«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

Если вы спросите меня, по каким улицам мы шли и с какого вокзала мы выехали, я не смогу вам сказать. Но могу вам сказать, скоро мы приехали туда, куда надо.
Утром в субботу мы вышли.
Шел дождь.
Драповые пальто, по русскому обычаю, что пар костей не ломит, мы надели на себя. Это в июле месяце самого жаркого года в России за последнее десятилетие.
Мне в нем было очень жарко. А кроме того, оно было очень красивое и совсем не подходило к моим соседкам молочницам.
Людей в вагоне тьма. Сидят на лавочках, сидят на полочках, сидят на полу, стоят в проходах, на ступеньках, лестничках, висят на буферах и спят на крышах и всюду, и везде, где можно прицепиться.
Смеясь ехал наш вагон, никто ни с кем не поругался.
Во время военного контроля только у моего мужа одного спросили документ — трудовую книжку.
Книжка была новая, хорошая, с печатями. Но он сидел в своем пальто в другом углу вагона. "Барин барином", — говорили молочницы.
У меня с бабами самые лучшие разговоры о хозяйстве, вещах.
Они меня ощупали, осмотрели, почти что раздели. А про пальто сказали: "Что, везешь на обмен?" — "Да". — "А сколько хочешь?" — "Много хочу, оно ведь каракульча". — "Врешь, не может быть". — "Ей-Богу, каракульча". — "А что это значит, каракульча?"
Так, смеясь и болтая, мы ехали, ехали, ехали. — Поезд остановился, и мы встали.
А когда мы шли к тому месту, куда надо было, то мы встречали патрули — босых, голодных солдат.
Женщины проходили мимо, а у мужчин спрашивали пропуска. Каждый раз мой муж, он был без пропуска, подходил к ним закурить и одновременно протягивал солдату папиросу. Потом посидит с ними молча; все помолчат, поплюют, и пойдет он своей дорогой, а я выглядываю спереди из-за угла.
Контрабандист рысью мчится по шоссе, две сестры с молочными бидонами путь указывают.
Прошли 10 верст в полтора или два часа. Сил мало, голодали мы давно, а идти еще столько же до деревни. На ногах у меня советские ботинки, что красным сестрам по карточкам выдавали. Ботинки добротные: самовар новый на них обменяли; стучат по шоссе, как деревяшки. Вещей у нас немало, все на себе надето для конспирации. И не хочется оставить, а вдруг в предварилку попадем на осень, на зиму. А там не топят и не кормят, там "вещами кормятся". Вещевая валюта выше доллара в России стоит.
Тяжело было идти. На пятнадцатую версту сил не хватает. Ботинки сестры советской от воды, от глины стали будто пудовики, и по шоссе они стучат все громче и громче...
Господи, как было неудобно, как жарко, как мокро.
Обегая посты, мы шли по тропочкам, по воде, по речкам. И на нас все мокло, мокло и вконец размокло. Наконец мы пришли под деревню. Сестры убежали. Мы потихоньку в избу, а у избы елочка 27 лет: можно по веткам посчитать.
Вошли — сынок контрабандист, да мы... Баба одна лежит, другая сидит. Руку им подали. Сели.
Открывается дверь. Девочка, девочка, мальчик, опять девочка и еще девочка с ребенком, а потом постарше, потом женщина, женщина и еще женщина, а потом мужики пришли, человек шестнадцать, а мы все сидим да молчим. Мы молчим, они молчат. Помолчали, помолчали, да ушли. Вся деревня побыла.
Спрашиваю отца контрабандиста: "Что это за люди?" — "Это все наши". — "А что за наши?" — "Это — контрабандисты". — "А зачем они пришли?" — "А смотреть вас". — "Зачем?" — "А вот барин с.-р. Насчет земли все интересуемся". — "Ну, а зачем они знают, что барин с.-р.?" — "Это ничего, мы сочувствуем". — "Ну, хорошо, что сочувствуете. А сынок ваш, контрабандист, при исполкоме, тоже сочувствует?" — "Да, он очень сочувствует".
Пошли хозяева муку молоть кустарным способом: два жернова — крутят, вертят — вот и десять фунтов муки и за размол ничего давать не надо. По пять фунтов с пуда брали последнее время в пользу исполкома на мельнице.
Посидели, посушились, поели и легли спать.
А вокруг ограды ходят — особый отдел чеки.
Когда стемнело, пришел контрабандист.
"Ушли, — говорит, — на ночь". Мальчишки весь день стерегли особый отдел. Особый отдел в лес — мальчишки за ними. Особый отдел в дом, мальчишки за ними. О.О. спать — мальчишки спать. О.О. встал — мальчишки встали. "На рассвете вернутся в четыре часа, значит, нам в путь".
Четыре часа ночи, это значит, по-настоящему, час ночи; ни дети, ни коровы, ни куры передвижения стрелки часов не признают. По-советски коровы ложились спать в 12 часов ночи.
Ну, а нам? Нам еще два часа ждать.
Потушили огни, вмиг клопы облепили. То с потолка, то со стола, то сверху, то снизу, будто летают. Вот пытка. Не один, не два, а сотни. Сколько их? Тьма. Два часа мы метались по избе. А изба хорошая, сто лет, а то и больше стоит. "Ни разу клопов не выводили — и в обычае этого не было," — сказал хозяин.

Лошадь, которую мы заказали, приехала одновременно с полицией.
Наши хозяева только кивали головами и говорили: "Не так сделано".
А я? А мы? Мы были очень довольны, что сейчас ландсман, потом карантин, и дальше, дальше...
Ехали на двуколке восемь километров по гористым местам. Утро северное, место, богатое лесом, и сколько в нем разных красных, зеленых и желтых красок... И полисмены так чисто одеты, посвистывают "Интернационал", и совсем не наши босые отряды.
Приехали к ландсману. Он просмотрел лежащие на столе списки на право въезда в Финляндию и не нашел наших фамилий; позвонил по телефону, телефон после ночной бури не действовал, послал за переводчиком, который нам и доложил, что ввиду исключительных условий — я женщина, а телефон испорчен — мы съездим к коменданту в Рауту, может, он отменит обычное в таких случаях постановление и нас отправят в карантин, а не обратно. Вообще же всех русских, не имеющих разрешения на въезд в Финляндию, обратно отправляют в Россию. Этого мы не знали.
Поехали в Рауту — 75 километров по гористому шоссе, после вчерашнего дня, после трех бессонных ночей, в маленькой двуколке, где кучер сидит у тебя на ногах. Каждый камень, каждый неровный скачок лошади, все отдавалось в тебе. Подле, на чудной заводской лошади, гарцевал переводчик.
Ехали мы, ехали и все узнавали новое. Что комендант Рауты — зверь, что расправляется он жестоко с беженцами, что после прихода кронштадтцев бдительность в этой части границы была усилена, и что матросов пачками сдавали коммунистам, и что сейчас еще часть подлежит сдаче.
Но не знали тогда в Финляндии, что эти пачки матросов приводились в предварилку, а ночью их пачками же расстреливали...
Узнали мы и то, что ингерманландцев приказано расстреливать при вторичном появлении и неизвестно, будет ли применен этот способ к моему мужу, но что лучше, если он вторично не пытается идти.
Рассказали нам также про случай на днях. На моторной лодке приехал один полковник Т. с двухлетним мальчиком и беременной женой на последнем месяце. Комендант, который довольно сносно владеет немецким языком, после того, как эта несчастная женщина, жена офицера, немка по происхождению, валялась у него четыре часа в ногах, умоляя их оставить, этот негодяй, великолепно понявший ее, решил отослать их в Россию. И только тогда, когда полковник сказал, что он сядет в лодку и взорвет ее со всей семьей, — зверь послал их в карантин.
Я лично потом видела в карантине одного офицера К., почти ослепшего, с мокрой экземой на лице, без копейки денег. Он так же, как и мы, попал к коменданту в Рауту. Этот самый комендант продержал его три дня в изоляторе, где его вши облепили (это в Финляндии, в 21 году!), и без слова допроса велел вывести за границу по шоссе. Офицер скрывался целый месяц в сене, которым запорошило лицо и глаза. Все же деньги и бриллианты ушли на черный хлеб, которым он питался.
Был еще случай с татарским писателем Б., с которым я сидела в карантине. Его продержали ночь в изоляторе и вернули в Россию, когда имелось разрешение на въезд в Гельсингфорс, о чем хлопотала вся татарская колония: он, уважаемый общественный деятель, популярная личность среди русских татар, четыре года жил нелегально в России.
Подъезжая к коменданту, я знала, что нас вернут, но просить я не умею, а злиться не поможет.
Кто же это такой, этот зверь, комендант такого большого округа, как Раута, и что это за такая ориентация на большевиков? С лицом пикового валета. Русского языка совершенно не знает. Сражался против русских на немецком фронте и сейчас продолжает сражаться. Но только с кем? Все национальности он предает большевикам. Не сотрудничество ли? Эта мысль мне западает в голову.
Глупо, сухо, надменно он выслушал переводчика, а нас не пожелал видеть, мы стояли в передней. Потом позвонили в Териоки по телефону, в Териоках сидит у телефона барышня, сестра милосердия. Спросил, нет ли разрешения для такого-то, неверно произнося фамилию, и сказал переводчику: "Обратно, на шоссе, они сразу встретят русских, если боятся леса ночью".
Я вошла к нему в комнату, он не пожелал вторично говорить с переводчиком. "Будьте вы джентльменом, выслушайте нас. Вы должны, кажется, знать, что члены русского парламента (наше Учредительное Собрание) сидят как заложники, и мужу угрожает расстрел, если его встретит отряд на границе Финляндии. Брат моего мужа недавно расстрелян... Мы так много сделали для финнов, когда они сидели в "Крестах", будьте гостеприимны. И, наконец, нас знает г-н И., который может засвидетельствовать, что русские социалисты-революционеры не были врагами финляндской самостоятельности. Нас знают еще домовладельцы в Териоках, они русские, но за давностью лет финские граждане".
Я знала, что достаточно двух поручителей, что мы не коммунисты, чтобы нас оставили в карантине, это право беженцев. Но он не слушал меня и сказал: "Gehen Sie fort! Heute ist Sonntag, und ich muß die Tür zumachen. Für Sie habe ich keine Zeit ". Муж все время молчал, только покрылся красными, темными пятнами.
А наш переводчик?
Молодому человеку было стыдно, и он не мог смотреть нам в глаза. "Ведь это позор для Финляндии". Знал он наверняка, что, выведя нас на границу, он наверняка выведет нас на расстрел.
В 11 часов ночи нас подвезли к дремучему темному лесу. Мы настояли, чтоб нас подвели к той же тропинке. Всю дорогу я просила извозчика найти нам контрабандиста. Когда переводчик подъезжал, он отвечал "не полагается", когда отъезжал, он говорил "можно".
Настала ночь. Мы расплатились с возницей, распрощались с переводчиком и вошли в лес.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Через неделю у нас было разрешение на въезд в Финляндию. У нас были деньги, у нас была одежда. Нас приютили чужие люди, нас кормили чужие друзья. Свет не без добрых людей.
Начался уже нэп.
Усталость, беготня, возня с визами сделали эту неделю незаметной...
Жизнь шла своим чередом, только на три часа раньше, чем в прежнее время. Я знала, что матросы умирали в лагерях по Мурманской железной дороге, раскаявшиеся в свободной торговле, но не раскаявшиеся "во всей власти советам". Я слыхала страшную сказку для взрослых, для каждого города свою сказку, о том, что кладбища кормят свиней толстокожих, и сказка ходила из города в город, покуда голодные стали покойников есть.
Я знала, что на углу Невского и Владимирского проспекта была устроена лотерея краденых вещей в пользу голодающих. По ночам витрины блистали огнями, и изредка появлялись личности, желающие купить лотерейный билет. Зато на улице стояло видимо-невидимо людей, которые старались узнавать свои вещи через окно. Публику стали разгонять... Но когда в окнах появились кожаные куртки, пожертвованные для розыгрыша, дело совсем перестало иметь успех. — Каждый коммунист много дал, чтобы в его квартире не было кожаной куртки: плохо она пахнет... И завалили они тогда лотерею кожаными куртками.

Знала я, что аресты в городе жестокие, что перестали принимать передачи для арестованных, что тот, у кого муж хотел ночевать накануне отъезда и от кого он ушел на рассвете, был арестован и сидит безнадежно в камере смертников. Вся вина его заключалась в том, что веселый князь Шаховской, весело играющий в Монте Карло и весело описавший в мемуарах свои жизненные приключения в Советской России, рассказал, как один адвокат дал за него взятку в тысячу шведских крон следователю и он так легко отделался. Да, он отделался одной тысячью шведских крон — и жизнью всеми уважаемого и доброго адвоката Белостоцкого, у которого в Риге остались сын и молодая жена. Когда эти веселые господа переходят границу, они совершенно забывают, что позади остается распятая Россия.
Знала я, что Гумилев арестован, что у Лозинского засада, что Ремизов удрал за границу и что вообще не все спокойно.

Вдруг возможность уехать...
Ехать одному моему мужу. Спокойно в лодке с детьми... И можно часть денег уплатить, а остальную за границей...
Выплакала я, вымолила у него этот отъезд...
Или Бутырки вместе со всеми эсерами, или опять скрывание по чужим квартирам, трущобам; просиживание на улице до рассвета на бульваре. И когда на могилу ребенка, как вор, пробирался он, у нас на шести наших бывших квартирах сидели засады. Или когда даже лучшие друзья при виде нас приходили в ужас и посылали в Клин, чтобы ночь во вшивом поезде пробыть.
Правда, много было и других друзей, которые лучшее место в квартире у печки давали.
Повторить еще снова такой год, когда мне приходилось делать в день по 14 верст, чтобы достать фунт хлеба да кусок сахару.
— Лучше Бутырки, — говорили мы оба.
Но ведь Бутырки тюрьма, а это свобода...
Четыре года почти нелегальной жизни.
И могила нашего ребенка.
Вот итоги нашей жизни при большевиках.


* * *

Последние деньги собрала, последние корки подсушила, яйцо одно сварила. Советский портфель свой полотняный в руки дала и проводила за Калинкинский мост. А когда шла обратно, то взошла луна, и на ногах у меня уже не было туфель: я ступала босыми подошвами по мшистому булыжнику петроградских улиц.
Я была наконец одна, а одна голова не бедна.
И решила я еще раз съездить в Москву.
Всю ночь светила луна, это было так плохо для лодки. Я смотрела до утра в окно на небо, и оно ни разу не захмурилось, а утром пошел дождь.
Это было 21 августа, в ту саму ночь, когда расстреляли Гумилева, поэта, нашего доброго знакомого Белостоцкого и много других по Таганцевскому процессу.
И целых 42 женщины, скованных между собой, которых волокли по улицам, а они кричали, рвались, метались так, что сил уж не было у них стоять при расстреле, и их перестреляли лежа, в могилах.
Вот это ночь была какая.
И я знаю теперь, почему ночь была такая светлая — последняя ночь этих мучеников.
А к утру пошел дождь, будто заплакал о них.
Через неделю узнала, что муж в Териоках и что Горький заболел после расстрела. Горького мы все тогда не любили.

Я же хочу рассказать еще о том, как жены, сестры и матери — все русские женщины всех категорий делят с узниками тяжесть их заточения.
Если надо отыскать своего арестованного, хотя бы в Москве, то ты должен пойти на Лубянку, с Лубянки "окно" во все тюрьмы. На Лубянке, № 2 есть комната — без вывески, в ней ящик, в ящик надо опустить конверт "следователю" (неизвестно какому): сообщите, где находится мой муж, сын, брат, исчезнувший тогда-то, увезенный туда-то, арестованный там-то. И два окошечка, и за окошечками два молодчика "никаких справок устно не даем" — а телефонов тьма.
Быстро через комнату вводят и выводят смятых (пальто и шапка смяты) арестованных. Вот и ждешь день, неделю и больше, где арестованный. Или бежишь на Кузнецкий мост, д. № 16 — Политический Красный Крест. Все тебя там боятся, всех ты боишься. Не засадили? — думаешь ты. Не предатель? — думают они. И боишься лишнее слово сказать. И они ничего тебе утешительного не могут сказать. Даже не могут сказать, где арестованный или куда он исчез. "Вы нам скажите, по какому делу он арестован и где он, тогда отыщем и скажем, за каким следователем; всех тюрем тьма сейчас, а лагерей еще больше, свыше 7000 арестованных", — отвечают в Красном Кресте (май, 1921 г.) Десятки, сотни, тысячи женщин посещают этот Красный Крест. И часто видишь спускающуюся женщину с помутившимся взором, сухим ртом, с каплями пота на белом лице. Она узнала, что ее муж расстрелян, а дома трое малюток... Этот Красный Крест — друг арестованного, но друг сам почти арестованный.
Но нет твоего арестованного нигде. Пускаешься на хитрость — повсюду несешь передачу, а там, где ее не примут — там нет твоего арестованного. Начинаешь с Лубянки, № 2, потом 9, потом 11, потом по переулкам Кисловским. Все, все вперед, только бы узнать: жив ли, есть ли? И наконец озлобленный приемщик отвечает: "Нет, он давно переведен в Бутырки, чего путаете!"
Идешь в Бутырки... чему-то рад. Как будто Бутырки — и не тюрьма! Еще темно — 5 часов утра, а это значит по-настоящему 2 часа ночи. Выходишь из дому, чтоб занять очередь у справочного стола, после чего можешь отдать передачу.
Из Замоскворечья в Бутырки (трамваи не ходят в это время, да и вообще не ходят или ходят для ответственных работников) ты идешь полтора часа. На спине у тебя: каша пшенная 3 фунта, вареная картошка 5 фунтов, вобла, хлеб советский. Знаете ли вы, что за хлеб это? Замазка, палки и старые сухари — все вместе, колючий он и тухло пахнет — весь твой личный паек за 10 дней в десяти кусках — с налетом зеленоватой плесени; непонятно, почему этот советский хлеб к вечеру всегда плесневеет? Несешь на себе всего фунтов 10-15, для надзирателей, для барышень приемщиц, для коммуны и для своего близкого. А на ногах у тебя чуньки — из белых тряпок и старых бечевок. По камням да по булыжнику, под конец пути идешь на ногах, на коже по моче, по помету человеческому, по плевкам да по стеклам. Так идет жена социалиста в социалистическом государстве к мужу-социалисту на свидание или передачу несет ему. А в мешке, который с плеча на плечо перекладываешь, капуста с сахаром братаются и вобла шелушит картошку. А сама голодна как волк. Приходишь в Бутырки. Народу видимо-невидимо. Там за Бутырской тюрьмой есть двухэтажный дом, где принимают передачи. Хвост змеи вьется — три, четыре комнаты битком набиты. Воздух пресыщен до предела. Раньше были казармы. Он больше года не чистятся. Это для публики. Клозет переполнен — тоже без чистки, и все льется в комнаты: сначала море воды и жидкости, а потом следы по всем комнатам. Полы каменные; на полах, окнах сидят, лежат, спят люди. С детьми, грудными малютками, и передачи также на полу, и грязное белье, со вчерашнего дня возвращенное. Все вместе.
Вот наконец — у регистрационного стола. У тебя 618 номер. К часу дня ты придвинешься к регистрационному столу. За столом барышни, а на столах ящики с карточками — карточная система. Тебе дают справку: такой-то в камере № 29 и правом передачи не пользуется, так как за Особым Отделом. Отходишь прочь. Все окружают кольцом. Это коридор смертников...
Если же арестованный на более льготном положении, ты идешь в хвост передач. Там — ад. Впереди сбито человек 30-40 женщин с грудными детьми. Стоя потные, исступленные — все орут. Детям суют в рот пустые груди как тряпки. Дети от духоты, тесноты кричат до посинения, до испражнения. А приемщицы еще больше ругаются. "Эка стерва! Ребенка чужого взяла, знаю тебя, вчера мальчик был, а сегодня девочка". — "Сама стерва, смотри: молоко идет!" — и вырывает с сердцем из ротика грудь и жмет грязными пальцами лопнувший сосок, откуда с кровью вытекает голубая капля материнского молока. И бьет по голове ребенка. Это жены рабочих, им не на кого оставить дома детей. Их мужья сидят за то, что, не куря папирос, а получая по пайку, продали на улице сотню папирос, когда запрещалась частная продажа, или потому, что подговаривали не идти на выборы, когда коммунистов выбирали, или проповедовали воздержание при голосовании.
Тут группа жен анархистов, группа тихих женщин. Тут содкомки, жены бандитов, комиссаров — эти хорошо одеты и с прислугами. Там беременная женщина — ее рвет. Там меньшевички. Там Даша Кронштадская, всеобщая печальница, которая всех хочет "понять и простить" и про Дзержинского рассказывала после свидания с ним: "Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек..."
Или же в Бутырках ты получаешь сведение, что твой арестованный переведен в лагерь. Какой? — Как какой: Покровский или Андроньевский, вернее, Покровский. Берешь — взваливаешь свой багаж на плечи и идешь отыскивать Покровский не то Андреевский лагерь. Идешь, задыхаешься, ноги, босые ноги под туфлями жгут белыми водяными пузырями. Солнце еще высоко. Скорей, скорей, только бы поспеть... Вот Земляной вал, Коровий вал. Вот уже и не город. Вот Андроньевский монастырь. Не там ли? На дверях записка: "Справки по четвергам". А в монастыре деревья цветут да босые бывшие офицеры за супом с котелками идут.
— Куда смотришь, сволочь? — окликает их коммунист. — А вы, сударыня, отойдите.
Да это все те офицеры, которые в один прекрасный день по приглашению советского правительства явились зарегистрироваться, предоставить себя в распоряжение советской власти. Ими и распорядились.
— Эй, сволочь, отойди, — кричит солдат со стены.
Отхожу.
Вот Покровская церковь, что у Таганской тюрьмы. Лагеря нет, но у Симоновского монастыря есть лагерь. Прихожу туда.
Да, лагерь, но лагерь женский для каэровских жен.
— Вы поздно пришли, — говорит комендант.
— Да, знаю, что вечер. Но возьмите от меня передачу для этих каэровских жен.
— Ты барыня? — говорит мне комендант.
— Да, барыня, но социалистка и ищу брата мужа в Покровском лагере и прошла уже 36 верст. Возьмите от меня передачу: у меня нет сил идти.
— Нет, сударыня, не возьму, так как передачу съедят солдаты.
Иду обратно, еще 7-8 верст, ноги в крови, путаюсь в юбке, путаюсь в словах, в мыслях. Когда приходишь домой, вся передача твоя протухла, т.к. на дворе было 24° жары да накануне каша с луком без масла сварена.