⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 5 * 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 9:52

А вы знаете, что это значит — торговать на улице своими вещами, умеете ли это делать и сумели ли?
Можно торговать для спекуляции, можно для себя, чтобы контрабандисту уплатить за переправу, а можно торговать для того, чтобы фунт хлеба купить и чтобы своих дома покормить.
И вот, ты стоишь на этом рынке. Вот тебя щиплют со всех сторон, вот тебя гонят, вот тебя ведут, вот тебя арестуют:
"А, офицерское продаешь?" — "А, белье казенное продаешь?" — "А, мануфактуру?" — "А, хлеб карточный, советский, на молоко меняешь? Заелась хлебом, мало "дают". Молока захотела, стерва!"
"Сам сволочь, хлеб-то мой, а дите умирает, в грудях все повысохло. Высохли бы вы все, сволочи вы этакие".
Петроград только сволочью да чертом ругается.
А Москва, а Россия?
Об этом нам рассказывают имажинисты, в них так сочно отразился народный имажинизм.
Так вот рынок торгует. Это вовсе не веселый торг "Налетай, брат, налетай" — "А вот "Ира", "Ира" рассыпная...". Нет, здесь плотной стеной стоят голодные люди: кто кольцо продает, кто крест, кто рубашку, а кто женскую честь. Дешево она тогда стоила, фунт хлеба, да и то никто не покупал.
Стоят жены врачей, врачи, жены офицеров и адвокатов, кухарки бывшие, профессорские жены...
Тут и каэрки, тут и эсерки, тут все. Все женщины: старые, молодые, красивые или уроды, но только они одни могли тащить на себе свои семьи до нэпа.

* * *

Голодали питерцы ужасно...
А знаете ли вы, что такое голодать? Что такое голод? Это — болезнь, говорит простонародье, и чем дальше, тем хуже.
Это когда ты целый день ничего не ел и к вечеру не достал ни кусочка хлеба и так лег спать. А через час проснулся весь мокрый от слабости. В голове тяжесть и глаза болят. Сам ты вытянут в струнку: при лежанье на спине можешь рукой спереди прощупать свои почки, и у тебя уже не живот, а ямочка. И все время хочется спать, и так сладко ты дремлешь, только голове холодно и ноги дрожат мелкой дрожью. Мозг один во всем теле работает, да сердце стучит быстро, неровно. И ты думаешь: встань, там за шкафом мыши рыли — крошки видно на полу. Встань, в шкафу остался воск медовый — можно его вкусно съесть. Встань, в помойке яблоко гнилое третий день лежит. А зеленый хлеб? — Это будто мох зеленый, его многие едят и очень хвалят. Можно фунт муки картофельной в воде негусто разболтать, блины отличные изжарить, насыпав соли на плиту.
Так рифмуются в голове все желанья твои.
Но крошки мыши съели, яблоко в помойке нищий подобрал, воск был для полу, хлеб зеленый хозяйка забрала, а фунт муки картофельной еще должны давать по карточкам литера А, по купону №32.
Или твой близкий болен, хлеба дома нет, ты несешься за 10 верст конину достать, чтобы суп горячий ему сварить. И ты варишь эту конину, а она серой, сладкой пеной из горшка "прет" и к горлу тебе подступает.
Или эта махорка, ее все курят, а курят от голода и плюют.
Плюют, плюют, и целые лужи от этого наплеванные стоят.
И смотришь на этих сосущих "цигарки", плюющих людей, и горько становится.
Трудно нам было в Питере, голодали мы под конец жестоко.
Знаю, что один раз сходили в Петрокоммуну, где мужа хорошо в лицо знали многие коммунисты, и получили за кого-то 52 фунта селедок с червями, которые мы оборачивали по методу Камерного театра в газетную бумагу, потом жгли, держа на палке селедку, и она получалась нежная, как балык. Голодали мы, как все...
Стояла я тоже на рынке, тоже барыня. Стояла день, два, неделю. Все продала до ниточки — это контрабандистам. Трудно нам было еще и потому, что мужа в лицо знали многие чекисты и Гр. Зиновьев.
Знаю, что в последнюю ночь перед отъездом не спали. Знаю, что не хватило наших миллионов, что муж целые сутки бегал, занимал под честное слово деньги, что покупал финские марки и что я продала его последний черный пиджак и оставила ему какую-то курточку-кофточку с перламутровыми пуговицами, которая не напоминала в нем барина, а так, советского служащего.

И вот, с мешком советских денег, с двумя фунтами хлеба, двумя тысячами финских марок, двумя паспортами, мы двое отправляемся за границу.

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 9:55

Если вы спросите меня, по каким улицам мы шли и с какого вокзала мы выехали, я не смогу вам сказать. Но могу вам сказать, скоро мы приехали туда, куда надо.
Утром в субботу мы вышли.
Шел дождь.
Драповые пальто, по русскому обычаю, что пар костей не ломит, мы надели на себя. Это в июле месяце самого жаркого года в России за последнее десятилетие.
Мне в нем было очень жарко. А кроме того, оно было очень красивое и совсем не подходило к моим соседкам молочницам.
Людей в вагоне тьма. Сидят на лавочках, сидят на полочках, сидят на полу, стоят в проходах, на ступеньках, лестничках, висят на буферах и спят на крышах и всюду, и везде, где можно прицепиться.
Смеясь ехал наш вагон, никто ни с кем не поругался.
Во время военного контроля только у моего мужа одного спросили документ — трудовую книжку.
Книжка была новая, хорошая, с печатями. Но он сидел в своем пальто в другом углу вагона. "Барин барином", — говорили молочницы.
У меня с бабами самые лучшие разговоры о хозяйстве, вещах.
Они меня ощупали, осмотрели, почти что раздели. А про пальто сказали: "Что, везешь на обмен?" — "Да". — "А сколько хочешь?" — "Много хочу, оно ведь каракульча". — "Врешь, не может быть". — "Ей-Богу, каракульча". — "А что это значит, каракульча?"
Так, смеясь и болтая, мы ехали, ехали, ехали. — Поезд остановился, и мы встали.
А когда мы шли к тому месту, куда надо было, то мы встречали патрули — босых, голодных солдат.
Женщины проходили мимо, а у мужчин спрашивали пропуска. Каждый раз мой муж, он был без пропуска, подходил к ним закурить и одновременно протягивал солдату папиросу. Потом посидит с ними молча; все помолчат, поплюют, и пойдет он своей дорогой, а я выглядываю спереди из-за угла.
Контрабандист рысью мчится по шоссе, две сестры с молочными бидонами путь указывают.
Прошли 10 верст в полтора или два часа. Сил мало, голодали мы давно, а идти еще столько же до деревни. На ногах у меня советские ботинки, что красным сестрам по карточкам выдавали. Ботинки добротные: самовар новый на них обменяли; стучат по шоссе, как деревяшки. Вещей у нас немало, все на себе надето для конспирации. И не хочется оставить, а вдруг в предварилку попадем на осень, на зиму. А там не топят и не кормят, там "вещами кормятся". Вещевая валюта выше доллара в России стоит.
Тяжело было идти. На пятнадцатую версту сил не хватает. Ботинки сестры советской от воды, от глины стали будто пудовики, и по шоссе они стучат все громче и громче...
Господи, как было неудобно, как жарко, как мокро.
Обегая посты, мы шли по тропочкам, по воде, по речкам. И на нас все мокло, мокло и вконец размокло. Наконец мы пришли под деревню. Сестры убежали. Мы потихоньку в избу, а у избы елочка 27 лет: можно по веткам посчитать.
Вошли — сынок контрабандист, да мы... Баба одна лежит, другая сидит. Руку им подали. Сели.
Открывается дверь. Девочка, девочка, мальчик, опять девочка и еще девочка с ребенком, а потом постарше, потом женщина, женщина и еще женщина, а потом мужики пришли, человек шестнадцать, а мы все сидим да молчим. Мы молчим, они молчат. Помолчали, помолчали, да ушли. Вся деревня побыла.
Спрашиваю отца контрабандиста: "Что это за люди?" — "Это все наши". — "А что за наши?" — "Это — контрабандисты". — "А зачем они пришли?" — "А смотреть вас". — "Зачем?" — "А вот барин с.-р. Насчет земли все интересуемся". — "Ну, а зачем они знают, что барин с.-р.?" — "Это ничего, мы сочувствуем". — "Ну, хорошо, что сочувствуете. А сынок ваш, контрабандист, при исполкоме, тоже сочувствует?" — "Да, он очень сочувствует".
Пошли хозяева муку молоть кустарным способом: два жернова — крутят, вертят — вот и десять фунтов муки и за размол ничего давать не надо. По пять фунтов с пуда брали последнее время в пользу исполкома на мельнице.
Посидели, посушились, поели и легли спать.
А вокруг ограды ходят — особый отдел чеки.
Когда стемнело, пришел контрабандист.
"Ушли, — говорит, — на ночь". Мальчишки весь день стерегли особый отдел. Особый отдел в лес — мальчишки за ними. Особый отдел в дом, мальчишки за ними. О.О. спать — мальчишки спать. О.О. встал — мальчишки встали. "На рассвете вернутся в четыре часа, значит, нам в путь".
Четыре часа ночи, это значит, по-настоящему, час ночи; ни дети, ни коровы, ни куры передвижения стрелки часов не признают. По-советски коровы ложились спать в 12 часов ночи.
Ну, а нам? Нам еще два часа ждать.
Потушили огни, вмиг клопы облепили. То с потолка, то со стола, то сверху, то снизу, будто летают. Вот пытка. Не один, не два, а сотни. Сколько их? Тьма. Два часа мы метались по избе. А изба хорошая, сто лет, а то и больше стоит. "Ни разу клопов не выводили — и в обычае этого не было," — сказал хозяин.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 9:58

Вышли мы в четвертом часу по-советски. Все трое пригнувшись, до земли согнувшись. Будто за грибами. В руках пустые корзинки, а все на себе. Бежим час, только вода хлюп-хлюп. Бежим два, тут посуше стало. Потом речка, прямо по речке, по пояс. А в корзинках грибы — будто грибы собираем. Дорога. Легли, послушали. Опять бежим, опять болото. Вот уже посветлело, вот туман сизый поднялся и ушел в ближайший лес. А мы бежим, бежим.
Бежали, бежали, да заблудились, попали в чертово место. Тут осина, там осина. Тут болото, там болото, а где конец? Бьемся час, другой и третий.
Вот уже и полдень, солнышко закрыто, где запад, где восток? Компаса не взяли из конспирации. А лес дремучий, дремучий... А ягоды, а птицы, а грибы вот какие... И ветер не дует. А дуть он должен в левое ухо, а идти направо, как говорят люди. Молчит ветер, молчит лес... Дождь пошел, и стало тихо-тихо. А комары. Кажется, не было места, где не было волдыря. Большие, огромные. Укусит, так кровь льется.
Это леса приладожского озера.
Усталые, измученные, мокрые от пота, воды, идем сквозь кустарники; как забор, руками ломаешь его. Одежда мокрая, юбки жгутом ноги связывают. Падаю, обрываюсь, не поспеваю. Контрабандист все вперед да вперед... Только остановились, чтобы дух перевести, а он в кусты.
Муж за ним бегом. "Стой, постой, дорога тут," — кричит ему. Остановился, вернулся. Взяла под руку, пошли все вместе.
А дорога-то не дорога, а трава примятая. Нарочно сказал: "Вон там". И идем "там", а там телега лежит. Зеленые банды стояли. Банки от консервов валяются. Ну, слава Богу, а то, видно, леший водил нас.
Потом лесное пожарище, потом тропинка, а потом еще дорога и болота. Но солнышко уже выглянуло на западе и зажгло нас. И мы быстро к вечеру перешли границу, не заметив ее. Верст сорок, а то и больше, мы сделали. А граница вся заросла, будто не граница.
Когда контрабандист ушел, мы не ощущали ни радости, ни восторга, как полагается по этикету беженцев. Мы ничего не ощущали. Одна огромная, большая боль во всех частях тела.
Ну, дальше.
Дальше, дальше.
Дальше стоит дом на куриных лапках, только не вертится. А позади амбары. А в избе Баба-Яга Костяная Нога. Услыхала русский дух и обрадовалась. Вышла на улицу и рукой махнула.
Не пошли.
Потом старушка оказалась очень хорошей, и звали ее Лизой, как меня. Двадцать восемь лет как она овдовела. А был у нее муж тоже русский. И все тридцать пять лет учил он ее по-русски, но все слова она уже забыла, "Лиза" же она говорила совершенно ясно и все звала меня "Лиза".
Был сенокос, и самый главный пришел к ночи. Так и так, мы хотим ехать в карантин, доставьте лошадь. Что-то он нас еще спрашивал, мы не поняли, и получилась "заворожка", о которой дальше.
Пришли братья: братья-разбойники. Четверо, один другого выше. Все высокие, здоровые, красивые. Один на костылях, но гигант. В свалке ему ногу повредили когда-то. Но и контрабанды он потаскал на своем веку и поохотился на больших дорогах. А красивый, самый красивый. А глаза? А зубы? А волосы? А смех?
Хозяин наш тридцать пять лет в лесу. Весь посерел. Вот ляжет на землю, и зимой, и летом не отличишь от нее. Лицо серое, ноздри серые, уши длинные, серые, глаза быстрые, тоже серые, а сам сухой. И смотрит так по сторонам, головы не поворачивая, как собака, как волк. Да и волк он в самом деле. Серый волк и тихохонько через кусты пробирается. А погонишься за ним, птицей обернется. Перевертень какой-то.
Живут они все время без баб. Коровами еще промышляют, чтобы у границы жить. Старушка для хозяйства в услужении у них состоит. Да другие еще два брата разбойничка, с пяти лет все спички таскали через границу, все кочки да тропинки в лицо знают. Теперь им по 22 года.
Легли все поздно. Все на полу, хозяин на кровати. Старушка в сенях, ее не видно. Ночь. Лежат разбойники, не спят, ворочаются. Мой муж один только спит. Тонкий, бледный, весь прозрачный, будто неземной.
Вот тут меня ужас и обуял. Вот оно самое страшное-то. Шел час за часом. Они не спали. Свет бы скорее, утро бы, утро бы. Я молилась, не зная кому. Голова горит как в огне, щеки пылают. "Вся обожженная солнцем чужим, богу чужому молилася я". Света, рассвета звала я. И он пришел, этот рассвет. Седой, но знакомый, родной. Было пять часов утра. Коровы, куры, птицы проснулись. Разбойники встали и мы с ними.
И стало мне стыдно моих дум; скорей одеться, на крыльцо, и дальше, дальше... Выхожу на крыльцо. Два полисмена. "Здравствуйте". Сняли они мне с приветом шапки и подошли снаружи к окну, у которого муж сидел.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:02

Лошадь, которую мы заказали, приехала одновременно с полицией.
Наши хозяева только кивали головами и говорили: "Не так сделано".
А я? А мы? Мы были очень довольны, что сейчас ландсман, потом карантин, и дальше, дальше...
Ехали на двуколке восемь километров по гористым местам. Утро северное, место, богатое лесом, и сколько в нем разных красных, зеленых и желтых красок... И полисмены так чисто одеты, посвистывают "Интернационал", и совсем не наши босые отряды.
Приехали к ландсману. Он просмотрел лежащие на столе списки на право въезда в Финляндию и не нашел наших фамилий; позвонил по телефону, телефон после ночной бури не действовал, послал за переводчиком, который нам и доложил, что ввиду исключительных условий — я женщина, а телефон испорчен — мы съездим к коменданту в Рауту, может, он отменит обычное в таких случаях постановление и нас отправят в карантин, а не обратно. Вообще же всех русских, не имеющих разрешения на въезд в Финляндию, обратно отправляют в Россию. Этого мы не знали.
Поехали в Рауту — 75 километров по гористому шоссе, после вчерашнего дня, после трех бессонных ночей, в маленькой двуколке, где кучер сидит у тебя на ногах. Каждый камень, каждый неровный скачок лошади, все отдавалось в тебе. Подле, на чудной заводской лошади, гарцевал переводчик.
Ехали мы, ехали и все узнавали новое. Что комендант Рауты — зверь, что расправляется он жестоко с беженцами, что после прихода кронштадтцев бдительность в этой части границы была усилена, и что матросов пачками сдавали коммунистам, и что сейчас еще часть подлежит сдаче.
Но не знали тогда в Финляндии, что эти пачки матросов приводились в предварилку, а ночью их пачками же расстреливали...
Узнали мы и то, что ингерманландцев приказано расстреливать при вторичном появлении и неизвестно, будет ли применен этот способ к моему мужу, но что лучше, если он вторично не пытается идти.
Рассказали нам также про случай на днях. На моторной лодке приехал один полковник Т. с двухлетним мальчиком и беременной женой на последнем месяце. Комендант, который довольно сносно владеет немецким языком, после того, как эта несчастная женщина, жена офицера, немка по происхождению, валялась у него четыре часа в ногах, умоляя их оставить, этот негодяй, великолепно понявший ее, решил отослать их в Россию. И только тогда, когда полковник сказал, что он сядет в лодку и взорвет ее со всей семьей, — зверь послал их в карантин.
Я лично потом видела в карантине одного офицера К., почти ослепшего, с мокрой экземой на лице, без копейки денег. Он так же, как и мы, попал к коменданту в Рауту. Этот самый комендант продержал его три дня в изоляторе, где его вши облепили (это в Финляндии, в 21 году!), и без слова допроса велел вывести за границу по шоссе. Офицер скрывался целый месяц в сене, которым запорошило лицо и глаза. Все же деньги и бриллианты ушли на черный хлеб, которым он питался.
Был еще случай с татарским писателем Б., с которым я сидела в карантине. Его продержали ночь в изоляторе и вернули в Россию, когда имелось разрешение на въезд в Гельсингфорс, о чем хлопотала вся татарская колония: он, уважаемый общественный деятель, популярная личность среди русских татар, четыре года жил нелегально в России.
Подъезжая к коменданту, я знала, что нас вернут, но просить я не умею, а злиться не поможет.
Кто же это такой, этот зверь, комендант такого большого округа, как Раута, и что это за такая ориентация на большевиков? С лицом пикового валета. Русского языка совершенно не знает. Сражался против русских на немецком фронте и сейчас продолжает сражаться. Но только с кем? Все национальности он предает большевикам. Не сотрудничество ли? Эта мысль мне западает в голову.
Глупо, сухо, надменно он выслушал переводчика, а нас не пожелал видеть, мы стояли в передней. Потом позвонили в Териоки по телефону, в Териоках сидит у телефона барышня, сестра милосердия. Спросил, нет ли разрешения для такого-то, неверно произнося фамилию, и сказал переводчику: "Обратно, на шоссе, они сразу встретят русских, если боятся леса ночью".
Я вошла к нему в комнату, он не пожелал вторично говорить с переводчиком. "Будьте вы джентльменом, выслушайте нас. Вы должны, кажется, знать, что члены русского парламента (наше Учредительное Собрание) сидят как заложники, и мужу угрожает расстрел, если его встретит отряд на границе Финляндии. Брат моего мужа недавно расстрелян... Мы так много сделали для финнов, когда они сидели в "Крестах", будьте гостеприимны. И, наконец, нас знает г-н И., который может засвидетельствовать, что русские социалисты-революционеры не были врагами финляндской самостоятельности. Нас знают еще домовладельцы в Териоках, они русские, но за давностью лет финские граждане".
Я знала, что достаточно двух поручителей, что мы не коммунисты, чтобы нас оставили в карантине, это право беженцев. Но он не слушал меня и сказал: "Gehen Sie fort! Heute ist Sonntag, und ich muß die Tür zumachen. Für Sie habe ich keine Zeit ". Муж все время молчал, только покрылся красными, темными пятнами.
А наш переводчик?
Молодому человеку было стыдно, и он не мог смотреть нам в глаза. "Ведь это позор для Финляндии". Знал он наверняка, что, выведя нас на границу, он наверняка выведет нас на расстрел.
В 11 часов ночи нас подвезли к дремучему темному лесу. Мы настояли, чтоб нас подвели к той же тропинке. Всю дорогу я просила извозчика найти нам контрабандиста. Когда переводчик подъезжал, он отвечал "не полагается", когда отъезжал, он говорил "можно".
Настала ночь. Мы расплатились с возницей, распрощались с переводчиком и вошли в лес.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:08

Если вы спросите, как мы провели ночь в дремучем лесу... то я расскажу вам. Прекрасная чистая комната, где чистое белье, белая скатерть и все лакомства земные, была нам предоставлена за "ритцать марок" — за "ритцать копеек" вейки возили в Петрограде на масленице. Всю ночь горела ярко лампа, и высохшие вещи на нас я зашила в две посылки, написав адреса. Их должны были отослать в Териоки. Люди, которые нас окружали, совсем не говорили по-русски; женщины все время гладили меня руками,
Я купила нам чаю, сахару, кофе, какао, масла и папирос. О, папиросы, как мне из-за них влетело!.. Папиросы эти дороже в Финляндии, чем в России, и никто их не тащит как контрабанду. Мы послали телеграммы друзьям, всю ночь ждали ответа, но тщетно. До двух часов дня мы тянули и ждали разрешения этого вопроса, но нас торопили наши гостеприимные хозяева. Оставаться больше нельзя было.
Пройдя пятнадцать минут, ноги мои не хотели идти.
Но вдруг неведомые друзья послали нам контрабандиста, который кругом навстречу бежал к нам. Этот человек был серый волк, но какой волк! Он только нюхал воздух и бежал, бежал...
Надо было придти до того времени, как коровы с поля идут, тогда отряды идут на розыски.
Волк совсем не говорил. Мы не шли, мы бежали, мы летели. У меня будто выросли крылья, я забыла, что у меня уже окровавленные ноги. Вещей у меня лично ничего не было. Одно белое платье висело на мне, как на палке. До шести часов мы бежали, не останавливаясь, не разговаривая.
Так мы пришли к стадам.
Услыхали звон колокольчиков. Наш попутчик, как дикая кошка, прыг в кусты — направо, направо. Что это за скачка была!.. Ну вот, остановился, прыгнул в лесок. Дышим так, что паровоз двигать можем своим дыханием. А потом мелким-мелким шагом по орешнику.
Вдруг отряд... ругается нехорошими словами. Мы в кусты, кусты. Каждый отдельно. Бежим все трое боком. Две фигуры впереди, а я вся в комочек сплющилась. Ветка хлоп меня по лицу, да как рванет меня за волосы, я и подвисла. Сорвалась, своих догнала. Волосы до пояса, во все стороны. Ведьма, ведьма! Вот она, кровь моя — киевская я ведьма. И себя не жаль, ничего не жаль. Огонь — огонь, вода — вода — через них пойду.
Сели, опустились на коленки мы все трое, возле елочки. А с другой стороны елочки "парень с девкою милуется". "Марфинька, я тут", — зовет он ее, и слышно дыхание... Потом нам сказали, что это чекист из Ос.Отд.
Молнией взметнулись мы в озеро... Вышли, а в кусте волк обтирается да обтряхивается. — Больше не могу, — говорит он человечьим голосом. Дали мы ему денег, не простились. Он на запад, мы на восток рысью понеслись.
Вот и конец леса, вот кольцом поля вокруг деревни, а вот дороги. Дороги все к церкви на гору идут, а против церкви особый отдел. Особый отдел Чеки по дорожкам гуляет да революционные песни распевает.
Видим, сидит старик, а лет ему сто, а то и больше. А нам, нам тоже по сто лет. И вид у нас: на мокром теле мокрые костюмы, а поверх наши теплые пальто. А лица, лица наши! Все искусаны комарами, в крови, и пот в три ручья у мужа льется. На спине финский товар, в особенности папиросы.
— Дедушка! А как в деревню пройти? Мы за картошкой. Товар есть. — Вы откуда? — Мы со станции. — А как вы со станции, если станция там! Вы с границы? — Царство Небесное! Вот говорила я, что нужно идти налево, а муж — направо. — Дед посмотрел на солнце и сказал: — Идите туда, там отрядов нет.
Бежим через поле по меже, дальше, дальше.
Вдруг мужик с бабой сено косят. — Здравствуйте, здравствуйте. — А нельзя ли молочка испить?
— Да вы откуда? — А вот, со станции, — рукой правильно направление указываем. — Нет, молока нет.
— А не знаете ли вы такого-то, его дочь мне молоко носит, а старика я лечу, он больной. — Это мой дядя, — сказал мужик.
Сразу понял он все.
— Идем в избу. Изба очень близко. Только подходим — бежит босой солдат. — Я из О.О. Ваш отец сидит там, пришел из Финляндии, третий день без хлеба и молока. — И сел на крыльцо. И мы все на крыльце.
— А вы кто такие? — Мы вообще, за продуктами. — А вы не курите? — Нет, не курим. — (В мешке сотня папирос.) — А вы сколько за билеты платили? — Мы ничего не платили, мы командировочные. — А вы почему тут ходите? Тут в отдел берут, кто ходит. — Знаем, что берут. Мы не боимся, у нас бумажки есть. — Бойтесь, не бойтесь, и с бумажками берут. — А почему берут? — Да всю неделю тут что было. Одного поймали с листками, а когда вели по шоссе, то он отнял ружье и застрелил нашего...
Молчание.
— Ты небось рязанский? — Да, рязанский. — Ну и земляки. — Паспорт у мужа рязанский. Солдат вшивый, босой, голодный, улыбнулся и замолчал.
Принесла баба целую миску молока. И не будь солдат наш русский-рязанский, то сразу бы своего земляка в Чеку отвел. Земляк, в драповом пальто, как прильнул к миске с молоком, так и головы поднять не мог. Баба приготовила хлеб и молоко и пошла с солдатом в О.О. Солдат на прощание сказал: — Вы не особенно ходите. — Но сказал недобро.
С хозяином распрощались, бежим к дяде его. А папиросы? Все надо куда-нибудь подложить. Бежим. Все 10 коробок под камни да заборы. А про мыло с этикетками мы и забыли. Скорей, скорей, пошлет еще солдат смотреть, что это за люди за картошкой в теплых пальто пришли.
Стало совсем темно. Деревня разбросана по лесам и лугам. Попали в лес. Темно совсем, идем в другую сторону. Вдруг остановились, через забор, в канаву. Бух, бух по воде. Выбрались и увидели елочку, что 27 лет стоит. Обрадовались елочке, побежали к ней, а потом опять не узнали. Зашли в соседнюю избу, а те нас в елочкину избу. Вот и спаслись...
Старики сидят. Рассказали им все. И обласкали они нас.
Не буду рассказывать, как мы пробыли там еще сутки, как ели нас клопы, как мы спали в сенях. Кажется, нам было все равно. Мы почти сто верст на ногах сделали в двое суток.
На второй день, пройдя эти самые двадцать верст уже без вещей, без копейки денег, мы на станции узнали, почему "солдатенка" нас спрашивал о цене билета. Билет с 8 рублей поднялся до 5 тысяч. Купила нам билеты "сестренка". А мы, истратив все свои силы, состояние, утеряв свои надежды и вещи, с корзинкой творогу, черники да 5 ф. хлеба пришли на ту самую квартиру.
А в доказательство того, что все наше путешествие не было выдумкой, мы пили настоящий кофе и чай, ели шоколад и много, много сахару. Окровавленные ноги были в черных чулках, купленных в Финляндии. Сидели мы, завернутые в простыни, белья другого не было, истопив ванну бумагой "Заветов". Чистые и пахнущие туалетным мылом, мы смеялись и не знали, что с нами будет завтра.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:09

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Через неделю у нас было разрешение на въезд в Финляндию. У нас были деньги, у нас была одежда. Нас приютили чужие люди, нас кормили чужие друзья. Свет не без добрых людей.
Начался уже нэп.
Усталость, беготня, возня с визами сделали эту неделю незаметной...
Жизнь шла своим чередом, только на три часа раньше, чем в прежнее время. Я знала, что матросы умирали в лагерях по Мурманской железной дороге, раскаявшиеся в свободной торговле, но не раскаявшиеся "во всей власти советам". Я слыхала страшную сказку для взрослых, для каждого города свою сказку, о том, что кладбища кормят свиней толстокожих, и сказка ходила из города в город, покуда голодные стали покойников есть.
Я знала, что на углу Невского и Владимирского проспекта была устроена лотерея краденых вещей в пользу голодающих. По ночам витрины блистали огнями, и изредка появлялись личности, желающие купить лотерейный билет. Зато на улице стояло видимо-невидимо людей, которые старались узнавать свои вещи через окно. Публику стали разгонять... Но когда в окнах появились кожаные куртки, пожертвованные для розыгрыша, дело совсем перестало иметь успех. — Каждый коммунист много дал, чтобы в его квартире не было кожаной куртки: плохо она пахнет... И завалили они тогда лотерею кожаными куртками.

Знала я, что аресты в городе жестокие, что перестали принимать передачи для арестованных, что тот, у кого муж хотел ночевать накануне отъезда и от кого он ушел на рассвете, был арестован и сидит безнадежно в камере смертников. Вся вина его заключалась в том, что веселый князь Шаховской, весело играющий в Монте Карло и весело описавший в мемуарах свои жизненные приключения в Советской России, рассказал, как один адвокат дал за него взятку в тысячу шведских крон следователю и он так легко отделался. Да, он отделался одной тысячью шведских крон — и жизнью всеми уважаемого и доброго адвоката Белостоцкого, у которого в Риге остались сын и молодая жена. Когда эти веселые господа переходят границу, они совершенно забывают, что позади остается распятая Россия.
Знала я, что Гумилев арестован, что у Лозинского засада, что Ремизов удрал за границу и что вообще не все спокойно.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:13

Собрались. Без вещей, без тяжести.
Не заметила я только того, что контрабандист нас избегал и мне за 10 минут за отъезда поезда пришлось искать его в каком-то вертепе кокаинистов. Вернувшись на вокзал, я насилу отыскала своего мужа: увидя, что опять какого-то господина изъяли из очереди, он засел в вагоне с молочницами и ждал меня.
Бегала я по всему поезду и искала контрабандиста, который после вчерашнего кокаина спал бледный.
Потом мы ехали, ехали. И тошнило от поезда, от баб и от того, что ничего с утра не поели, и вообще было тошно от всего.
Опять пошли; но пылу в нас уже не было. Опять эти самые 20 верст, те же патрули, те же папиросы, так же "помолчали", "поплевали".
Да еще по дороге шел "солдатенка", с ружьем, тот, рязанский; не узнал он нас, шел, разговаривал, как вдруг встречная баба: "Родимые, арестованного барина ведут". Солдат сконфузился. "Ты мне поговори". Опять прохожие, опять навстречу ребятишки. — "Гляди, гляди, дяденьку арестованного ведут". — Солдат как рассердится, как побежит от нас — и след простыл.
Пришли мы в деревню тем же порядком, теми же тропочками, лужищами да уличками.
Старики хмурые сидят... Старухе сон снился, что какой-то покойник хлеба поел, а остатки доел сын их, наш контрабандист.
Контрабандисту неохота идти, а стыдно отказаться: не доделал он своего дела прошлый раз, не туда он нас послал. Но тут и другое. Никто не хочет идти, хотя деньги всем нужны. Дан приказ в Особ. Отделе расстреливать на месте идущих одиночек. За эту неделю 7—9 человек найдено убитыми, и все раздеты.
А пастухи видели, что с лопатами солдаты в лес ходили, лица убитого не видали, но думают, что из Финляндии шел, по дороге след на земле от сапог, а в России летом сапог и в обычае теперь нет носить.
Пришли старые контрабандисты, говорили, судили. "Нехорошо с вами вышло, наша вина, а поправить нельзя. Время сейчас нехорошее. В Финляндии вам прятаться до Териок надо, а там комендант — пастор, он теперь вместо Белоостровской кирки в комендатуре служит".
Прибежали молодые контрабандисты-мальчишки: "Нет, нельзя идти, — говорят, — ночью лесничий видел, как труп зарывали". Прямо в голову из-за спины стреляли, а потом раздели. Говорили они, что и зеленые голодные рыщут по лесу... и что с севера медведь пришел, человеческого мяса ищет. Двух коров разодрал... И что мальчишкам за О.О. бегать по улице нельзя, теперь гонят камнями. И что воют волки по ночам и что белые наступают на красных, а в каком месте — неизвестно. И что сам черт в Особом Отделе ничего не знает. А то ведут, ведут арестованного, а его нет, исчез, ты его ищи, а охрана лежит сбоку, будто мертвая.
Вот вам и тысячу первая сказка...
Мы не отстаем, но видим, что действительно что-то изменилось за эту неделю, что строгости пошли большие.
Когда я выписала всевозможные лекарства моему пациенту, бывшему сифилитику, он пошел еще на разведки и просил приготовиться идти в 11 часов ночи.
Ночи стали темные.
Это был третий день нашего скрыванья в избе.
Пойдем — не пойдем, пойдем — не пойдем.
Вдруг с криком, с гиком ворвались 300 конных солдат в деревушку, в 10 часов вечера. В каждую избу по три лошади да по три солдата. Муж в чулан, а я босиком вырядилась и стала ватрушки с картошкой лепить. Влетели соколики. Один в огород, а лошадь свою в овес. Двое вошли в избу. Один перекрестился и сразу сволочнул советскую власть. А когда хозяин хотел заступиться для приличия, так тот и пошел... От Ростова-на-Дону до Питера и обратно брань его текла. Он свободный казак... — Вы мне только карту покажите, я сразу удеру, а людей ловить по границам не хочу, сам дорогу укажу!
Другой солдат, рабочий Обуховского завода, худой, чахоточный, все одно говорил: — Я с вами, товарищ, вполне соглашаюсь.
Третий солдат был полячок, дрянь парнишка, ругался и воровал он артистически.
Узнали мы от них, что была армия красная, а теперь "прекрасная", что хлеба у них никогда нет, что больше воровством живут да спекуляцией и что "мы им покажем". В 11 ч. им дано распоряжение оцепить дороги, но никто ни чего не оцепил, так как местность была незнакомая. Солдаты легли усталые, голодные, без хлеба, на дворе.
Где-то прогремел выстрел. Вернулся контрабандист. В Ос. Отд. совещание. А у меня в душе был восторг, что не идти: я страшно боялась солдат.
Спали крепко два часа на дворе, а когда я проснулась, то во мне было столько озорства, что море по колено.
Вышли мы на рассвете, обратно в Питер.
Опять хлеб, творог, морошка. И вещей совсем нет. И идешь так босая по полям, по ложбинам. И ветер с тобой борется, и пыль тебя целует, и отряды тебе уже родные. Так шла я вся озорная все двадцать верст и задирала по пути прохожих, детей и собак.
Переругалась со всем вагоном в поезде.
И с мужем будто чужая, незнакомая: ему наверно стыдно было, что я такая. А затем пошла с вокзала, в своем грязном белом платье, в чернике и в пыли, в кафе нэпо и не стыдилась своих голых ног. Море было по колено, Опять мы пришли в ту же самую квартиру, где мы могли всегда себе приют найти...
Там мы узнали, что Таганцевский процесс идет, финская граница на военном положении и что всякого, кого встретят в лесу, расстреливают на месте, как шпиона; что Гришка Зиновьев неистовствует; что папа и мама его, нынешние владельцы молочной фермы "Бенуа", перестали гулять по дорожкам сада при ферме; что чекист Озолин отрекся от своего старого друга Белостоцкого, арестованного по Таганцевскому процессу, и тем самым проложил ему дорогу на тот свет, и что Горький три раза ездил в Кремль, чтобы дело было рассмотрено ВЧК-ой, а не Пит. Чекой единолично, и что каждый час ждут расстрела целой группы лиц, которая подлежала освобождению, и что белыми нитками советскими шьется белогвардейский процесс Таганцева, и что во многих семьях ждут покойника...
Было жутко тогда в Петрограде, смерть гуляла повсюду.
Вот эти три дня мы и просидели в избе.
Три других дня мы сидели в Питере. В это время умер Блок.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:17

Вдруг возможность уехать...
Ехать одному моему мужу. Спокойно в лодке с детьми... И можно часть денег уплатить, а остальную за границей...
Выплакала я, вымолила у него этот отъезд...
Или Бутырки вместе со всеми эсерами, или опять скрывание по чужим квартирам, трущобам; просиживание на улице до рассвета на бульваре. И когда на могилу ребенка, как вор, пробирался он, у нас на шести наших бывших квартирах сидели засады. Или когда даже лучшие друзья при виде нас приходили в ужас и посылали в Клин, чтобы ночь во вшивом поезде пробыть.
Правда, много было и других друзей, которые лучшее место в квартире у печки давали.
Повторить еще снова такой год, когда мне приходилось делать в день по 14 верст, чтобы достать фунт хлеба да кусок сахару.
— Лучше Бутырки, — говорили мы оба.
Но ведь Бутырки тюрьма, а это свобода...
Четыре года почти нелегальной жизни.
И могила нашего ребенка.
Вот итоги нашей жизни при большевиках.

* * *

Последние деньги собрала, последние корки подсушила, яйцо одно сварила. Советский портфель свой полотняный в руки дала и проводила за Калинкинский мост. А когда шла обратно, то взошла луна, и на ногах у меня уже не было туфель: я ступала босыми подошвами по мшистому булыжнику петроградских улиц.
Я была наконец одна, а одна голова не бедна.
И решила я еще раз съездить в Москву.
Всю ночь светила луна, это было так плохо для лодки. Я смотрела до утра в окно на небо, и оно ни разу не захмурилось, а утром пошел дождь.
Это было 21 августа, в ту саму ночь, когда расстреляли Гумилева, поэта, нашего доброго знакомого Белостоцкого и много других по Таганцевскому процессу.
И целых 42 женщины, скованных между собой, которых волокли по улицам, а они кричали, рвались, метались так, что сил уж не было у них стоять при расстреле, и их перестреляли лежа, в могилах.
Вот это ночь была какая.
И я знаю теперь, почему ночь была такая светлая — последняя ночь этих мучеников.
А к утру пошел дождь, будто заплакал о них.
Через неделю узнала, что муж в Териоках и что Горький заболел после расстрела. Горького мы все тогда не любили.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:20

Я была эти дни совсем одна и до обморока голодна. Получив известие, что муж в Финляндии, я поехала в Москву. А вышло это так. Встаю в 8 часов утра, выхожу на улицу и продаю четыре простыни и смену белья за 140 тысяч. Иду на Большую Конюшенную, в городскую кассу, становлюсь в очередь платных билетов (мои командировки были сожжены) под № 298 и стою до четырех часов безрезультатно. Ничего вчера не ела. Время закрытия кассы — пять часов, очередь подвинулась на 12—15 человек, так как преимущество не за платными пассажирами, а за предложениями — это был новый термин для бесплатных пассажиров, едущих по государственным делам, или несчастных советских служащих, отправляющихся в летний отпуск в конце сентября.
В платной очереди много интеллигентных лиц, это идет вторая неделя, когда можно за плату поехать куда надо, и все торопятся использовать эту возможность, а то вдруг она кончится.
Ко мне подходит миловидная девушка: "Вы не к арестованным морским офицерам едете?" Их отослали в Москву в течение 24 часов, и никто не знает, почему. Говорят, что несколько миноносок ушло в море и весь офицерский командный состав арестован. Это было между 25 и 28 сентября 21 г., официальных сообщений о том не было, но в Политическом Красн. Кресте известно о таком случае. "Нет, — говорю, — не к арестованным офицерам, но чем могу помочь?" — "Помочь надо, ведь он в одной тужурке пошел за пайком, и больше мы его не видели. Да, из Твери получили открытку, что везут без вещей в Москву, что корректное обращение, но что дальше, дальше в Холмогоры". — "В усыпальницу русской молодежи", — думаю я. Бросаю очередь, надо помочь, но надежды никакой.
Бегу в кассу "за Москву". Очереди нет. "Дайте билет в Москву..." — "Извините, сударыня, только коллективам".
— "Пожалуйста, устройте, очень важно, брат арестован".
— "Извините, не могу, после, после коллективов, ждите до пяти". Ждем терпеливо до пяти. А с утра ни куска хлеба во рту, ни капли воды, денег в обрез только на билет. Коллективы не пришли. Наконец, против всех правил получаем 2 билета за 283 тысячи, по расчету 200 рублей за версту, и, озираясь, отходим от кассы... а вдруг коллективы.
Бежим, отвернувшись от платной очереди, где вторые сутки стоят выжидающие своей очереди бедные петербуржцы.
А мы с улыбкой вора уже в вагоне.
Места номерные, для нижних лавочек плацкарта, только для сиденья по три человека, вверху свободно можно лежать. Вот он, нэп.
Вскоре военный контроль. "Ваши мандаты". — "Мандата нет". — "Так нельзя". — "Есть трудовые книжки". — "Так нельзя". — "Почему нельзя? Я еду на свой счет". — "Отпуск надо". — "Откуда?" — "От службы". — "Не служу". —"Нельзя не служить". — "Сокращение штатов на 50 процентов". — "Где увольнительное свидетельство?" — "На новой службе, куда еду". — "Так нельзя". — "Ну тогда что? Тогда моя свободная профессия. Это вас удовлетворяет?" — "Да, удовлетворяет", — отвечает контроль. Ничего, видно, он не понял, судя по глазам. Я получаю обратно свою трудовую книжку — это паспорт, — но никто в вагоне мне не сочувствует, потому что у многих нет свободной профессии, а только простые билеты; их всячески допрашивают, а иных уводят в вагон арестантов. Только одна тридцатилетняя беременная женщина с невинным видом доказывает, что ей 52 года и трудовой повинности она не подлежит. Вот он, нэп, это его начало...
Едем дальше; старик рядом считает в мешке деньги, доверчиво выкладывает один, два, три миллиона, тридцать и еще, еще, целый мешок и хитро улыбается. Потом вынимает другой мешок, в нем много-много игральных карт. Подвигается и говорит: "Костыль нарочно взял. Эта сволочь в Новгороде из ЧК в карты играет, игорный дом содержу, а ты, барыня, молчи. Четырех сыновей красных командиров на эти деньги содержу, чтоб сами в ЧК не служили". Молчу.
Дальше Бологое.
"Нельзя, здесь платные места". — "А, платные места, мы вам покажем сволочажные; мы за советскую власть, а вы — платные места. Вы белогвардейцы". И целая ватага солдат садятся на лежащих пассажиров.
Вагон не сдавался... "А, мы белогвардейцы, а скажите, какая армия прошла по сенному рынку, белая или красная?" — "А, вы смеетесь против советской власти, мы вам покажем". — "Ну и показывайте..."
Вагон замолк, красные расползлись, белые притихли. В Лихославле красные ушли и унесли потихоньку три чужих пакета и вещи миловидной девушки для арестованного брата. Девушка плакала до Москвы.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23120

Наверх ## 24 декабря 2014 10:22

Я же хочу рассказать еще о том, как жены, сестры и матери — все русские женщины всех категорий делят с узниками тяжесть их заточения.
Если надо отыскать своего арестованного, хотя бы в Москве, то ты должен пойти на Лубянку, с Лубянки "окно" во все тюрьмы. На Лубянке, № 2 есть комната — без вывески, в ней ящик, в ящик надо опустить конверт "следователю" (неизвестно какому): сообщите, где находится мой муж, сын, брат, исчезнувший тогда-то, увезенный туда-то, арестованный там-то. И два окошечка, и за окошечками два молодчика "никаких справок устно не даем" — а телефонов тьма.
Быстро через комнату вводят и выводят смятых (пальто и шапка смяты) арестованных. Вот и ждешь день, неделю и больше, где арестованный. Или бежишь на Кузнецкий мост, д. № 16 — Политический Красный Крест. Все тебя там боятся, всех ты боишься. Не засадили? — думаешь ты. Не предатель? — думают они. И боишься лишнее слово сказать. И они ничего тебе утешительного не могут сказать. Даже не могут сказать, где арестованный или куда он исчез. "Вы нам скажите, по какому делу он арестован и где он, тогда отыщем и скажем, за каким следователем; всех тюрем тьма сейчас, а лагерей еще больше, свыше 7000 арестованных", — отвечают в Красном Кресте (май, 1921 г.) Десятки, сотни, тысячи женщин посещают этот Красный Крест. И часто видишь спускающуюся женщину с помутившимся взором, сухим ртом, с каплями пота на белом лице. Она узнала, что ее муж расстрелян, а дома трое малюток... Этот Красный Крест — друг арестованного, но друг сам почти арестованный.
Но нет твоего арестованного нигде. Пускаешься на хитрость — повсюду несешь передачу, а там, где ее не примут — там нет твоего арестованного. Начинаешь с Лубянки, № 2, потом 9, потом 11, потом по переулкам Кисловским. Все, все вперед, только бы узнать: жив ли, есть ли? И наконец озлобленный приемщик отвечает: "Нет, он давно переведен в Бутырки, чего путаете!"
Идешь в Бутырки... чему-то рад. Как будто Бутырки — и не тюрьма! Еще темно — 5 часов утра, а это значит по-настоящему 2 часа ночи. Выходишь из дому, чтоб занять очередь у справочного стола, после чего можешь отдать передачу.
Из Замоскворечья в Бутырки (трамваи не ходят в это время, да и вообще не ходят или ходят для ответственных работников) ты идешь полтора часа. На спине у тебя: каша пшенная 3 фунта, вареная картошка 5 фунтов, вобла, хлеб советский. Знаете ли вы, что за хлеб это? Замазка, палки и старые сухари — все вместе, колючий он и тухло пахнет — весь твой личный паек за 10 дней в десяти кусках — с налетом зеленоватой плесени; непонятно, почему этот советский хлеб к вечеру всегда плесневеет? Несешь на себе всего фунтов 10-15, для надзирателей, для барышень приемщиц, для коммуны и для своего близкого. А на ногах у тебя чуньки — из белых тряпок и старых бечевок. По камням да по булыжнику, под конец пути идешь на ногах, на коже по моче, по помету человеческому, по плевкам да по стеклам. Так идет жена социалиста в социалистическом государстве к мужу-социалисту на свидание или передачу несет ему. А в мешке, который с плеча на плечо перекладываешь, капуста с сахаром братаются и вобла шелушит картошку. А сама голодна как волк. Приходишь в Бутырки. Народу видимо-невидимо. Там за Бутырской тюрьмой есть двухэтажный дом, где принимают передачи. Хвост змеи вьется — три, четыре комнаты битком набиты. Воздух пресыщен до предела. Раньше были казармы. Он больше года не чистятся. Это для публики. Клозет переполнен — тоже без чистки, и все льется в комнаты: сначала море воды и жидкости, а потом следы по всем комнатам. Полы каменные; на полах, окнах сидят, лежат, спят люди. С детьми, грудными малютками, и передачи также на полу, и грязное белье, со вчерашнего дня возвращенное. Все вместе.
Вот наконец — у регистрационного стола. У тебя 618 номер. К часу дня ты придвинешься к регистрационному столу. За столом барышни, а на столах ящики с карточками — карточная система. Тебе дают справку: такой-то в камере № 29 и правом передачи не пользуется, так как за Особым Отделом. Отходишь прочь. Все окружают кольцом. Это коридор смертников...
Если же арестованный на более льготном положении, ты идешь в хвост передач. Там — ад. Впереди сбито человек 30-40 женщин с грудными детьми. Стоя потные, исступленные — все орут. Детям суют в рот пустые груди как тряпки. Дети от духоты, тесноты кричат до посинения, до испражнения. А приемщицы еще больше ругаются. "Эка стерва! Ребенка чужого взяла, знаю тебя, вчера мальчик был, а сегодня девочка". — "Сама стерва, смотри: молоко идет!" — и вырывает с сердцем из ротика грудь и жмет грязными пальцами лопнувший сосок, откуда с кровью вытекает голубая капля материнского молока. И бьет по голове ребенка. Это жены рабочих, им не на кого оставить дома детей. Их мужья сидят за то, что, не куря папирос, а получая по пайку, продали на улице сотню папирос, когда запрещалась частная продажа, или потому, что подговаривали не идти на выборы, когда коммунистов выбирали, или проповедовали воздержание при голосовании.
Тут группа жен анархистов, группа тихих женщин. Тут содкомки, жены бандитов, комиссаров — эти хорошо одеты и с прислугами. Там беременная женщина — ее рвет. Там меньшевички. Там Даша Кронштадская, всеобщая печальница, которая всех хочет "понять и простить" и про Дзержинского рассказывала после свидания с ним: "Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек..."
Или же в Бутырках ты получаешь сведение, что твой арестованный переведен в лагерь. Какой? — Как какой: Покровский или Андроньевский, вернее, Покровский. Берешь — взваливаешь свой багаж на плечи и идешь отыскивать Покровский не то Андреевский лагерь. Идешь, задыхаешься, ноги, босые ноги под туфлями жгут белыми водяными пузырями. Солнце еще высоко. Скорей, скорей, только бы поспеть... Вот Земляной вал, Коровий вал. Вот уже и не город. Вот Андроньевский монастырь. Не там ли? На дверях записка: "Справки по четвергам". А в монастыре деревья цветут да босые бывшие офицеры за супом с котелками идут.
— Куда смотришь, сволочь? — окликает их коммунист. — А вы, сударыня, отойдите.
Да это все те офицеры, которые в один прекрасный день по приглашению советского правительства явились зарегистрироваться, предоставить себя в распоряжение советской власти. Ими и распорядились.
— Эй, сволочь, отойди, — кричит солдат со стены.
Отхожу.
Вот Покровская церковь, что у Таганской тюрьмы. Лагеря нет, но у Симоновского монастыря есть лагерь. Прихожу туда.
Да, лагерь, но лагерь женский для каэровских жен.
— Вы поздно пришли, — говорит комендант.
— Да, знаю, что вечер. Но возьмите от меня передачу для этих каэровских жен.
— Ты барыня? — говорит мне комендант.
— Да, барыня, но социалистка и ищу брата мужа в Покровском лагере и прошла уже 36 верст. Возьмите от меня передачу: у меня нет сил идти.
— Нет, сударыня, не возьму, так как передачу съедят солдаты.
Иду обратно, еще 7-8 верст, ноги в крови, путаюсь в юбке, путаюсь в словах, в мыслях. Когда приходишь домой, вся передача твоя протухла, т.к. на дворе было 24° жары да накануне каша с луком без масла сварена.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 3 4 5 * 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям