лиза, ты Кавказа и не жди добра от них». Вот что дома мне сказали, папа сочинил. На вокзале повторяли: «ты, смотри, одна в лес не ходи».
Как волчата мы засели, ни на шаг за ворота. Ни шакала, ни змеи, ни собаки дикой нам не страшно, но кавказца встретить в лесу опасно.
«Любят белых женщин, говорят, а потом кинжал».
Лес был кругом и, опираясь на каменную низкую ограду, мы всматривались в гущу дерев и искали там кинжала.
«Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал».
А демон? Разве этого не было?
Развязалось это очень быстро. Недалеко наспех строился новый дом, его купили наши девочки, получив наследство; мать их заказала молебен. Мы пришли туда и встретили батюшку в черном облачении и страшно черного всего.
Пел по-армянски.
«Кто он? Кавказец?» — «Да».
«Какой он кажется красивый и бледный с матовым лицом».
«Он армянин?» — «Да». — «Неправда, он кавказец». «Но он священник и их религия как наша». — «Я знаю, но это все так странно».....
Батюшка очень смеялся, когда узнал в чем дело. Он говорил по русски хорошо и обещал, что кроме диких коз и заблудившейся коровы нам не удастся встретить никого.
«Наш народ гостеприимный, приходите в гости к нам».
На другой день я бежала первая вперед, вперед; вдруг слышу шум, стук каблуков железных, трещит скала, гранит и покатились камни....
Пот выступил на лбу, трясутся руки, носок ноги уж поворачивается сам. Назад... .
Вдруг стадо диких коз предо мною очутилось. Там впереди шел их отец, с ветвистыми рогами, всех выше он, тридцать-сорок штук бежали позади.
Здравствуйте.
Остановились и с дороги в чащу прочь.
Как мы смеялись, как удивлялись и побежали им вдогонку.
Но разве их догонишь?
Мы подружилися в ауле с русским стариком, его жена армяночка носила шесть косичек черных, они висели у нее под жалконькой фатой. Мы ей греческий узел из волос накрутили потом. Я «Нивы» номер подарила старику, а нас они поили медом и сладкий розовый шербет с водою подавался. Мы ели там шашлык, мы пили красное вино и братья черной дамы меня на лошадь посадили.
Черкеска и штаны, бока прижаты и конь пошел вперед.
«И это Кавказ?». «Да».
«А где ваш кинжал серебристый»?
«Вот за поясом висит, возьми если хочешь».
«Все возьми. Возьми шкурку, возьми шапку, возьми лошадь, все возьми».
Странный такой народ, что ни похвалишь — возьми.
«А Казбек можно взять?».
«Тебе можно, бери», — улыбнулся дикарь.
Это правда, что Кавказ.
«Я другого люблю».
Нам носил халву красивый черный «парень».
«Вы кто»? — он не говорил по-русски.
«Я Кавказ, да?» — «Да» — отвечал.
«Да» — он знал.
Он был грузин. У него была тонкая талия, черное лицо интеллигентный нос и руки барские.
«Вот этот может каждый час пырнуть ножом, да?». Нет. Его забрали в каталажку, он не имел свидетельства на право жизни.
Дикарь?
Мы посещали виноградник, часто там пили холодное вино и были там высокие качели. Раз девочки качались на качелях, я не хотела, не было на мне чулок. Вдруг сын хозяина сказал: «пойдем, куплю чулки и ты со мною качайся».
«Вот хорошо» и как я зло над ним смеялась, а он молчал.
«Почему он руку выпустил мою», — вспомнила я другого.
«Где же эти самые страшные кавказцы?».
Осел на солнце тихо спит.
«Ну, а персы?» — Шили туфельки, красные чувеки, кофе угощали и на полу место указали. Ковер. Хлоп на пол. Курили из графина и, веки опустив, в руках браслеты женские из бус держали. Считали....
«Что это?» — «Четки».
Они молилися Востоку.

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 23 декабря 2014 11:42

Все лето мы купались, и кожа стала цвета кофе и маслин. Мы уплывали так далеко, что стало страшно. Раз появился вдруг дельфин, я повернулась к нему спиною. Назад, скорей. Волна мне помогала. В ту ночь дельфина разбила буря пополам.
Мы превратились в дикарей, когда бродили по горам. Мы целым табором, все дачники собрались, ходили гномов замок смотреть.
Нас ураган застал в лесу. Легла трава, кусты, деревья. Сломался дуб, ползла лоза с зеленым виноградом, а мы бежать....
Норд дул к нам с севера России, он нас толкал, рвал волосы и бил ветвями, пока не грянул страшный гром и дождь холодный нас не опрокинул. Он залил все... Шоссе — бурящая река.
Мы потеряли головы...
Купались, росли, развивались.
Волосы в узел связались. Талия уже вдруг стала, выросла девичья грудь, бедра с боков появились и больше мы голые в море с тех пор не купались.
Стыд. Женский стыд. Кончилась юность.
В длинном платье и «взрослой» шляпе я возвращалася домой.
Встречал отец.
«Что так изменилась?»
Через десять дней я уехала в Питер учиться.

Е. Постникова.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 9:46

Е.В. Постникова

Двадцать первый год

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Светает. Смрад. Четыре часа ночи.
Москва, не успевшая отдохнуть за ночь, продолжает тащить на себе грязные мешки прошлогодней картошки, картофельного хлеба и всяких продуктов, которыми так богато и так несправедливо кичится Москва перед всеми городами оголодавшей Великороссии.
Встаю и я, с больной головой, и начинается наше бегство из России, с четырех часов ночи, из смрадной Москвы, потому что смрад московский не в переносном, а в буквальном смысле этого слова, нас, россиян, всегда будет переносить в период большевизии, даже при чтении очерков истории Русской Революции 18-го года и далее...
Иду в "Метрополь". То есть вцепляюсь в какой-то мчащийся трамвай-грузовик с левой стороны на ступеньку лестнички, чтобы вагоновожатый не заметил, и подъезжаю к Охотному ряду.
Охотный ряд теперь не Охотный ряд, а какая-то площадь. Площадь большая, красивая. И я не жалею, что она красивая, большая и не торгует, потому что все улицы в Москве торгуют, а площади стоят свободные и будто чего-то ждут...
У "Метрополя" спят вповалку люди и людишки, это мальчики — "Ира", "Ира" рассыпная". Спать вповалку — это значит занять очередь с вечера, это значит со всеми переругаться, это значит зорко глядеть, чтобы кто-либо вне очереди не проскользнул, это значит, что тот, кто не спал вповалку, а ходил взад и вперед, тот не должен достать билета. Это значит со всеми шепотком поругать советскую власть, это значит в душе проклясть ее, в тысячу первый раз — эту самую советскую власть.
Жизнь стала просыпаться. В шесть утра это — жужжащий митинг. А цель одна — как бы кого-нибудь надуть и вне очереди проскользнуть.
Девять часов — касса открыта.
Стою в командировочной очереди и конца-краю не видать. "Все — Рыкапа прет", как говорят в Москве, с красными билетами вне очереди.
А билетов все меньше да меньше. Уже 12 часов дня, поезд в два часа дня отходит, до вокзала целый час ходьбы. Накануне билетов брать нельзя. Осматриваю ряд кожаных рыкапистов, выбираю самого безобразного комиссара, к которому страшно подойти, подхожу и говорю: "Я очень устала, может, вы поможете мне получить билет?". Знаю, что Богом обиженный человек сердцем бывает богатый. Комиссар соглашается. Один для себя, а другой для моего мужа, который не имел права ехать этим важным поездом, а другим, всем известным, обовшивевшим Максимом — двенадцатичасовым.
В рыкапистском хвосте промелькнула седая дама в чесунчевом пальто, да garcon, босой, с золотыми кудрями, возраста лет девятнадцати. Кудри его не видели гребня с 20-го года, а воды и мыла с 18-го года. Дама мне показалась матерью военного спеца, а garcon — внебрачный ребенок большевистского лидера...
Встретив моего остриженного и обритого мужа на одной из конспиративных квартир и получив в июле месяце по аннулированной карточке из какого-то продкома 15 фунтов хлеба за февраль месяц, мы отправились пешком на вокзал.
В то время уже устанавливалась очередь при посадке на питерский скорый поезд: и мы вдвоем, будто незнакомые, у нас разные трудовые книжки, имели счастье поместиться в купе третьего класса, в числе шести человек.
Все вагоны не третьи ходили в донэпской России под особым назначением. Два человека, в том числе и мой муж, стремительно залегли на верхних багажных полочках. Я рванулась на верхнюю лавочку. Внизу дама в чесунчевом пальто и железнодорожница с ребятами. Vis à vis garcon, который усиленно расшнуровывал новые советские ботинки, одетые на бесчулочные, грязные ноги. (В интервале между дежурствами за билетом ему на "Лубянке" выдали эту пару, так как он ехал с ответственным поручением...)- Занимаясь самой тщательной операцией по очистке своих ног от грязи ручными инструментами, т.е. пальцами, garcon делал набеги на обитателей своей головы, производя там колоссальные опустошения. Вдруг этот самый garcon, откусив половину яблока, протянул мне вторую, ткнув меня этим самым пальцем в бок.
С испуганным лицом я сказала: "Я, я не ем яблок, я никогда не ела их". А яблока мне очень хотелось с черным хлебом.
Тогда ему со мной стало скучно; он влез на поперечную полку против нашего купе, в проходе — будто и на народе, все повеселее. Пустующее место занял какой-то коммунист, массовый партийный работник. Он же мне шепотом сообщил про garcon’а: "Сволочь, на Лубянке ботинки получил, значит — заслужил".
Рабочий мне страшно понравился. Понравился потому, что у него был и Некрасов, и Маяковский, и "Лошадь как лошадь" Шершневича, и потому, что он выбрал из Некрасова место "Жены декабристов" и, подавая мне, сказал: "Это вам не мешает знать".
Он был в галифе, френче, и вид у него был вполне современный. Вечный посетитель "Стойла пегасов", кафе имажинистов, влюбленный в Луначарского, но искренне смеющийся над его смешанной школой, любимец Крупской, которая называет его "сыночек" — он ехал с партийными поручениями на запад России.
Рассказал он мне, что и в другом "Стойле пегасов" — "Съезде Коминтерна" не все благополучно и потому их периферию плохо информируют. Рабочий, выбравшийся со дна, способный, преданный революции, но доведенный до абсурда, он не знает, с какими глазами защищать новую экономическую политику, это нэп; и как стыдно смотреть в глаза кооператорам после всего сделанного с кооперацией. Рассказал он мне, что он в оппозиции, но благодаря хорошим личным отношениям с семейством Лениных он не в опале. Много мелких эпизодов из партийной жизни, а также о нарастающем недовольстве среди демократически настроенных элементов партии, которое выливается или в уходе из партии, или Кронштадтском восстании, рассказал он мне.
Он уже не пылал восторгом революции первых лет после октябрьского переворота, он только верно служил в партии РКП.
А о ЧК он говорил с каким-то отвращением.. О других социалистических партиях будто нарочно отмалчивался, Керенского не упомянул ни разу.
Рассказал он также мне и то, что семейство Лениных очень жалеет, что у них нет детей, что в этом виновата их эмигрантская жизнь, и они на старости лет тоскуют о детях...
И хотелось ему еще многое рассказать мне.
Но я вся съежилась, когда узнала, что и "эти" тоскуют о детях. Да ведь волки тоже тоскуют, когда рысь уносит детеныша.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 9:50

Но дама в чесунчевом платье, о ней сейчас.
Еще раньше, когда я вошла в вагон, навстречу бросилась она ко мне со словами: "А, милая, как я рада, что вы здесь. Я одна, все мужчины; я так несчастна, у меня в Питере была огромная семья, теперь я возвращаюсь в пустой совсем дом, всех сыновей убили "они" — эти жестокие кожаные люди". Жаль мне эту одинокую старую мать, хочется мне сказать, что и у других матерей убили детей, но что-то держит меня, и только ласково беру ее за руки, а она плачет. Милая, симпатичная на вид и пахнет старым одеколоном. Да, но зачем она так торопится ругать большевиков, мы почти еще не отъехали?
Лежу наверху. Контроль. Все мои симпатии на стороне старой дамы.
Военный контроль: "Ваши мандаты". Милая дама вынимает, пряча от соседки, партийный билет с фотографией. Нарочно бросаю книжку ей на колени сверху, и билет падает на пол. Купе молчит. Железнодорожница неистово бьет своих детей.
Так вот эта самая дама несколько раз ночью, когда все спали, вклинивалась в наш разговор и наконец не выдержала и сказала моему собеседнику: "Я тоже партийная". — "Знаю, какая партийная, таких много теперь в партии". — "Нет, я настоящая, я давно". "А, настоящая. А зачем провокаторством занимаешься?" — ответил рабочий на "ты".

* * *

Но вот и Петроград.
На вокзале, как грязные собачонки, снуют голодные ребятишки: волна голода занесла их в сырой Петроград.
"Все для голодного Петрограда" — еще висят плакаты на стенах.
"Все для голодного Поволжья" — висит свежий плакат рядом на стене.
Маленькие рваные фигурки снуют взад и вперед, молча, как-то резко, как умирающий больной, отталкивают ручку, прося милостыню, и снова прижимают ее, крепко сжат. Это не слезливые нищие. Нет. Это дети русского крестьянина, которых разверстка вывернула из родного гнезда и бросила на грязную мостовую бывшего красного Петрограда.

Петербург, Петербург...
Злые языки говорят, что ты скоро провалишься, что уже начали валиться дома, что вот уже один провалился на Гончарной у Николаевского вокзала, что почва заболачивается и вся набережная Невы понизилась на столько-то сантиметров; что люди, съевшие лошадей, становятся лошадьми и ровной шеренгой выстраиваются у Николаевского вокзала; и все они за номером, и что фаэтоны у них игрушечные, только на двух колесиках, и бегут они рысцой, рысцой за 2 ф. хлеба, а то и меньше, в любой конец белого Петрограда.
А в белом Петрограде ночи белые, люди бедные и тени их бледные.
Вот она, Пиковая дама, вся в белом, ночью выходит из своего особняка на Литейном, а днем у нее в доме весь день толкутся бедные люди за продовольственными карточками.
Вот дом, где жили Мережковские, Гиппиусы и Философов: их было когда-то много. И дом их был какой-то экзотический сверху и не такой, как другие, внутри.
Говорят злые языки, что уехало их много на Запад, на Коне бледном, а осталось три одиночки где-то в Варшаве. Только бледные тени их там ходят, да чертова кукла валяется на полу в опустошенной квартире.
Злые языки говорят, что на Литейном почва трясется...
А в бывшем офицерском экономическом обществе трясется под домом почва. На танцульках, когда играет оркестр: "Надя любит шоколад", ему вторят мальчишки:

"Цыпленок дутый,
В лаптях обутый,
Пошел на белых
Воевать..."

Говорят еще, что у Исаакия по ночам служат обедню какие-то белые священники... и что цари ушли из Петропавловской крепости.
Тихо в Петрограде теперь. — Небо бездымное, голубое. Воды много, много. — Нева будто шире стала, каналы все вспухли. — А по Неве дикие утки плавают, это сестры, что Керенского защищали, так они ютятся у Зимнего дворца. — И еще какие-то дикие птицы у Летнего сада живут. Это души умерших — тех, что на Полигоне недавно рыли себе могилу.
Вот так это все и идет в Петрограде. А когда пойдешь по этим бархатным зеленым коврам петроградских улиц, то увидишь пасущуюся лошадку — одну на весь Петроград, и лошадка не прежняя, а маленькая, лохматенькая.
Летний сад страшно зарос, прямо лес.
Ну, вот тебе и новое Марсово поле. И хоть говорят: нечего было огород городить, а все-таки это новое Марсово поле в тысячу раз лучше прежнего. Бурьян растет сочный, зеленый, большой, а то, что мусору да падали много за эти годы навезли, так это удобрение.
Злые языки говорят, что могилы жертв первой революции там не в почете — это неправда: там и цветы, там и покой, там и уважение. Каре из гранита, взятого из ограды Зимнего дворца, окружает эти могилы. И вовсе площадь их не коммунистическая звезда, а как при Керенском было сделано, так и осталось. Это, кажется, все, что уцелело от нашей первой революции.
И скажите тому, кто Марсово поле ругает, что это лучше, чем когда зимой солдаты по колени в грязи лежали в несуществующих окопах.
А когда пойдешь ночью через Поцелуев мост, через глубокую, высокую теперь Фонтанку, да вдоль по Лебяжьей канавке золотой, тоже глубокой теперь, на Марсово поле, то залюбуешься. А когда ты выйдешь на набережную Невы — ни одной баржи, одна ширь да воздух, и посмотришь на Петропавловскую крепость, то там ты увидишь наш старый шпиц. И вспомнишь ты нашу русскую историю от Петра Великого, и стрелецкий бунт, и казни, и болото Невы... Вот почему земля теперь заболачивается и трясется, и казни теперь на Полигоне.
Или пойдешь к Зимнему дворцу, старому, казенному, и войдешь в сад — он уже без ограды, и можно в него войти со всех сторон — там ты, в этом старом, очень старом саду встретишь Елизавету Петровну.
Она там гуляет одна.
Это потому, что она дочь последнего русского царя Романова, а остальные — свойственники да родственники, им-то и неудобно в царском саду гулять.
И неправду говорят злые языки, что Петроград — красный.
Нет, он никогда не был им.
Он, весь, как у Достоевского, он весь, как у Андрея Белого.
Так же, как Достоевского и Андрея Белого нельзя представить во френче и галифе, так и Петрограда нельзя представить красным.
Красная, русская Москва будто солнышко, а Петроград нет... он белый своими ночами...
А когда приходишь в эти опустевшие дома, где первые этажи, будто в Венеции, затоплены водой, и реки подпочвенные ведут свои линии в канал, из канала обратно в дом, то будто в сказке волшебной стоит этот дом. А в этом доме живут милые люди с побледневшими лицами — кости да кожа — да ужасным запахом цинготного рта.
Да, когда эти милые, добрые люди одной рукой обнимают тебя, а другой прячут под скатерть корки хлеба, то ты понимаешь, почему в Петрограде все поседели. Или когда твой друг-профессор, на десять лет моложе тебя, совершенно седой, без единого зуба во рту от цинги, мочит в тарелке черные корки черного хлеба, которые он приберег на черный день, то ты уже не видишь его, а видишь и слышишь крик этих уходящих женщин на смерть, когда их волокут по улицам:

Будьте вы прокляты, черные черти,
Ждите вы черного дня своего.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 9:52

А вы знаете, что это значит — торговать на улице своими вещами, умеете ли это делать и сумели ли?
Можно торговать для спекуляции, можно для себя, чтобы контрабандисту уплатить за переправу, а можно торговать для того, чтобы фунт хлеба купить и чтобы своих дома покормить.
И вот, ты стоишь на этом рынке. Вот тебя щиплют со всех сторон, вот тебя гонят, вот тебя ведут, вот тебя арестуют:
"А, офицерское продаешь?" — "А, белье казенное продаешь?" — "А, мануфактуру?" — "А, хлеб карточный, советский, на молоко меняешь? Заелась хлебом, мало "дают". Молока захотела, стерва!"
"Сам сволочь, хлеб-то мой, а дите умирает, в грудях все повысохло. Высохли бы вы все, сволочи вы этакие".
Петроград только сволочью да чертом ругается.
А Москва, а Россия?
Об этом нам рассказывают имажинисты, в них так сочно отразился народный имажинизм.
Так вот рынок торгует. Это вовсе не веселый торг "Налетай, брат, налетай" — "А вот "Ира", "Ира" рассыпная...". Нет, здесь плотной стеной стоят голодные люди: кто кольцо продает, кто крест, кто рубашку, а кто женскую честь. Дешево она тогда стоила, фунт хлеба, да и то никто не покупал.
Стоят жены врачей, врачи, жены офицеров и адвокатов, кухарки бывшие, профессорские жены...
Тут и каэрки, тут и эсерки, тут все. Все женщины: старые, молодые, красивые или уроды, но только они одни могли тащить на себе свои семьи до нэпа.

* * *

Голодали питерцы ужасно...
А знаете ли вы, что такое голодать? Что такое голод? Это — болезнь, говорит простонародье, и чем дальше, тем хуже.
Это когда ты целый день ничего не ел и к вечеру не достал ни кусочка хлеба и так лег спать. А через час проснулся весь мокрый от слабости. В голове тяжесть и глаза болят. Сам ты вытянут в струнку: при лежанье на спине можешь рукой спереди прощупать свои почки, и у тебя уже не живот, а ямочка. И все время хочется спать, и так сладко ты дремлешь, только голове холодно и ноги дрожат мелкой дрожью. Мозг один во всем теле работает, да сердце стучит быстро, неровно. И ты думаешь: встань, там за шкафом мыши рыли — крошки видно на полу. Встань, в шкафу остался воск медовый — можно его вкусно съесть. Встань, в помойке яблоко гнилое третий день лежит. А зеленый хлеб? — Это будто мох зеленый, его многие едят и очень хвалят. Можно фунт муки картофельной в воде негусто разболтать, блины отличные изжарить, насыпав соли на плиту.
Так рифмуются в голове все желанья твои.
Но крошки мыши съели, яблоко в помойке нищий подобрал, воск был для полу, хлеб зеленый хозяйка забрала, а фунт муки картофельной еще должны давать по карточкам литера А, по купону №32.
Или твой близкий болен, хлеба дома нет, ты несешься за 10 верст конину достать, чтобы суп горячий ему сварить. И ты варишь эту конину, а она серой, сладкой пеной из горшка "прет" и к горлу тебе подступает.
Или эта махорка, ее все курят, а курят от голода и плюют.
Плюют, плюют, и целые лужи от этого наплеванные стоят.
И смотришь на этих сосущих "цигарки", плюющих людей, и горько становится.
Трудно нам было в Питере, голодали мы под конец жестоко.
Знаю, что один раз сходили в Петрокоммуну, где мужа хорошо в лицо знали многие коммунисты, и получили за кого-то 52 фунта селедок с червями, которые мы оборачивали по методу Камерного театра в газетную бумагу, потом жгли, держа на палке селедку, и она получалась нежная, как балык. Голодали мы, как все...
Стояла я тоже на рынке, тоже барыня. Стояла день, два, неделю. Все продала до ниточки — это контрабандистам. Трудно нам было еще и потому, что мужа в лицо знали многие чекисты и Гр. Зиновьев.
Знаю, что в последнюю ночь перед отъездом не спали. Знаю, что не хватило наших миллионов, что муж целые сутки бегал, занимал под честное слово деньги, что покупал финские марки и что я продала его последний черный пиджак и оставила ему какую-то курточку-кофточку с перламутровыми пуговицами, которая не напоминала в нем барина, а так, советского служащего.

И вот, с мешком советских денег, с двумя фунтами хлеба, двумя тысячами финских марок, двумя паспортами, мы двое отправляемся за границу.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 9:55

Если вы спросите меня, по каким улицам мы шли и с какого вокзала мы выехали, я не смогу вам сказать. Но могу вам сказать, скоро мы приехали туда, куда надо.
Утром в субботу мы вышли.
Шел дождь.
Драповые пальто, по русскому обычаю, что пар костей не ломит, мы надели на себя. Это в июле месяце самого жаркого года в России за последнее десятилетие.
Мне в нем было очень жарко. А кроме того, оно было очень красивое и совсем не подходило к моим соседкам молочницам.
Людей в вагоне тьма. Сидят на лавочках, сидят на полочках, сидят на полу, стоят в проходах, на ступеньках, лестничках, висят на буферах и спят на крышах и всюду, и везде, где можно прицепиться.
Смеясь ехал наш вагон, никто ни с кем не поругался.
Во время военного контроля только у моего мужа одного спросили документ — трудовую книжку.
Книжка была новая, хорошая, с печатями. Но он сидел в своем пальто в другом углу вагона. "Барин барином", — говорили молочницы.
У меня с бабами самые лучшие разговоры о хозяйстве, вещах.
Они меня ощупали, осмотрели, почти что раздели. А про пальто сказали: "Что, везешь на обмен?" — "Да". — "А сколько хочешь?" — "Много хочу, оно ведь каракульча". — "Врешь, не может быть". — "Ей-Богу, каракульча". — "А что это значит, каракульча?"
Так, смеясь и болтая, мы ехали, ехали, ехали. — Поезд остановился, и мы встали.
А когда мы шли к тому месту, куда надо было, то мы встречали патрули — босых, голодных солдат.
Женщины проходили мимо, а у мужчин спрашивали пропуска. Каждый раз мой муж, он был без пропуска, подходил к ним закурить и одновременно протягивал солдату папиросу. Потом посидит с ними молча; все помолчат, поплюют, и пойдет он своей дорогой, а я выглядываю спереди из-за угла.
Контрабандист рысью мчится по шоссе, две сестры с молочными бидонами путь указывают.
Прошли 10 верст в полтора или два часа. Сил мало, голодали мы давно, а идти еще столько же до деревни. На ногах у меня советские ботинки, что красным сестрам по карточкам выдавали. Ботинки добротные: самовар новый на них обменяли; стучат по шоссе, как деревяшки. Вещей у нас немало, все на себе надето для конспирации. И не хочется оставить, а вдруг в предварилку попадем на осень, на зиму. А там не топят и не кормят, там "вещами кормятся". Вещевая валюта выше доллара в России стоит.
Тяжело было идти. На пятнадцатую версту сил не хватает. Ботинки сестры советской от воды, от глины стали будто пудовики, и по шоссе они стучат все громче и громче...
Господи, как было неудобно, как жарко, как мокро.
Обегая посты, мы шли по тропочкам, по воде, по речкам. И на нас все мокло, мокло и вконец размокло. Наконец мы пришли под деревню. Сестры убежали. Мы потихоньку в избу, а у избы елочка 27 лет: можно по веткам посчитать.
Вошли — сынок контрабандист, да мы... Баба одна лежит, другая сидит. Руку им подали. Сели.
Открывается дверь. Девочка, девочка, мальчик, опять девочка и еще девочка с ребенком, а потом постарше, потом женщина, женщина и еще женщина, а потом мужики пришли, человек шестнадцать, а мы все сидим да молчим. Мы молчим, они молчат. Помолчали, помолчали, да ушли. Вся деревня побыла.
Спрашиваю отца контрабандиста: "Что это за люди?" — "Это все наши". — "А что за наши?" — "Это — контрабандисты". — "А зачем они пришли?" — "А смотреть вас". — "Зачем?" — "А вот барин с.-р. Насчет земли все интересуемся". — "Ну, а зачем они знают, что барин с.-р.?" — "Это ничего, мы сочувствуем". — "Ну, хорошо, что сочувствуете. А сынок ваш, контрабандист, при исполкоме, тоже сочувствует?" — "Да, он очень сочувствует".
Пошли хозяева муку молоть кустарным способом: два жернова — крутят, вертят — вот и десять фунтов муки и за размол ничего давать не надо. По пять фунтов с пуда брали последнее время в пользу исполкома на мельнице.
Посидели, посушились, поели и легли спать.
А вокруг ограды ходят — особый отдел чеки.
Когда стемнело, пришел контрабандист.
"Ушли, — говорит, — на ночь". Мальчишки весь день стерегли особый отдел. Особый отдел в лес — мальчишки за ними. Особый отдел в дом, мальчишки за ними. О.О. спать — мальчишки спать. О.О. встал — мальчишки встали. "На рассвете вернутся в четыре часа, значит, нам в путь".
Четыре часа ночи, это значит, по-настоящему, час ночи; ни дети, ни коровы, ни куры передвижения стрелки часов не признают. По-советски коровы ложились спать в 12 часов ночи.
Ну, а нам? Нам еще два часа ждать.
Потушили огни, вмиг клопы облепили. То с потолка, то со стола, то сверху, то снизу, будто летают. Вот пытка. Не один, не два, а сотни. Сколько их? Тьма. Два часа мы метались по избе. А изба хорошая, сто лет, а то и больше стоит. "Ни разу клопов не выводили — и в обычае этого не было," — сказал хозяин.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 9:58

Вышли мы в четвертом часу по-советски. Все трое пригнувшись, до земли согнувшись. Будто за грибами. В руках пустые корзинки, а все на себе. Бежим час, только вода хлюп-хлюп. Бежим два, тут посуше стало. Потом речка, прямо по речке, по пояс. А в корзинках грибы — будто грибы собираем. Дорога. Легли, послушали. Опять бежим, опять болото. Вот уже посветлело, вот туман сизый поднялся и ушел в ближайший лес. А мы бежим, бежим.
Бежали, бежали, да заблудились, попали в чертово место. Тут осина, там осина. Тут болото, там болото, а где конец? Бьемся час, другой и третий.
Вот уже и полдень, солнышко закрыто, где запад, где восток? Компаса не взяли из конспирации. А лес дремучий, дремучий... А ягоды, а птицы, а грибы вот какие... И ветер не дует. А дуть он должен в левое ухо, а идти направо, как говорят люди. Молчит ветер, молчит лес... Дождь пошел, и стало тихо-тихо. А комары. Кажется, не было места, где не было волдыря. Большие, огромные. Укусит, так кровь льется.
Это леса приладожского озера.
Усталые, измученные, мокрые от пота, воды, идем сквозь кустарники; как забор, руками ломаешь его. Одежда мокрая, юбки жгутом ноги связывают. Падаю, обрываюсь, не поспеваю. Контрабандист все вперед да вперед... Только остановились, чтобы дух перевести, а он в кусты.
Муж за ним бегом. "Стой, постой, дорога тут," — кричит ему. Остановился, вернулся. Взяла под руку, пошли все вместе.
А дорога-то не дорога, а трава примятая. Нарочно сказал: "Вон там". И идем "там", а там телега лежит. Зеленые банды стояли. Банки от консервов валяются. Ну, слава Богу, а то, видно, леший водил нас.
Потом лесное пожарище, потом тропинка, а потом еще дорога и болота. Но солнышко уже выглянуло на западе и зажгло нас. И мы быстро к вечеру перешли границу, не заметив ее. Верст сорок, а то и больше, мы сделали. А граница вся заросла, будто не граница.
Когда контрабандист ушел, мы не ощущали ни радости, ни восторга, как полагается по этикету беженцев. Мы ничего не ощущали. Одна огромная, большая боль во всех частях тела.
Ну, дальше.
Дальше, дальше.
Дальше стоит дом на куриных лапках, только не вертится. А позади амбары. А в избе Баба-Яга Костяная Нога. Услыхала русский дух и обрадовалась. Вышла на улицу и рукой махнула.
Не пошли.
Потом старушка оказалась очень хорошей, и звали ее Лизой, как меня. Двадцать восемь лет как она овдовела. А был у нее муж тоже русский. И все тридцать пять лет учил он ее по-русски, но все слова она уже забыла, "Лиза" же она говорила совершенно ясно и все звала меня "Лиза".
Был сенокос, и самый главный пришел к ночи. Так и так, мы хотим ехать в карантин, доставьте лошадь. Что-то он нас еще спрашивал, мы не поняли, и получилась "заворожка", о которой дальше.
Пришли братья: братья-разбойники. Четверо, один другого выше. Все высокие, здоровые, красивые. Один на костылях, но гигант. В свалке ему ногу повредили когда-то. Но и контрабанды он потаскал на своем веку и поохотился на больших дорогах. А красивый, самый красивый. А глаза? А зубы? А волосы? А смех?
Хозяин наш тридцать пять лет в лесу. Весь посерел. Вот ляжет на землю, и зимой, и летом не отличишь от нее. Лицо серое, ноздри серые, уши длинные, серые, глаза быстрые, тоже серые, а сам сухой. И смотрит так по сторонам, головы не поворачивая, как собака, как волк. Да и волк он в самом деле. Серый волк и тихохонько через кусты пробирается. А погонишься за ним, птицей обернется. Перевертень какой-то.
Живут они все время без баб. Коровами еще промышляют, чтобы у границы жить. Старушка для хозяйства в услужении у них состоит. Да другие еще два брата разбойничка, с пяти лет все спички таскали через границу, все кочки да тропинки в лицо знают. Теперь им по 22 года.
Легли все поздно. Все на полу, хозяин на кровати. Старушка в сенях, ее не видно. Ночь. Лежат разбойники, не спят, ворочаются. Мой муж один только спит. Тонкий, бледный, весь прозрачный, будто неземной.
Вот тут меня ужас и обуял. Вот оно самое страшное-то. Шел час за часом. Они не спали. Свет бы скорее, утро бы, утро бы. Я молилась, не зная кому. Голова горит как в огне, щеки пылают. "Вся обожженная солнцем чужим, богу чужому молилася я". Света, рассвета звала я. И он пришел, этот рассвет. Седой, но знакомый, родной. Было пять часов утра. Коровы, куры, птицы проснулись. Разбойники встали и мы с ними.
И стало мне стыдно моих дум; скорей одеться, на крыльцо, и дальше, дальше... Выхожу на крыльцо. Два полисмена. "Здравствуйте". Сняли они мне с приветом шапки и подошли снаружи к окну, у которого муж сидел.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 10:02

Лошадь, которую мы заказали, приехала одновременно с полицией.
Наши хозяева только кивали головами и говорили: "Не так сделано".
А я? А мы? Мы были очень довольны, что сейчас ландсман, потом карантин, и дальше, дальше...
Ехали на двуколке восемь километров по гористым местам. Утро северное, место, богатое лесом, и сколько в нем разных красных, зеленых и желтых красок... И полисмены так чисто одеты, посвистывают "Интернационал", и совсем не наши босые отряды.
Приехали к ландсману. Он просмотрел лежащие на столе списки на право въезда в Финляндию и не нашел наших фамилий; позвонил по телефону, телефон после ночной бури не действовал, послал за переводчиком, который нам и доложил, что ввиду исключительных условий — я женщина, а телефон испорчен — мы съездим к коменданту в Рауту, может, он отменит обычное в таких случаях постановление и нас отправят в карантин, а не обратно. Вообще же всех русских, не имеющих разрешения на въезд в Финляндию, обратно отправляют в Россию. Этого мы не знали.
Поехали в Рауту — 75 километров по гористому шоссе, после вчерашнего дня, после трех бессонных ночей, в маленькой двуколке, где кучер сидит у тебя на ногах. Каждый камень, каждый неровный скачок лошади, все отдавалось в тебе. Подле, на чудной заводской лошади, гарцевал переводчик.
Ехали мы, ехали и все узнавали новое. Что комендант Рауты — зверь, что расправляется он жестоко с беженцами, что после прихода кронштадтцев бдительность в этой части границы была усилена, и что матросов пачками сдавали коммунистам, и что сейчас еще часть подлежит сдаче.
Но не знали тогда в Финляндии, что эти пачки матросов приводились в предварилку, а ночью их пачками же расстреливали...
Узнали мы и то, что ингерманландцев приказано расстреливать при вторичном появлении и неизвестно, будет ли применен этот способ к моему мужу, но что лучше, если он вторично не пытается идти.
Рассказали нам также про случай на днях. На моторной лодке приехал один полковник Т. с двухлетним мальчиком и беременной женой на последнем месяце. Комендант, который довольно сносно владеет немецким языком, после того, как эта несчастная женщина, жена офицера, немка по происхождению, валялась у него четыре часа в ногах, умоляя их оставить, этот негодяй, великолепно понявший ее, решил отослать их в Россию. И только тогда, когда полковник сказал, что он сядет в лодку и взорвет ее со всей семьей, — зверь послал их в карантин.
Я лично потом видела в карантине одного офицера К., почти ослепшего, с мокрой экземой на лице, без копейки денег. Он так же, как и мы, попал к коменданту в Рауту. Этот самый комендант продержал его три дня в изоляторе, где его вши облепили (это в Финляндии, в 21 году!), и без слова допроса велел вывести за границу по шоссе. Офицер скрывался целый месяц в сене, которым запорошило лицо и глаза. Все же деньги и бриллианты ушли на черный хлеб, которым он питался.
Был еще случай с татарским писателем Б., с которым я сидела в карантине. Его продержали ночь в изоляторе и вернули в Россию, когда имелось разрешение на въезд в Гельсингфорс, о чем хлопотала вся татарская колония: он, уважаемый общественный деятель, популярная личность среди русских татар, четыре года жил нелегально в России.
Подъезжая к коменданту, я знала, что нас вернут, но просить я не умею, а злиться не поможет.
Кто же это такой, этот зверь, комендант такого большого округа, как Раута, и что это за такая ориентация на большевиков? С лицом пикового валета. Русского языка совершенно не знает. Сражался против русских на немецком фронте и сейчас продолжает сражаться. Но только с кем? Все национальности он предает большевикам. Не сотрудничество ли? Эта мысль мне западает в голову.
Глупо, сухо, надменно он выслушал переводчика, а нас не пожелал видеть, мы стояли в передней. Потом позвонили в Териоки по телефону, в Териоках сидит у телефона барышня, сестра милосердия. Спросил, нет ли разрешения для такого-то, неверно произнося фамилию, и сказал переводчику: "Обратно, на шоссе, они сразу встретят русских, если боятся леса ночью".
Я вошла к нему в комнату, он не пожелал вторично говорить с переводчиком. "Будьте вы джентльменом, выслушайте нас. Вы должны, кажется, знать, что члены русского парламента (наше Учредительное Собрание) сидят как заложники, и мужу угрожает расстрел, если его встретит отряд на границе Финляндии. Брат моего мужа недавно расстрелян... Мы так много сделали для финнов, когда они сидели в "Крестах", будьте гостеприимны. И, наконец, нас знает г-н И., который может засвидетельствовать, что русские социалисты-революционеры не были врагами финляндской самостоятельности. Нас знают еще домовладельцы в Териоках, они русские, но за давностью лет финские граждане".
Я знала, что достаточно двух поручителей, что мы не коммунисты, чтобы нас оставили в карантине, это право беженцев. Но он не слушал меня и сказал: "Gehen Sie fort! Heute ist Sonntag, und ich muß die Tür zumachen. Für Sie habe ich keine Zeit ". Муж все время молчал, только покрылся красными, темными пятнами.
А наш переводчик?
Молодому человеку было стыдно, и он не мог смотреть нам в глаза. "Ведь это позор для Финляндии". Знал он наверняка, что, выведя нас на границу, он наверняка выведет нас на расстрел.
В 11 часов ночи нас подвезли к дремучему темному лесу. Мы настояли, чтоб нас подвели к той же тропинке. Всю дорогу я просила извозчика найти нам контрабандиста. Когда переводчик подъезжал, он отвечал "не полагается", когда отъезжал, он говорил "можно".
Настала ночь. Мы расплатились с возницей, распрощались с переводчиком и вошли в лес.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 10:08

Если вы спросите, как мы провели ночь в дремучем лесу... то я расскажу вам. Прекрасная чистая комната, где чистое белье, белая скатерть и все лакомства земные, была нам предоставлена за "ритцать марок" — за "ритцать копеек" вейки возили в Петрограде на масленице. Всю ночь горела ярко лампа, и высохшие вещи на нас я зашила в две посылки, написав адреса. Их должны были отослать в Териоки. Люди, которые нас окружали, совсем не говорили по-русски; женщины все время гладили меня руками,
Я купила нам чаю, сахару, кофе, какао, масла и папирос. О, папиросы, как мне из-за них влетело!.. Папиросы эти дороже в Финляндии, чем в России, и никто их не тащит как контрабанду. Мы послали телеграммы друзьям, всю ночь ждали ответа, но тщетно. До двух часов дня мы тянули и ждали разрешения этого вопроса, но нас торопили наши гостеприимные хозяева. Оставаться больше нельзя было.
Пройдя пятнадцать минут, ноги мои не хотели идти.
Но вдруг неведомые друзья послали нам контрабандиста, который кругом навстречу бежал к нам. Этот человек был серый волк, но какой волк! Он только нюхал воздух и бежал, бежал...
Надо было придти до того времени, как коровы с поля идут, тогда отряды идут на розыски.
Волк совсем не говорил. Мы не шли, мы бежали, мы летели. У меня будто выросли крылья, я забыла, что у меня уже окровавленные ноги. Вещей у меня лично ничего не было. Одно белое платье висело на мне, как на палке. До шести часов мы бежали, не останавливаясь, не разговаривая.
Так мы пришли к стадам.
Услыхали звон колокольчиков. Наш попутчик, как дикая кошка, прыг в кусты — направо, направо. Что это за скачка была!.. Ну вот, остановился, прыгнул в лесок. Дышим так, что паровоз двигать можем своим дыханием. А потом мелким-мелким шагом по орешнику.
Вдруг отряд... ругается нехорошими словами. Мы в кусты, кусты. Каждый отдельно. Бежим все трое боком. Две фигуры впереди, а я вся в комочек сплющилась. Ветка хлоп меня по лицу, да как рванет меня за волосы, я и подвисла. Сорвалась, своих догнала. Волосы до пояса, во все стороны. Ведьма, ведьма! Вот она, кровь моя — киевская я ведьма. И себя не жаль, ничего не жаль. Огонь — огонь, вода — вода — через них пойду.
Сели, опустились на коленки мы все трое, возле елочки. А с другой стороны елочки "парень с девкою милуется". "Марфинька, я тут", — зовет он ее, и слышно дыхание... Потом нам сказали, что это чекист из Ос.Отд.
Молнией взметнулись мы в озеро... Вышли, а в кусте волк обтирается да обтряхивается. — Больше не могу, — говорит он человечьим голосом. Дали мы ему денег, не простились. Он на запад, мы на восток рысью понеслись.
Вот и конец леса, вот кольцом поля вокруг деревни, а вот дороги. Дороги все к церкви на гору идут, а против церкви особый отдел. Особый отдел Чеки по дорожкам гуляет да революционные песни распевает.
Видим, сидит старик, а лет ему сто, а то и больше. А нам, нам тоже по сто лет. И вид у нас: на мокром теле мокрые костюмы, а поверх наши теплые пальто. А лица, лица наши! Все искусаны комарами, в крови, и пот в три ручья у мужа льется. На спине финский товар, в особенности папиросы.
— Дедушка! А как в деревню пройти? Мы за картошкой. Товар есть. — Вы откуда? — Мы со станции. — А как вы со станции, если станция там! Вы с границы? — Царство Небесное! Вот говорила я, что нужно идти налево, а муж — направо. — Дед посмотрел на солнце и сказал: — Идите туда, там отрядов нет.
Бежим через поле по меже, дальше, дальше.
Вдруг мужик с бабой сено косят. — Здравствуйте, здравствуйте. — А нельзя ли молочка испить?
— Да вы откуда? — А вот, со станции, — рукой правильно направление указываем. — Нет, молока нет.
— А не знаете ли вы такого-то, его дочь мне молоко носит, а старика я лечу, он больной. — Это мой дядя, — сказал мужик.
Сразу понял он все.
— Идем в избу. Изба очень близко. Только подходим — бежит босой солдат. — Я из О.О. Ваш отец сидит там, пришел из Финляндии, третий день без хлеба и молока. — И сел на крыльцо. И мы все на крыльце.
— А вы кто такие? — Мы вообще, за продуктами. — А вы не курите? — Нет, не курим. — (В мешке сотня папирос.) — А вы сколько за билеты платили? — Мы ничего не платили, мы командировочные. — А вы почему тут ходите? Тут в отдел берут, кто ходит. — Знаем, что берут. Мы не боимся, у нас бумажки есть. — Бойтесь, не бойтесь, и с бумажками берут. — А почему берут? — Да всю неделю тут что было. Одного поймали с листками, а когда вели по шоссе, то он отнял ружье и застрелил нашего...
Молчание.
— Ты небось рязанский? — Да, рязанский. — Ну и земляки. — Паспорт у мужа рязанский. Солдат вшивый, босой, голодный, улыбнулся и замолчал.
Принесла баба целую миску молока. И не будь солдат наш русский-рязанский, то сразу бы своего земляка в Чеку отвел. Земляк, в драповом пальто, как прильнул к миске с молоком, так и головы поднять не мог. Баба приготовила хлеб и молоко и пошла с солдатом в О.О. Солдат на прощание сказал: — Вы не особенно ходите. — Но сказал недобро.
С хозяином распрощались, бежим к дяде его. А папиросы? Все надо куда-нибудь подложить. Бежим. Все 10 коробок под камни да заборы. А про мыло с этикетками мы и забыли. Скорей, скорей, пошлет еще солдат смотреть, что это за люди за картошкой в теплых пальто пришли.
Стало совсем темно. Деревня разбросана по лесам и лугам. Попали в лес. Темно совсем, идем в другую сторону. Вдруг остановились, через забор, в канаву. Бух, бух по воде. Выбрались и увидели елочку, что 27 лет стоит. Обрадовались елочке, побежали к ней, а потом опять не узнали. Зашли в соседнюю избу, а те нас в елочкину избу. Вот и спаслись...
Старики сидят. Рассказали им все. И обласкали они нас.
Не буду рассказывать, как мы пробыли там еще сутки, как ели нас клопы, как мы спали в сенях. Кажется, нам было все равно. Мы почти сто верст на ногах сделали в двое суток.
На второй день, пройдя эти самые двадцать верст уже без вещей, без копейки денег, мы на станции узнали, почему "солдатенка" нас спрашивал о цене билета. Билет с 8 рублей поднялся до 5 тысяч. Купила нам билеты "сестренка". А мы, истратив все свои силы, состояние, утеряв свои надежды и вещи, с корзинкой творогу, черники да 5 ф. хлеба пришли на ту самую квартиру.
А в доказательство того, что все наше путешествие не было выдумкой, мы пили настоящий кофе и чай, ели шоколад и много, много сахару. Окровавленные ноги были в черных чулках, купленных в Финляндии. Сидели мы, завернутые в простыни, белья другого не было, истопив ванну бумагой "Заветов". Чистые и пахнущие туалетным мылом, мы смеялись и не знали, что с нами будет завтра.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23114

Наверх ## 24 декабря 2014 10:09

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Через неделю у нас было разрешение на въезд в Финляндию. У нас были деньги, у нас была одежда. Нас приютили чужие люди, нас кормили чужие друзья. Свет не без добрых людей.
Начался уже нэп.
Усталость, беготня, возня с визами сделали эту неделю незаметной...
Жизнь шла своим чередом, только на три часа раньше, чем в прежнее время. Я знала, что матросы умирали в лагерях по Мурманской железной дороге, раскаявшиеся в свободной торговле, но не раскаявшиеся "во всей власти советам". Я слыхала страшную сказку для взрослых, для каждого города свою сказку, о том, что кладбища кормят свиней толстокожих, и сказка ходила из города в город, покуда голодные стали покойников есть.
Я знала, что на углу Невского и Владимирского проспекта была устроена лотерея краденых вещей в пользу голодающих. По ночам витрины блистали огнями, и изредка появлялись личности, желающие купить лотерейный билет. Зато на улице стояло видимо-невидимо людей, которые старались узнавать свои вещи через окно. Публику стали разгонять... Но когда в окнах появились кожаные куртки, пожертвованные для розыгрыша, дело совсем перестало иметь успех. — Каждый коммунист много дал, чтобы в его квартире не было кожаной куртки: плохо она пахнет... И завалили они тогда лотерею кожаными куртками.

Знала я, что аресты в городе жестокие, что перестали принимать передачи для арестованных, что тот, у кого муж хотел ночевать накануне отъезда и от кого он ушел на рассвете, был арестован и сидит безнадежно в камере смертников. Вся вина его заключалась в том, что веселый князь Шаховской, весело играющий в Монте Карло и весело описавший в мемуарах свои жизненные приключения в Советской России, рассказал, как один адвокат дал за него взятку в тысячу шведских крон следователю и он так легко отделался. Да, он отделался одной тысячью шведских крон — и жизнью всеми уважаемого и доброго адвоката Белостоцкого, у которого в Риге остались сын и молодая жена. Когда эти веселые господа переходят границу, они совершенно забывают, что позади остается распятая Россия.
Знала я, что Гумилев арестован, что у Лозинского засада, что Ремизов удрал за границу и что вообще не все спокойно.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 * 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям