На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Убедительная просьба, не нужно открывать тему на одно-два сообщения по конкретному учебному заведению. Учебных заведений великое множество, невозможно по каждому иметь отдельную тему. Если у Вас нет материала на полноценную тему, которую Вы будете пополнять, то единичные сообщения публикуйте в теме: "Информация по Разделу женских учебных заведений" Вопросы по гимназиям задаем в теме "Вопросы и обсуждения по Разделу". Убедительная просьба, свои "спасибо" выражать либо плюсами в профиле либо благодарственной надписью на доске почета того, кто Вам помог (под аватаркой кнопка "Отзыв"). Все пустые посты с одним "спасибо" из темы удаляются без предупреждения.
1 кооперативная гимназия Е.А.Репман - В.Ф. Федоровой
Москва. 1904 - 1919 гг. Несколько лет не имела официальных прав. В 1910 г. стала прогимназией, в 1915 г. получила права мужских гимназий. В 1918 г. преобразована в 1-ю Московскую кооперативную гимназию. После 1919 г. - это 90-ая, потом 26-ая школа Хамовни
Первая Московская кооперативная гимназия Основана в 1904 г. Закрыта в 1919 г. (?)
Гимназия Е. А. Репман находилась в Мерзляковском переулке, во дворе нынешнего Дома Полярников (Никитский бульвар, д. 9/10). Имела права казённых училищ. Была организована Евгенией Альбертовной Репман и Верой Фёдоровной Фёдоровой. Учебное заведение было необычным: здесь не было процентной нормы для инородцев, мальчики и девочки учились вместе; осуществлялись другие педагогические эксперименты: не ставили текущих оценок, а если кто-то проявлял повышенный интерес к предмету, он мог заниматься этим предметом со старшеклассниками[1]. В гимназии работали первоклассные учителя. Училось в ней совсем немного учеников и просуществовала она всего 10 лет, но среди её выпускников ряд видных ученых: академики АН СССР А. Н. Колмогоров (с 1910), В. А. Трапезников, историк Л. В. Черепнин, член-корреспондент Академии наук СССР В. Г. Богоров, академик Американской академии Г. Кротков, профессора Д. Д. Ромашов, П. С. Кузнецов (1911—1918)[2] и Н. Д. Нюберг. После революции гимназия была преобразована в 23-ю школу второй ступени, а в 1923 году стала называться 90-й московской школой. Писатель Д. Л. Андреев начал учиться в гимназии в сентябре 1917 года, а закончил её уже как советскую школу, в 1923 году. По воспоминаниям, он очень любил гимназию и, по-видимому, было за что любить. Об атмосфере, необычной для учебного заведения, говорит такой факт. После революции Евгения Альбертовна жила в Судаке, в Крыму. Больная, с парализованными ногами, она не имела средств к существованию. Поэтому бывшие ученики гимназии, окончившие её в двадцатых годах, ежемесячно собирали для неё деньги. Так продолжалось до начала войны; большую роль в сборе этих денег играл Даниил Андреев.
[q]
Я думаю, что его мечта о создании особой школы — мечта всей жизни, нашедшая отражение в „Розе Мира“ (воспитание человека облагороженного образа), — какими-то своими душевными истоками коренится в своеобразной атмосфере этой школы. Эта мечта — создание школы для этически одаренных детей; не юных художников, биологов или вундеркиндов-музыкантов, а детей, обладающих особыми, именно этическими душевными качествами… — Андреева А. А. Жизнь Даниила Андреева, рассказанная его женой.
[/q]
Глубокую признательность к гимназии сохранил и А. Н. Колмогоров: он упоминает о ней в любом своем автобиографическом известии. После смерти Колмогорова среди его бумаг было найдено прошение за семейство Репман, находившимся в бедственном положении[3]. Он с благодарностью вспоминал своих учителей. Преподавательницу русского языка Т. В. Сапожникову и её сестру Н. В. Сапожникову, учительницу химии и географии. Математику преподавал Н. А. Глаголев (брат профессора Московского университета Нила Александровича Глаголева, автора школьного учебника геометрии и редактора издававшегося в советское время знаменитого учебника геометрии А. П. Киселева). Его сменила, после того как он был призван в армию, А. Н. Цветкова, ученица видного геометра А. К. Власова. Очень много дала своим ученикам Н. А. Строганова (французский язык), получившая образование в Париже. Она знакомила учеников с произведениями французской классической и современной литературы, вела философские и этические беседы на французском языке. Историю преподавала ученица профессора Московского университета С. В. Бахрушина Заозёрская.
[q]
«Желающим заниматься историей она давала очень много в смысле подлинно научного духа»,
[/q]
– говорил о ней Колмогоров. Латынь преподавала С. А. Нюберг; она не ограничивалась чтением текстов, а сопровождала их рассказами о римской культуре и истории, давала психологические портреты её деятелей, поэтов и учёных[4]. Эта гимназия была организована кружком демократической интеллигенции (из частных гимназий она была одной из самых дешёвых по размерам платы за учение).
[q]
Классы были маленькие (15—20 человек). Значительная часть учителей сама увлекалась наукой (иногда это были преподаватели университета, наша преподавательница географии сама участвовала в интересных экспедициях и т.д.). Многие школьники состязались между собой в самостоятельном изучении дополнительного материала, иногда даже с коварными замыслами посрамить своими знаниями менее опытных учителей. Делался опыт ввести в традицию публичную защиту кончающими учащимися выпускных сочинений (типа вузовской дипломной работы). — А. Н. Колмогоров
[/q]
В этой же гимназии училась Анна Дмитриевна Егорова (1903—1988) — дочь известного историка, Д. Н. Егорова, ставшая в 1942 году женой А. Н. Колмогорова (до этого она была первой женой одноклассника Колмогорова, художника С. Н. Ивашева-Мусатова, которого А. И. Солженицын изобразил в романе «В круге первом» под фамилией Иванов-Кондрашов[5]). Одноклассником А. Н. Колмогорова был Борис Бирюков, сын толстовца П. И. Бирюкова. Начинал учиться в этой гимназии и видный учёный и философ А. А. Малиновский; в 1911 году учились Наталия Сац[6], училась и работала Надежда Николаевна Хорошкевич[7]. =================================== ↑ В начале XX века в Москве были создано несколько школ с совместным обучением: гимназии Е. А. Кирпичниковой и Е. А. Репман, «новая школа» М. Х. Свентицкой, детское училище Е. П. Залесской. ↑ В детстве Пётр так много болел, что известный психиатр В. П. Кащенко считал невозможным учёбу Кузнецова в гимназии. Однако он поступив в 1910 году в гимназию А. Е. Флёрова, а со второго класса перейдя в гимназию Е. А. Репман, окончил её к весне 1918 году с отличием —см. Реформатский А. А. Петр Саввич Кузнецов (1899-1970) // Язык и человек: Сб. статей памяти профессора Петра Саввича Кузнецова. — М.: Изд-во Московского университета, 1970. — С. 18—30.. ↑ Слово об учителе. ↑ Тихомиров В. М., Абрамов А. М. Как сделаться великим человеком ↑ Ивашевы-Мусатовы ↑ Хронология жизни и Страница памяти. ↑ Надежда Николаевна Хорошкевич (1889—1976) — музейный работник. Дочь Н. П. Хорошкевича. Училась в женской гимназии О. А. Виноградской, потом перешла в гимназию Е. А. Репман. В 1908—1917 годах училась на историческом отделении Историко-философского факультета Московских Высших женских курсов; В 1930-е годы работала в Историческом музее, изучала историю рода Шереметьевых, их усадеб в Останкино и Кусково, в 1933—1935 годах была научной сотрудницей этого объединенного музея и ездила по бывшим имениям графов Шереметевых, собирая материалы для выставок.
--- Платным поиском не занимаюсь. В личке НЕ консультирую. Задавайте, пож-ста, вопросы в соответствующих темах, вам там ответЯТ.
митоГаплогруппа H1b
Воспоминания Клавдии Николаевны Поповой о гимназии Е.А. Репман.
СПАСИБО НАШИМ УЧИТЕЛЯМ ! Воспоминания К.Н. Поповой июль 1968 г. Весной 1968 года я проезжала в троллейбусе через московскую площадь Восстания, увидела в окно небольшой старинный дом, которым заканчивается улица Герцена и вдруг на меня волной нахлынули воспоминания о далеком, далеком прошлом. В этом доме когда-то помещалась частная прогимназия Е. А. Репман. В августе 1910 года мой отец привел сюда в первый раз меня и моего брата Бориса.
По дороге он сказал нам, что школа эта очень хорошая и что учиться в ней надо только хорошо. И когда вспомнишь и современными глазами посмотришь на жизнь этой школы, на царившие в ней порядки, глубоко поймешь, что действительно, это была по тем временам совсем необыкновенная школа, удивительная, и проведенные в ней годы, конечно, оставили неизгладимый след в душе каждого из тех, кому выпало счастье учиться в ней. Что в ней было не так, как в других тогдашних школах? Да попросту говоря всё. Начать хоть с того, что учились в ней совместно мальчики и девочки, что в школе не было ни на уроках, ни на переменах и тени казенной муштры, что отношения между учениками и учителями были проникнуты искренним уважением и любовью, что, несмотря на отсутствие системы оценок, несмотря на то, что ученики не знали ни двоек, ни пятерок, я не помню случая, чтобы кого-либо журили за нежелание учиться. Такова была общая обстановка. Конечно, большое значение имело то, что подавляющее большинство учеников были детьми трудовой интеллигенции, что родители правильно относились к школе и всемерно поддерживали все творческие начинания педагогического коллектива. А творческие начинания здесь были на каждом шагу. Взять хотя бы само помещение школы. Никаких полутемных корридоров, никаких казенно-унылых классных комнат. Всюду светло, уютно. Много зелени, цветов. Аквариумы с рыбками. Был даже уголок, где жили кролики. В классах не громоздились тяжёлые парты, а легко передвигающиеся столы с плетеными стульями. В младших классах мебель низенькая, в старших побольше. Много разных наглядных пособий: таблицы, картины. Кроме классных комнат были столярная мастерская, в которой по особому расписанию занимались все, кроме самых старших. Вел уроки столярного дела всегда бодрый и благожелательный Теодор Теофилович Шацкий. Успехи у нас были не равные, но помню, все с гордостью уносили домой сами изготовленные изделия – полочку, скамеечку или вешалку. У младших классов раз в неделю были уроки клейки. Имя учительницы, к сожалению, не помню, но не раз в жизни использовала полученное от нее уменье самой сделать папку, бювар, переплести книгу. Большое внимание уделялось изоискусству. Рисование и лепку преподавала нам Евгения Андреевна Бюксенмайстер. Большинство из нас любили ее уроки. Вот разве Шура Платонов небрежно относился к ним. У него неважные получались рисунки. Рисовали мы с натуры. Желающие участвовали ещё в кружке металлопластики. Лепкой из глины занимались все. Тогда мы, конечно, не понимали ещё как много дали нам эти занятия трудом и искусством, как развивали и расширяли они наши способности и умения. Но мы знали от окружающих, что ни о чем подобном в тогдашних и казенных, и частных гимназиях не было и помину. Очень необычным было и то, что в первые годы учебы мы делились не только на классы, но и на группы внутри класса. По арифметике ученик мог быть в первой группе, а по французскому языку в третьей и т.п. Иногда уроки шли с целым классом, а иногда по группам. Очевидно такое деление помогало подтягивать отстающих. Невиданным для других школ было и то, что каждую первую субботу месяца у нас было так называемое свободное расписание». В этот день каждый сам выбирал себе уроки. И не думайте, что все бросались к более легким предметам. Нисколько. Многие занимались математикой. Сама я, помню, обязательно выбирала уроки грамматики. Теперь понятно, что этот день помогал нам выявить и развивать индивидуальные склонности и способности каждого. Я поступила в первый класс, а брат Боря в приготовительный. Летом 1912 года школа переехала на Никитский бульвар дом № 9. Число учащихся возросло. В прежнем помещении было тесно. Классы по составу здесь стали несколько большими, номы и представить себе не могли класс из сорока человек. Класс, в котором я училась, шел третьим выпуском, в четвертом классе нас было восемнадцать человек. Потом стало ещё меньше. Как лучших своих друзей детства и юности помню я своих товарищей: Лену Гопфенгауз, Надю Вентцель, Катю Горбунову, Борю Дерягина, Толю Шен, Горю Кистяковского, Соню Вольф, Валю Трапезникова, Глеба Кроткова, Шуру Платонова, Андрюшу Виноградова. Старше нас помню: Пашу Модестова, Аню Бомаш, Колю Нюберга, Андрея Майстраха, Олю Лепешинскую, Сергея Мусатова, Петю Кузнецова, Мусю Вахтерову, Лялю Рейн. На класс младше были: Верочка Бродская, Надюша Шмелькина, Нина Дрейер, Сережа Платонов, Воля Зуев, Коля Зельгейм. Интересно было бы встретиться с ними. Я уверена, что каждый с благодарностью и любовью вспоминает свою школу и своих учителей. Нет сомнения, что школа, так выделявшаяся среди других, с большим трудом получила звание частной гимназии Е. А. Репман, с обучением по программе мужских классических гимназий. Хотел того или не хотел учительский коллектив, но требованиям Учебного округа должен был починяться. В казенных мужских гимназиях много времени уделялось древним языкам. С третьего класса и до конца обучения занимались латынью и мы. Но думаю, что не только я храню об уроках латинского языка светлую память. Преподававший его Владимир Алексеевич Черепнин, всегда сдержанный, серьезный и вежливый, пользовался у нас особым уважением. Не знаю как, но он убедил нас, что на экзаменах, которые проводились у нас в присутствии представителей Учебного округа, мы ради чести нашей школы, должны были показать хорошие знания латинского языка. И мы усердно готовились. Очень довольны были мы, когда незадолго до экзамена, Владимир Алексеевич пригласил нас всех к себе домой на дополнительный урок. Каждый ещё сильнее проникся ответственностью за экзамен. Все выдержали его на хорошо и отлично. Не могу не вспомнить и свою печальную встречу с Владимиром Алексеевичем в грозные дни Отечественной войны. Его квартира была разрушена прямым попаданием бомбы, он жил в чулане соседнего дома, был очень одинок и голодал. Но был захвачен созданием выставки материалов о войне 1812 года, которая должна была вселить в людей веру, что Москва и русский народ непобедимы. Выставку эту он делал по своей инициативе в библиотеке им. Ленина, где он работал. Мне говорили, что вскоре после этого он умер от дистрофии. Французский язык преподавала нам очень колоритная женщина – Надежда Александровна Строганова, смуглая, энергичная, с горящими черными глазами. Мы называли ее Madame. Она умела кратко, но очень выразительно делать нам замечания на какие-либо моральные темы. До сих пор помню, как горячо оборвала она Глеба Кроткова, засмеявшегося по поводу описанного в читаемой вслух книге – крупного карточного проигрыша. Точное выражение ее я забыла, но навсегда запомнила, что обыграть человека в карты, довести его до нищеты по ее мнению было подло, мерзко, позорно. На большой перемене у нас полагалось всем выходить гулять во двор. В старших классах она часто подзывала нас к себе и, прогуливаясь, беседовала с нами на разные жизненные темы, как со взрослыми. Мы гордились этими беседами, любили их. Ярко помню я молчаливого, сдержанного, никогда не повышающего голова преподавателя математики Николая Александровича Глаголева. На его уроках надо было сидеть внимательно, чтобы не прозевать что-либо важное. Шутить было некогда. Очень удивились мы, когда неожиданно для нас позвали в зал фотографироваться с Николаем Александровичем, так как он добровольно идет на фронт. Это было в 1915 году во время империалистической войны. Поступок его вызвал горячие споры в нашей среде. Многие готовы были считать его героем, но Оля Лепешинская выразила резкое порицание – «Кого он пошел защищать? Царя-батюшку?» Пришлось и другим задуматься. Мы тогда не знали, что Оля была дочкой известного большевика, соратника В. И. Ленина – П. Н. Лепешинского. Огромное влияние на нас, на наш духовный рост оказали уроки литературы Татьяны Васильевны Сапожниковой. Она была очень талантливым человеком, умела глубоко задевать наши сердца. Заставляла нас много читать, думать о прочитанном, находить своё отношение к нему. Жаль, что она не долго вела наш класс. Ее сменил ставший позднее профессором-литературоведом Константин Григорьевич Локс. Но с ним мы не нашли общего языка. После Татьяны Васильевны мы стали очень разборчивы. А он был ещё молод и неопытен. Лидия Фердинандовна Цвилинг преподавала немецкий язык и естествознание. Она тоже была еще совсем молодой. Стеснялась, смущалась, но уроки вела блестяще. Она приносила массу наглядного материала, раздобывала для всего класса нужные инструменты и устраивала практические занятия. С большим интересом на ее уроках анатомировали мы, помню, лягушек, раков, тараканов. Называя наших учителей, нельзя не вспомнить и Софию Николаевну Нюберг. Правда с нашим классом она почти не работала, но мы знали, что она великолепно преподает историю, очень любит древнюю мифологию и много о ней рассказывает, интересно и увлекательно. К сожалению, с нашим классом мало поработали такие отличные учителя как Нина Васильевна Сапожникова и Елена Николаевна Бокова. Обе они тогда были молодые. Нина Васильевна вела химию и географию, Елена Николаевна – физику и математику. Всех учителей, преподававших в нашей гимназии, мне не перечесть. Это все были высоко интеллигентные люди, ответственно относящиеся к своему делу. Тогда, конечно, мы не думали о том, как у Евгении Альбертовны – начальницы нашей гимназии – хватало средств на содержание такого большого педагогического коллектива. Ведь состав учащихся сравнительно был не велик. Он не превышал двухсот человек. Обучение, конечно, было платное, как во всех гимназиях тогда. Но и расходов было не мало. Несмотря на это среди учеников были и освобожденные от платы. В частности я училась, как стипендиат. Я не знаю, была ли организована работа с родителями, но помню, что многие из них относились к школьным делам внимательно и заботливо. Родителей своих товарищей по классу мы знали всех. Дело в том, что еще с зимы 1913-1914 гг. у нас завелся порядок каждую субботу с 6 часов вечера, собираться у кого-нибудь на дому. Бывали у всех, но чаще всего собирались у Кати Горбуновой и у Нади Вентцель. Содержание этих собраний менялось с нашим возрастом, но всегда на них было очень весело и дружно. Надин папа был прекрасным пианистом. Здесь было много музыки. В пятом классе мы задумали учиться танцевать. У Гори Кистяковского двоюродная сестра училась в балетном училище. Попросили ее показывать нам упражнения. Все старались сколько могли. В шестом классе слушали чтение вслух. Помню как Шиллера читал нам Катин дядя – артист Малого театра. Очень любили мы игру в театрализованные шарады. И чего только мы не придумывали и какой беспорядок только не устраивали, ни перед чем не останавливались ради лучшего оформления придуманной нами той или иной сценки. Надины родители сами нередко участвовали в наших забавах. Родители Кати Горбуновой были толстовцами. Это им принадлежало издательство «Посредник», они пытались и нас настроить на свой лад. Но чем старше мы становились, тем активнее сопротивлялись этому. Как ни странно (нам теперешним советским людям), но бесед на политические темы мы в то время не вели и не слышали ни в классе и ни дома. Однако, наша революционная настроенность считалась чем-то само собой разумеющимся. Каждый с враждой относился к царскому правительству и его сатрапам. Само собой разумеющимся считалось у нас и безбожье. Мы понимали, что сохраняющиеся у нас уроки «закона божия» были просто данью официально существовать, что без них гимназию закроют. Добряку диакону на этих уроках приходилось терпеть постоянные каверзные вопросы, остроты и насмешки. К чести этого диакона надо сказать, что никогда никому на нас он не жаловался и никаких неприятностей нам не доставлял. Громадное значение для нашего духовного развития имела широкая внеклассная работа в школе. Всевозможные экскурсии, загородные прогулки, лыжные вылазки – практиковались постоянно. Устраивались литературные вечера, концерты. Незабываемые впечатления оставляли ежегодно готовившиеся спектакли. В подготовке к ним участвовали все старшие классы: репетировали, мастерили декорации, расписывали ткани, шили костюмы, делали бутафорию, с увлечением, со старанием. Во всем участвовали и ученики, и учителя, помогали и родители. Ярко помню спектакль «Антигону», «Царь Федор Иоаннович». Сама играла Пимена в спектакле «Борис Годунов», Чернавку в пиесе «Триумф» - Крылова. Из разговоров с окружавшими нас сверстниками и взрослыми, мы все больше убеждались, что наша школа особенная, что она лучше всех. Это нас ещё больше сближало. Мы целиком жили интересами школы. Кто же был центром, инициатором всей этой полнокровной, радостной, разносторонней жизни? Кто постоянно пополнял ее творческое горение? Основой и двигателем всего этого были две скромные женщины, вдохновенно боровшиеся за осуществление своей педагогической мечты, беззаветно отдавшие этому все свое время, все свои силы. Две преданные подруги – Евгения Альбертовна Репман, чье имя носила гимназия, и ее помощница - Вера Федоровна Федорова. Внешне они были удивительно разные. Евгению Альбертовну я всегда помню какой-то приподнятой, праздничной. Шелковое нарядное платье, украшенное золотой брошью, на руке золотой браслет, вьющиеся седеющие волосы, уложенные в скрепленную гребешками прическу, в руках или за корсажем изящный кружевной платочек. А Вера Федоровна имела самый скромный, незаметный вид. Носила она синюю шерстяную юбку и светлую шерстяную блузку со стоячим воротником и длинными рукавами. Застегивающиеся на пуговички ботинки на низком каблуке. Стриженные гладко зачесанные назад волосы. Всегда при ней большая стопка ученических тетрадей. Евгения Альбертовна Репман - начальница гимназия, Вера Федоровна - ее помощница. Удивительные, прекрасные женщины! С громадным уважением и любовию вспоминаю их сейчас. Обе они не имели семьи, жили при школе. С утра до вечера были заняты школьными делами, лично своими силами выполняли огромную работу. Уважали мы их обеих. Но, кажется, Веру Федоровну больше. Она так горячо, так близко к сердцу принимала все что случалось в школе, так искренне возмущалась нашими детскими проказами, так серьезно сердилась на нас за них. Она, казалось, была вездесущей, нельзя было провиниться и не попасться ей на глаза. Только что она давала урок в одном конце здания, но прозвенел звонок, и вот она уже распекает кого-то за пролитую воду или растоптанный мел в другом конце. Евгения Альбертовна преподавала в младших классах арифметику и немецкий язык, вела уроки мироведения. Вера Федоровна занималась с нами русским языком и естествознанием. Никогда не забуду ее уроков. Все в них было предельно четко, ясно и интересно. На всю жизнь запомнила я ее урок по составлению плана рассказа Тургенева «Воробей». На этом уроке я на всю жизнь узнала, что «любовь сильнее страха». Вера Федоровна умела сочетать обучение с воспитанием. За какое дело ни брались Евгения Альбертовна или Вера Федоровна, они делали его исключительно честно и добросовестно. Это передавалось и их ученикам. Не сомневаюсь, что каждый из нас не раз вспоминал их за это с благодарностью. Каждый из нас понимает, что создать такую школу, как наша, в те далекие предреволюционные годы было очень не легко. Это было настоящим трудовым подвигом всего педколлектива и прежде всего – Евгении Альбертовны и Веры Федоровны. Летом в 1918 году гимназия Е. А. Репман перестала существовать. Она была реорганизована в 26-ую школу I и II ступени Хамовнического района г. Москвы. Большинство старых педагогов остались в новой школе. Остались и старые ученики, тех классов, которые не успели закончить курса. Кто-то из работников Районо отнесся к Евгении Альбертовне как к предпринимателю, собственнику, это ее страшно оскорбило. Она ушла из школы, уехала из Москвы и доживала свои дни в Судаке на берегу Черного моря. Вера Федоровна же продолжала свою кипучую деятельность. Сначала она была заведующей школой, потом завучем. Жила она очень одиноко и очень трудно в те голодные годы. Умерла она от разрыва сердца сырой осенью 1926 года. Прошло много лет с тех пор. Возмужали ученики нашей школы. Радостно сознавать, что многие, очень многие из них достойно проявили себя в жизни. Гимназию Е. А. Репман окончили: Академик А. Н. Колмогоров Академик В. А. Трапезников Чл.Кор. АН Б. В. Дерягин Чл.Кор. АН В. Г. Богоров Профессор-лингвист П. С. Кузнецов Физик Н. Д. Нюберг Скульптор Н. К. Вентцель Актер К. В. Вахтеров и многие другие. [ Дописано карандашом от руки: физик Сельвский (?), чл.кор. Черепнин*, докт. наук Якобсон** ] И каждый из нас проверяя свой жизненный путь за эти полвека, отмечает: где бы мы не работали, что бы не делали, мы вкладываем в свой труд всю свою душу, мы трудились творчески и ненавидели равнодушие и формализм.
Конечно, наши учителя были людьми другой эпохи. У нас теперь иные взгляды, убеждения. Но они передали нам от прошлых поколений самое лучшее из накопленного ими – горячую любовь к людям, гуманизм. Спасибо им за это!
* Лев Влади́мирович Черепни́н (30 марта (12 апреля) 1905, Рязань — 12 июня 1977, Москва) — советский историк-медиевист, специалист в области российской истории, источниковедения, историографии, вспомогательных исторических дисциплин. Академик АН СССР (1972). Лауреат Государственной премии СССР (1981, посмертно). https://ru.wikipedia.org/wiki/...0%B8%D1%87
** Анато́лий Леопо́льдович Якобсо́н (22 августа 1906, Луга, Санкт-Петербургская губерния — 3 августа 1984, Ленинград[1]) — советский археолог, историк искусства и архитектуры. Доктор исторических наук (1961). Сотрудник Института археологии Академии наук СССР. https://ru.wikipedia.org/wiki/...0%B8%D1%87
З. Киселева В О С П О М И Н А Н И Я (очерк № 2) Первые числа января 1970 года. Раздается телефонный звонок. «Слушаю» - «Мне нужно Зою Васильевну» - «Я у телефона». – «Зоя, здравствуй. Говорит Клава Попова. Помнишь такую?» Ещё бы не помнить! Перед моим мысленным взором возник образ милой стройной девушки с необычайно пластичными движениями. Клава Попова – лучшая актриса Репмановской гимназии. «9-го января будет товарищеская встреча учеников нашей школы. Цель этой встречи – почтить память руководителей нашей школы и поделиться воспоминаниями о том, что они нам дали. Ты придёшь?»
- «Право, не знаю, у меня не всегда есть эта возможность». Я пришла. Обстоятельства сложились благоприятно, а неудержимый зов перевернуть страницу жизни назад соблазнил меня. В простой рабочей аудитории Академии педагогических наук собрались люди, которых связывало общее прошлое – счастливые детство и отрочество и начало юности. Многие из пришедших не видели друг друга около пятидесяти лет. Всех пришедших гостеприимно встречала та же Клава Попова. От юности она сохранила живые горящие глаза и характерный для нашей школы особый стиль товарищеской простоты и доброжелательства. «Как вас зовут?» - спрашивала она у каждого. Ответившему она говорила: «Имей в виду: называть друг друга мы должны полуименем и на ты». И вот получилось величайшее чудо. Машина времени повернула на пятьдесят лет назад. Академики, доктора наук, художники, средние научные работники, педагоги, пенсионеры по возрасту, инвалиды, ничего не добившиеся и проигравшие в великой лотерее, называемой жизнью, радостно приветствовали друг друга, смеясь и прерывая речь собеседника… Шум был настолько велик, что из соседней аудитории пришли и попросили нас быть потише, на что один из участников ответил: «Не можем мы быть потише, у нас большая перемена». Да, это была большая перемена. Весь груз прожитых лет, с ошибками, неудачами и утратами, кошмарами пережитой войны, как будто упал с плеч. Мы почувствовали себя в большом зале старой Репмановской школы. И немудрено – будто бы из-под спуда проросли старые побеги жизнерадостности, доброжелательства и подлинного интереса ко всему яркому и значительному. В своих воспоминаниях я иду к самым истокам. Первый приготовительный класс (соответствовал современному первому). В нем царит Нина Петровна Никольская – милая женщина, светлая шатенка, с вьющимися волосами, с нежным румянцем, небольшого роста, с необычайно добрыми глазами. Она воплощение уравновешенного тепла: - «Дети, тише, тише. – Ты нехорошо себя ведешь, ты не должен никого обижать, зачем ты хочешь сделать ему больно…» - и неугомонный шалун подчинялся спокойному голосу. Второй приготовительный класс (соответствующий современному второму)… Руководительница Софья Александровна Вентцель (племянница известного писателя Станюковича) – педагог спокойный, уравновешенный, с большими способностями к изобразительным искусствами художественному рассказу. В этих первых двух классах учили читать, писать и считать и ритму жизни коллектива. Третий приготовительный класс (соответствующий современному третьему). С него начиналась гимназическая программа. Арифметика (четыре действия с простыми целыми числами) – преподавала Евгения Альбертовна Репман. Она же преподавала немецкий язык и мироведение – начала минералогии и геологии. Русский язык, как я уже писала в первом очерке, преподавала Вера Федоровна Федорова. Она же преподавала естествознание. С третьего приготовительного класса начался курс географии – представление о карте. Его вела Серафима Дмитриевна Менделеева, внучатая племянница Дмитрия Ивановича Менделеева, - талантливый и эрудированный педагог. Она вела нас до третьего класса включительно, дала нам твердо укоренившиеся на всю жизнь представления о физической географии и климатологии; она же преподавала и начальный курс географии нашей страны. В третьем же приготовительном начинался курс истории. Нам давалось понятие и различных стадиях развития первобытного человека. Юная преподавательница – Надежда Николаевна Хорошкевич дала нам яркое представление о борьбе человека со стихией на заре культуры, о победе над камнем, о подчинении огня человеку, об использовании металлов, о том, как человек зажег первый очаг, к которому из враждебного звериного мира пришла погреться собака и осталась там навсегда, чтобы, по словам Брема, «вывести человека в люди». Рассказы об этом глубоко нас увлекали. Они иллюстрировались посещением соответствующего отдела исторического музея и очень интересными художественными произведениями, в которых описывалась жизнь первобытного человека. Надежда Николаевна Хорошкевич преподавала у нас и в первом классе (современный четвертый) – там проходился краткий курс русской истории. От курганов доисторического времени мы переходили к скифам, к представлению о начале русского государства. Дальше кратко излагалась русская история в хронологической последовательности. В методике преподавания было ценно то, что наряду с кратким фактическим материалом, преподносились сказания, предания, почерпнутые из эпоса и летописей, что было так нужно и важно для детского сознания, еще не успевшего расстаться со сказкой. В результате этого раннего знакомства с русской историей получилось яркое представление о быте наших предков и знание хронологии. Во втором классе (пятый по современному счету) мы перешли к древней истории. Преподавала ее Софья Николаевна Нюберг – дочь в свое время известного музыковеда Кашкина. Это была воспитанница знаменитой классической гимназии Фишер, талантливый педагог, глубоко знавшая древнюю историю Востока, Эллады и Рима. По латыни она не говорила только потому, что уже несколько веков не существует живая латинская речь. Таким образом развивалось историческое воображение, без которого мудрено интересоваться историей и любить ее. В третьем классе проходилась история Рима. Одновременно с историей Рима у нас начался курс латинского языка. Преподавал Николай Николаевич [оставлено пустое место, чтобы вписать фамилию]. Изучение языка, на котором говорил уже давно не существующий народ, увлекало и интересовало многих из нас. Насчет полезности преподавания латыни в средней школе тогда существовали разные мнения. Я могу сказать одно, что знание языка, на котором писал в течение многих столетий весь ученый мир, дает возможность научному работнику понимать научную терминологию и свободно ею оперировать, так как она в основном построена на латинских корнях. Существуют, правда, термины, почерпнутые из древнегреческого языка, но их гораздо меньше. Арифметикой в ранних классах я интересовалась мало. Слишком много было других интересов, но, когда в третьем классе мы перешли к новому педагогу, Анастасии Николаевне Цветковой, горевшей каким-то особенным педагогическим огоньком, отношения, пропорции и тройное правило показались мне, как и многим другим, настоящим откровением. В следующем году у нас началась алгебра. Анастасия Николаевна преподавала ее таким методом: на основании нескольких примеров, нам предлагалось делать обобщенные выводы. В этом был элемент самостоятельного мышления и примитивного творчества, дававшего нам радость. Анастасия Николаевна преподавала у нас всего три года. Затем она перешла работать в Высшую школу. Наступил 1918 год. Школа перестроилась, разделилась на две ступени. Во главе первой ступени, от приготовительного класса до третьего включительно стояли Евгения Альбертовна Репман и Вера Федоровна Федорова. 90-ю школу второй ступени возглавляла Надежда Александровна Строганова. Меня школьная реформа застала в первой группе второй ступени (в четвертом классе гимназии, по старому счету, соответствующем седьмому – современной школы). Из старых педагогов у нас осталась Софья Николаевна Нюберг. Она преподавала историю средних веков и латынь, которую во второй группе уже упразднили. В начале 1918 года Вера Федоровна Федорова преподавала у нас древнеславянский язык, но он тоже скоро был упразднен. Математику продолжала преподавать Анастасия Николаевна Цветкова. По остальным предметам все педагоги были новые. По географии мы перешли к Нине Васильевне Сапожниковой, педагогу не менее талантливому, чем ее сестра, Татьяна Васильевна, о которой я упоминала в первом очерке. После 1922 года она перешла в Высшую школу. Французский язык во второй ступени преподавала Надежда Александровна Строганова, человек недюжинного ума, с разносторонней, как нам тогда казалось, энциклопедической эрудицией. В программу французского языка входило знакомство с отрывками из произведений лучших французских писателей «Morceaux choisis» Feullye et Martin, и систематический курс истории французской литературы. Теорию словесности преподавала у нас Екатерина Адриановна Реформатская, прекрасные педагог с большим опытом и знанием своего предмета. Екатерина Адриановна преподавала у нас недолго. Курс теории словесности был упразднен, после чего наш класс взяла ученица Павла Никитича Сакулина, Капитолина Ивановна Помялова. Она преподавала нам историю русской литературы. В первой группе второй ступени началось преподавание физики. Ее преподавала молодой педагог Елена Николаевна Бокова, впоследствии тоже перешедшая в Высшую школу. Антонина Васильевна Щукина преподавала биологию. Гимназия Евгении Альбертовны Репман создавалась на медные гроши. При ее бюджете не могло быть и речи ни о каких дорогих оборудованиях, лабораториях, поэтому преподавание физики и химии (ее преподавала Н. В. Сапожникова) сводилось к теоретическому изучению закономерностей, насколько это доступно для уровня средней школы. 19, 20, 21 годы… Коллектив школы № 90 держит первый жизненный экзамен. Годы военного коммунизма, годы гражданской войны, голода и разрухи… Нет топлива, отсутствует городской транспорт, улицы покрыты сугробами выше человеческого роста. Из холодных, неотапливаемых квартир в разных концах Москвы идут в школу ученики не только для получения знаний, но и за какой-то зарядкой, которая помогает сохранить юношескую жизнерадостность вопреки всем материальным лишениям. В школе тоже холодно. Ни ученики, ни учителя не снимают верхней одежды. Конечно, не может быть и речи о систематическом выполнении школьной программы. Педагоги не имеют возможности готовиться к занятиям, ученики не в силах выполнять домашние задания. Все, что делается, делается на месте. Каждый педагог разрешает проблему по-своему. Капитолина Ивановна Помялова в течение полутора лет читает с нами Пушкина и знакомит с биографическим материалом в рамках высшего учебного заведения. Мы переживали все мытарства великого поэта, как нечто личное. Когда мы проработали материал о Пушкине, было написано одно сочинение. Так же глубоко мы проработали произведения Тургенева, но биографического материала почти не касались. Слегка было освещено творчество и биография Некрасова. Выпускное сочинение писалось на вольную тему. Я, например, писала сочинение о творчестве Чехова, которого мы в школе не разбирали. Для этой работы пришлось прочесть полное собрание сочинений Чехова и те биографические и критические материалы, которые мне удалось достать. Надежда Александровна Строганова, не видя возможности вести нас по программе, требовавшей большого усидчивого труда, рассказывала нам французские анекдоты, каламбуры и разучивала с нами общеизвестные народные французские песни (Напр. [оставлено пустое место, чтобы вписать от руки название] ) Этим она нас знакомила с разговорной французской речью. В третьей группе второй ступени Анастасию Николаевну Цветкову заменил опытный пожилой педагог Федор Семенович Коробкин. Математический материал, который он нам давал, доходил хорошо, но технических навыков у нас не создалось, так как на дом нам ничего не задавалось. Это особенно сказалось на курсе геометрии. Мы только разбирали и доказывали теоремы, но не решали задач. Стереометрии не успели коснуться совсем. Курс алгебры и тригонометрии был пройден более или менее полно. Интересно разрешила свою задачу Антонина Васильевна Щукина. Она учила нас тому, чем занималась в то время сама. Это был курс микробиологии. Нужно было видеть, с каким увлечением и важностью мы штудировали университетский учебник Омелянского. Нам предлагали делать «доклады» по его отдельным главам. Уроки географии Нины Васильевны Сапожниковой велись систематически, с поражающей живостью. Кроме знаний, требовавшихся по программе, она много путешествовала со своим отцом, известным в свое время путешественником, давала нам яркие описания дальних стран, где она побывала. Задача педагогов была очень трудной. Педагог держит класс в руках только в том случае, если класс его уважает. При относительно хорошем умственном развитии, мы были очень далеки от этической зрелости. Она достигается далеко за пределами школьного возраста, если только вообще достигается. Малейшее проявление слабости у педагога (а условия были, чтобы ее проявить – голод, холод и вызванный ими упадок духа) – и вдруг будто бы дисциплинированный и любознательный коллектив обращается в грубую беспощадную толпу. Начинается гнусное издевательство, как будто забыто все положительное, чему учили с младенческих лет семья и школа. Нужно с удивлением сказать, что, несмотря на все неблагоприятные условия, таких срывов у наших педагогов почти не было. Чтобы класс подчинялся учителю, необходим какой-то минимум уважения к нему, чтобы педагог оказывал воспитательное влияние на класс, необходимо, чтобы это уважение было взаимным, чтобы учитель уважал в каждом из своих учеников человеческую личность. Ярким примером такого педагога является Елена Николаевна Бокова. Она была не просто педагогом, она была нам старшим товарищем и другом, к которому мы шли и делились своими радостями и горестями. Но в отношениях с ней, простых и теплых, не было и тени фамильярности и панибратства. Этим и объясняется ее большое и благоприятное влияние на нас. Особенно сблизило нас с нашими педагогами то, что в 1919 и 1920 годах школа выезжала на лето в подмосковные дачные местности. Для школьной колонии (то, что называется теперь лагерем) удавалось доставать кое-какие продукты, бывшие редкостью для голодавших москвичей. Так, в первой колонии удалось достать большое количество неочищенного сахара – бастры, что было передышкой для нас, сидевших на сахарине; удалось достать ржаной муки – и мы, сидевшие без хлеба, - пекли сами хлеб и наедались его вволю. Быт был чрезвычайно примитивен, но мелкие неудобства искупала атмосфера жизнерадостности и взаимного доброжелательства. Нам давали полную свободу отдаваться растительной радости. Собирали ягоды, грибы, купались. В часы досуга пели хором разные песни: «Смело мы в бой пойдем» и т.п. Откуда-то выкопали студенческие песни, воспевавшие «рюмочку вина» и прочие атрибуты богемной жизни. Забавно было смотреть на ребят, никогда ещё не осквернивших своих уст «рюмочкой» и в большинстве своем даже вблизи не видевших алкоголиков, и слушать эти упоительные гимны пьянству. Мы распевали их с наслаждением. Затем был сочинен на мотив одной их этих песен гимн, воспевавший наш собственный быт. Обладавшие даром занимательного рассказа педагоги забавляли нас, излагая какое-нибудь литературное произведение, когда шел дождь или во время обеда. Так, например, Надежда Александровна Строганова познакомила нас с «Машиной времени» Уэльса. Колония была оазисом, в котором мы забывали невеселый московский быт тех лет. В Москву возвращались загорелыми, поздоровевшими и сдружившимися друг с другом. Весной 1922 года я окончила 90-ю школу 2-й ступени. Помнится мне, как в ритме старинного вальса кружились одетые в белое мои подруги. Я танцевать не умела; смотрела на их плавные движения, грустила, что кончилось нечто прекрасное, неповторимое, и вместе с тем радовалась, что жизнь открывает нам двери в широкий неизведанный мир. Что же нам дала школа? 1. Умение работать с литературным материалом. 2. Общее развитие, которое дало возможность самостоятельно двигаться в областях, в которых мы считали необходимым пополнять свои знания, - их, конечно, благодаря трудностям того исторического момента, было у нас меньше, чем давала программа мужских гимназий дореволюционного времени. 3. Школа дала нам представление о целом ряде дисциплин: мы с ранних классов представляли себе, какой интересной наукой является филология, каким увлекательным может быть путь математического мышления, откуда идут истоки европейской культуры и как много могут дать исторические науки; а биология – неисчерпаемая сокровищница для познания – живая природа манила своими тайнами; привлекала также география, история открытий неведомых земель и физическая география. В результате наша школа дала и математиков, и биологов, и географов, и историков, и физиков, и филологов с крупным именем, и многие из них выбрали свой путь, находясь еще в школе. 4. Семена гуманизма, посеянные с ранних лет, рано или поздно, в большей или меньшей мере дали свои всходы. Они помогают нам в борьбе со страшным бичом современного общества – мещанством; помогают узнать сущность, а не форму; принимать форму не как нечто ценное и независимое, а только как выражение сущности. Они неизменно напоминают нам о путях истинного демократизма, об уважении к человеку.
В О С П О М И Н А Н И Я (Очерк третий) В первых очерках я не упомянула о взаимоотношениях, существовавших между семьей, репмановской гимназией и школой № 90. В основе этих взаимоотношений лежало глубокое доверие. В школе учились дети только тех родителей, которые всецело доверяли методам руководителей. В случае какого-то несогласия с программой или методикой родители переводили детей в другую школу.
От времени до времени устраивались общие собрания родителей, из числа которых выбирался родительский комитет. На этих собраниях критиковали и обсуждали методы, высказывали свои пожелания. Одни находили, что домашняя нагрузка слишком велика. Другие находили, что дети недостаточно заняты домашними заданиями. Постоянный обмен мнениями помогал педагогам разбираться в домашних условиях учащихся и в их индивидуальных особенностях. На родительских собраниях обменивались мнениями также и родители, например в вопросах о детской литературе. Конечно, в разных семьях, у разных людей и подход к школе и ее руководству был разный. Так, например, мои родители совершенно доверяли школьному руководству, но подходы моего отца и моей матери были различны. Отец учился и кончил казенную классическую гимназию в далекой глуши, в городе Тобольске. Состав педагогов – в основном бездарные чиновники, все педагогические приемы которых сводились к беспросветной муштре. (Эту же гимназию окончил несколько раньше, чем мой отец, Д. И. Менделеев). Воспоминание о таком учебном заведении было полно горечи и вызывало чувство инстинктивного недоверия к педагогам, оставшееся на всю жизнь. Что касается моей матери, - ее школьные годы прошли в других условиях. Она училась в маленьком уездном городке Ливны Орловской губернии. Во главе гимназии, которую она окончила, стояла Е. А. Аматова, педагог, горевший организационным энтузиазмом. Она стремилась единственное имевшееся там в то время среднее женское учебное заведение – прогимназию – реорганизовать в гимназию. Подбор педагогов был блестящий. Тот класс, в котором училась моя мать, был первым, при котором прогимназия стала гимназией. Учащимся было сказано, что от них зависит судьба их учебного заведения в дальнейшем. Если они будут учиться хорошо, им дадут возможность закончить гимназическую программу, в противном случае прогимназия останется прогимназией. Учились они так хорошо, что при окончании им не хватило медалей. Моя мать с удовольствием вспоминала школьные годы и с глубочайшим уважением относилась в своим учителям. Когда мы были в третьем классе, Вера Федоровна предложила нам написать сочинение: «Как мы относимся к нашей учительнице». Под учительницей она подразумевала себя. Не знаю, какая у нее была цель при этом. Может быть, она хотела проверить, как мы реагируем на ее педагогические методы. Это был своего рода самоконтроль. В этом сочинении мы совершенно непосредственно описали свое отношение к Вере Федоровне. Одна из нас (она училась очень плохо) написала: «Временами мы ее ненавидим». Вера Федоровна прочла это сочинение совершенно бесстрастно нам вслух. Когда я рассказывала дома, какая нам была дана тема для сочинения, мать моя отнеслась к ней приблизительно так же, как мы, непосредственно, отец же, полный горьких воспоминаний о своей школьной жизни, сказал: «Ну, как можно давать такие темы? Чего она от вас хочет? Лжи и подхалимства, или сведения счетов с недовольными?» Конечно, никаких неприятных последствий для нас это сочинение не имело. Кстати сказать, в практике современной американской школы педагоги для самопроверки дают сочинения такого типа. В голодные годы с полным доверием нас отпустили в колонию, которую я описала во втором очерке. У многих педагогов мы бывали запросто дома. Некоторые из них посещали нас на дому. Между семьей и школой была теплая, почти родственная связь. Так, до последних лет многие из нас сохранили традицию отмечать табельные дни нашего групповода Елены Николаевны Боковой.
В детстве я много болел, одно время опасались за мое психическое состояние, и такой крупный специалист, как проф. В. П. Кащенко, считал, что я не смогу закончить даже гимназию. Отчасти вследствие этого я поступил в гимназию несколько позднее, чем обычно принято было в интеллигентных семьях: я пошел в 1-й класс осенью 1910 года, т.е. когда мне уже исполнилось 11 лет. Впрочем, В.П. ошибся, и я благополучно окончил гимназию, и даже с высокими оценками. В 1-м классе я учился в гимназии Флерова, а начиная со 2-го класса и до конца – в гимназии Е. А. Репман.
Там же учился и Андрей Колмогоров (он был на три класса моложе меня). Но поскольку он уже тогда обнаруживал задатки великого математика, он помогал мне решать задачи, когда я был в 6-м классе, а он в 3-м, я же помогал ему (тогда и позднее) готовить уроки по латыни, т.к. был лучшим латинистом в классе. Из учителей, в наибольшей степени оказавших на меня влияние, назову Татьяну Васильевну Сапожникову, преподававшую у нас русский язык и литературу до 6-го класса включительно, Константина Григорьевича Локса (впоследствии профессора, а тогда еще только оставленного при университете), преподававшего литературу в 7-м и 8-м классах, Софью Николаевну Нюберг, преподававшую латынь и в некоторых классах историю. В некоторых классах у нас историю преподавали другие, но они оставили меньшее впечатление, а исключением библиотекаря университетской библиотеки Николая Ивановича Руднева, которого мы очень любили, но который преподавал у нас в гимназии недолго. Много дала нам преподававшая у нас, начиная с 4-го класса и до конца французский язык Надежда Александровна Строганова (училась она в Париже, в [оставлено пустое место, чтобы вписать от руки название]). Много дал нам по математике Николай Александрович Глаголев (брат профессора Нила Александровича Глаголева, известного геометра). Но я серьезно стал относиться к математике лишь начиная с 7-го класса. А он в это время ушел на фронт (это была первая мировая война), и его сменила (ассистентка Млодзеевского или Власова, во всяком случае кого-то из геометров) Анастасия Николаевна Цветкова. Она тоже давала нам и кое-что сверх программы, например, понятие производной и определение числа как общего свойства эквивалентных множеств. Интересы мои во время пребывания в гимназии были очень разнообразны. Они менялись от класса к классу, но часто в одно и то же время совмещались, очень различные. Еще в младших классах, но также и позднее, интересовался я астрономией и мечтал о полетах на другие планеты (о бесконечности Вселенной и о том, что мы вместе с Землей находимся в постоянном, очень быстром и сложном движении, я узнал задолго до гимназии, в возрасте приблизительно 4-х или 5-ти лет). В последнем классе гимназии у нас преподавалась космография (так тогда называли школьный курс астрономии) и преподавал ее только что оставленный при университете, совсем молодой (ему было 21-22 года) член Парижского астрономического общества (он был туда принят 18 лет за статью, если не ошибаюсь, об излучении Солнца) Эрнст Карлович Эпик – эстонец по национальности. Ещё до гимназии, но также и позднее, я мечтал об археологических раскопках и изысканиях геологического и палеонтологического характера. В имении Колмогоровых, в Рябиновой алее, против маленькой террасы, был найден кусок зуба мамонта (дорожка была размыта дождем), а я мечтал покопаться, там не отыщется ли целый скелет. В возрасте 9-10 лет я интересовался муравьями, прослеживал муравьиные дороги, вынос личинок на прогулку и даже имел удовольствие наблюдать сражение между муравьями двух разных пород. Наблюдал я также, как муравьи общаются между собой при помощи движения усиков. Я вел тогда дневник, наблюдая за муравьями. Летом при переходе из 3-го в 4-й класс, я прочел повесть С. Р. Минцлова «Царь царей», по существу приключенческую, но ставившую некоторые научно-философские вопросы, посвященную комплексной экспедиции в Сибирь. Эта повесть направила мои интересы в сторону лингвистики. Прототипом главного героя-лингвиста автору послужил, думаю Бодуэн де Куртене (там фигурировал профессор Петербургского университета Иван Яковлевич). В этой повести в Сибири были обнаружены надписи, сделанные перед наступлением последнего ледника, на неизвестном языке, они были расшифрованы, оказалось, что язык родствен санскриту, но древнее его. О том, что есть такой язык санскрит, я узнал за два года до чтения этой повести. Вспоминая собственный имена из этих надписей, я вижу, что действительно, язык этот был архаичнее санскрита: в нем сочетание zd еще не дало d с удлинением предшествующего гласного. В 4-м классе преподававший у нас Н. И. Руднев говорил нам о двух типах историков, из которых представители одного занимаются подготовкой фактического материала, анализом письменных источников, дешифровкой надписей, папирусов, клинописи и т.д., а другие – обобщениями социологического характера. Сам Ник. Ив. интересовался более социологией, он сам нам говорил об этом. В это время мой друг и одноклассник Сергей Мусатов и я, оба мечтали стать историками. Мне Н. И. Руднев предсказывал будущность первого типа, а С. Мусатову – второго. Впрочем, С. Мусатов впоследствии стал математиком, математику же бросил ради живописи – еще в гимназии он был талантливым художником. В том же, что Н. И. определял меня как историка первого типа, я вижу предвестие того, что я стал впоследствии лингвистом. Несмотря на высокий уровень преподавательского состава нашей гимназии, в гимназии нам никто не говорил о лингвистике как особой отрасли науки, и я имел о ней очень смутное представление. На второй или третий год первой мировой войны учительский состав нашей гимназии пополнился двумя очень учеными беженцами, докторами философии Венского университета, - по крайней мере один из них мог бы привить мне интерес к лингвистике, - Александром Самойловичем Гиршбандтом, польским евреем, докторская диссертация которого была посвящена одному санскритскому памятнику, но, главным образом, с философской, а не лингвистической точки зрения – он преподавал у нас в 7-м классе латынь, - и преподавательницей немецкого языка (ее имя и фамилию я забыл), докторская диссертация которой была посвящена египетской фараонше Хатшепсут. Впрочем, интересы мои, даже по мере приближения к старшим классам, были разнообразны. При переходе из 5-го в 6-й класс мы получили задание написать комплексное описание местности, где мы будем жить летом – в географическом, зоологическом, ботаническом, этнографическом отношениях, привезти образцы почвы, провести метеорологические наблюдения и, наконец, начертить план какого-нибудь участка местности. Жили мы то лето в Борзенском уезде Черниговской губернии, где одна из теток Андрея Колмогорова работала земским врачом. Задание я выполнил, привез образцы почв, в спичечных коробках, записал несколько украинских песен и даже заинтересовался украинским языком, наконец, начертил план одного болота, произведя съемку его (идя вокруг по краям) при помощи рулетки и самостоятельно мною сделанного и рассчитанного угломерного инструмента (лишь при некоторой помощи Андрея Колмогорова, переходившего в тот год из 2-го в 3-й класс), причем ошибка получилась небольшая. Параллельно с этим я написал трактат о манихейском учении, в котором высказывался в его пользу, и трактат об искусстве. Довольно рано я начал писать стихи, но писал вначале неважно. Пробовал свои силы и в прозе, художественной. Писал также исторические трагедии в стихах. Хорошо писать стихи я стал лишь с 7-го класса гимназии. С этого же времени из предметов, преподаваемых нам. Я увлекся историей литературы, притом не только русской, но и западной, и в этом, я считаю, значительная заслуга К. Г. Локса. В особенности меня привлекал немецкий романтизм, главным образом, Гофман, а затем Гейне. В 8-м классе К. Г. Локс задал нам домашнее сочинение на выбор о славянофилах или о западниках в русской литературе 30-40-х годов XIX века. Я написал сочинение о кружке Станкевича, которое заняло пять школьных тетрадок. К. Г. предложил мне часть прочесть вслух в классе и посоветовал беречь его, сказав, что оно пригодится мне в университете. (Вероятно, он считал тогда, что я стану литературоведом). В 8-м классе я, по совету К. Г., прочитал «Огненного ангела» В. Брюсова и начал писать драму в стихах «Фауст» с трактовкой Фауста и Мефистофеля иной, чем у Гете и чем у Брюсова. Мне было уже известно к тому времени, что было несколько десятков произведений на разных языках, посвященных Фаусту, что он был исторической личностью и что от него осталось некоторое литературное наследство на латинском и немецком языках. Драма не была закончена, и некоторые отрывки из нее, в том числе два варианта монолога Фауста, сохранились у меня до сих пор. О своем намерении я сообщил К. Г. Локсу, а он мне сказал, что, по его мнению, Фауст в наших условиях должен быть великим ученым, и именно физиком, с чем я не согласился. Физику мы изучали хотя и подробно, но архаически. О новых приборах, новых физических теориях, о структуре материи, об отношении пространства и времени и т.д. мы узнавали из журналов, а не из учебников. Я помню, мне было очень досадно, что мы не познакомились с новейшими достижениями по школьной программе. Н. А. Строганова, учившая нас. Как я уже говорил, французскому языку, знакомила нас с классическими и с современными произведениями французской литературы, учила нас художественно переводить с французского на русский и вела с нами философские беседы на французском языке. Именно тогда я полюбил драмы в стихах Ростана, которые мы читали в классе. С. Н. Нюберг, снова преподававшая у нас в 8-м классе латынь, всегда сопровождала чтение латинских авторов рассказами о римской культуре, давала психологические характеристики римских деятелей и поэтов. К концу гимназии, в значительной мере благодаря ей, я читал по латыни достаточно трудные тексты. К ней обращался я и впоследствии, когда готовился к аспирантскому экзамену по латыни, а также когда (уже после гимназии) занимался греческим языком. Гимназию я окончил весной 1918 года. Это был последний полный выпуск, и без экзамена (по годовым отметкам) – экзамены были отменены еще после Февральской революции, в 1917 году. Вместе с нами был выпущен и 7-й класс (после Октябрьской революции, до преобразования в единую трудовую школу, гимназия из восьмиклассной была превращена в семиклассную). Тогда была мода на всякие новшества, и в год окончания нам, 8-му классу, было предложено, кто желает, написать сочинение на любую тему, без всяких консультаций, привлекая любую литературу, изложить ее публично (с приглашением учителей, родителей и учеников любых классов) в актовом зале, ответив при этом на задаваемые вопросы. Оценки за это не ставились. Тема, самостоятельно сформулированная мною, была «Гейне как мыслитель исторического самосознания». Прозаические тексты Гейне мною были использованы в переводах, стихотворные же – все на немецком языке. Изложение моих положений, вопросы и ответы на них продолжались около трех часов. Вопросы мне задавал из преподавателей Владимир Алексеевич Черепнин, отец известного ныне историка Льва Владимировича Черепнина, учившегося в то время в нашей гимназии, но в младших классах, а из родителей – Николай Матвеевич Катаев, отец Андрея Колмогорова. Из товарищей по гимназии, с которыми в разные периоды я был дружен и которые в той или иной степени оказывали на меня влияние, должны быть названы следующие: Сергей Мусатов, замечательный художник, но, к сожалению, родившийся слишком поздно. Он увлекался философией Владимира Соловьева. Пробить себе дорогу в жизни он не сумел. С меня он однажды писал пророка Иезекииля, зрящего воскресение мертвых. Николай Нюберг, сын С. Н. Нюберг, ныне известный физик, один из крупнейших в СССР специалистов по теории света; Мария Вахтерова, впоследствии переводчица с французского языка; у них была большая квартира и устраивались любительские спектакли, в которых я не участвовал, т.к. был очень застенчив, но в подготовке и обсуждениях принимал участие; ее брат Костя, ныне известный артист, всегда был с нами; Таня Никольская – мы часто собирались у нее и рассказывали по очереди сказки, выдуманные нами самими; лучше всего были ее сказки, а потом мои; Ольга Лепешинская, дочь известного соратника В. И. Ленина. Еще до гимназии, а затем в младших классах, я очень дружил с Борей Бирюковым, сыном известного толстовца и автора обширной биографии Л. Н. Толстого. Андрей Колмогоров был младше меня на три класса, тем не менее, беседы с ним на самые различные темы были весьма поучительны. Еще Димитруся Ромашев, он фактически не учился у нас в гимназии, а сдавал экзамены экстерном (ныне известный биолог), он часто бывал у Вахтеровых. Назову еще Лялю Рейн, дочь профессора Рейна, хирурга, главного врача второй Градской больницы и декана медицинского факультета. Она училась у нас до 4-го класса включительно. В нее я, с промежутками, был влюблен, начиная со 2-го класса и продолжал быть влюблен и по окончании гимназии. Как я уже писал, в гимназии я мало имел представления о языкознании. Поэтому по окончании я поступил на историческое отделение Историко-филологического факультета Московского университета – это было в 1918 году.
ВОСПОМИНАНИЯ О ПРОГИМНАЗИИ Е. А. РЕПМАН Как начать, ведь это было так давно, и в то же время недавно. Вначале здание на Кудринской, затем на Никитском, ныне Суворовском бульваре – оба здания сохранились, но теперь там квартиры, и вряд ли жильцы знают, что в предреволюционные годы в них помещалась одна из передовых школ того времени.
Обучение было совместное – а в Москве это было редко. Я помню год, когда во 2-3 классах был день в неделю, что мы могли выбирать себе урок, т.е. пойти в пятый класс на урок математики или в первый на русский язык. Евгения Альбертовна Репман – начальница прогимназии, женщина среднего роста, всегда хорошо одетая, с приятным, я бы сказала, красивым лицом, отличалась изумительной выдержкой, тактом и большим пониманием ребят. За все свое пребывание, семь долгих лет, я не слышала не только к себе, но и к другим, ни одергивания, ни резкого слова. Преподавание велось не узко по книжке, при наличии педагогов, не только преданных своему делу, но и широкообразованных, как: Вера Федоровна Федорова – русский язык, Нюберг Софья Николаевна – латынь, Строганова Надежда Александровна – французский язык, Глаголев Николай Александрович – математика, Ордынский Павел Павлович – география. Все это дало возможность многим учениками получить аттестат зрелости, а по окончании высших учебных заведений работать научными работниками и профессорами. Получить аттестат было трудно, ведь программа приравнивалась к мужским гимназиям и, кроме того, это была частная гимназия, в которой все экзамены в 4, 6 и 8 классах мы должны были держать в присутствии представителя от министерства. Мы очень нервничали, но моему классу в 1918 году (наш восьмой класс кончал в этом году) повезло, так как вместо экзаменов нам предложили выбрать какую-нибудь тему и сделать доклад. На этом докладе присутствовали и родственники учащихся, а по предметам была поставлена годовая отметка. Однажды, это было весной 1918 г., двоих от восьмого класса – Петю Кузнецова и меня, вызвали на совещание учителей по каким-то вопросам, и между прочим, ученики, присутствующие на совещании, должны были отметить на розданных им списках, кого из учителей они хотели бы видеть в числе преподавателей в будущем году. Не знаю, как это случилось, что «галка» против фамилии Евгении Альбертовны получилась очень тонкой. После окончания собрания она начала смеяться, говорила, что кто-то не хотел поставить «галку», а потом передумал, и мне казалось, что в этом виновата я. Л. Новицкая 6. X. 1968 г.
Основательницей школы была Евгения Альбертовна Репман, старшая дочь Альберта Христиановича Репмана, старого московского врача. По рассказам родных и знакомых, она молодой, очень красивой девушкой отличалась серьезностью, граничащей со строгостью, живой любознательностью и сильным характером. Училась на Коллективных Уроках, из которых потом образовались Высшие Женские Курсы Герье. Там она познакомилась с Верой Федоровной Федоровой, с которой они оказались единомышленниками в вопросах обучения и воспитания. Вера Федоровна была помощницей Евгении Альбертовны, ее правой рукой, и оставалась любящим, преданным ей другом до конца жизни.
У Веры Федоровны были большие природные дарования, великолепная память. Преподавала ли она, занималась ли школьным хозяйством, всякая работа была выполнена ею основательно и очень хорошо. Она не была красива, гладко причесывалась, очень просто одевалась. На лице ее были следы от перенесенной в детстве оспы. Ее голос, манера говорить были резче, грубее, чем у Евгении Альбертовны, но объясняла ли она урок, отстаивала ли в разговоре свою точку зрения, столько на ее лице было воодушевления, что все это заставляло забывать о ее некрасивости. Евгения Альбертовна выросла в большой, культурной семье, у Веры Федоровны родных не было, кроме брата. Возможно что она рано осиротела, история их семьи до нас не дошла. У Евгении Альбертовны был большой интерес ко всякой отрасли знания, к достижениям научной мысли. Естественной историей, физикой, биологией увлекались они вместе. Еще в молодости у Евгении Альбертовны явилась идея открыть свою школу. Когда молодежь, бывавшая в доме ее родителей, спрашивала в шутку ее – «О чем она задумывается?» - она отвечала – «Этого я никому не скажу, когда исполнится то, что я задумала, вы об этом узнаете». В 1904 году мечта Евгении Альбертовны начала осуществляться. В маленьком доме в тихом Кречетниковском переулке, который выходил на Новинский бульвар, открылась школа Репман. К этому времени Евгения Альбертовна и Вера Федоровна поселились вместе. Жили вдвоем в квартире, большую часть которой отдали под школу. Сперва в школу поступила одна ученица. Евгения Альбертовна преподавала ей арифметику, Вера Федоровна – русский язык. Девочка спрашивала: «Будут ли учиться другие дети? Когда они придут?» Своих товарищей ей пришлось ждать несколько месяцев. Потом стали приходить и другие дети. К осени 1906 года учеников было уже 15-20 человек. Хозяйственной частью заведовала Вера Федоровна. Новому ученику давался номер, приблизительно соответствующий порядку поступления в школу, он должен был знать свой номер. Эти номера были приклеены на вешалке в передней. Пальто надо было вешать на гвоздь со своим номером. Вера Федоровна требовала, чтобы чисто вытирали ноги, чтоб у каждого ученика был свой мешок для галош. Из рук Веры Федоровны ученики получали тетради, перья, карандаши, на карандашах и ручках проставляли свой номер. Ручки были тогда в ходу деревянные, трехгранные. Вера Федоровна учила, как надо держать ручку, как складывать пальцы, чтоб удобнее было писать. Сперва нас, учеников, усаживали в небольшой, уютной, с цветами на окнах, комнате, кругом большого, высокого стола. В. Ф. следила, чтобы сидели прямо, не допускала, чтобы перья скрипели. «Если перо скрипит, это значит, оно жалуется. Ты его неправильно держишь, кривишь». Тетради надо было надписывать – «Как тебя зовут?» - спрашивала В .Ф. – «Шура». – «Пиши, тетрадь для чистописания Шуры». Многие, впервые попавшие в школу, считали, что написать на своей тетради «Шура» будет хорошо и достаточно. «Это тебя зовут – Шура. Это у тебя на лбу только и можно написать – «Шура», на тетради надо писать – чья, она, кого она – тетрадь Шуры». В. Ф. не допускала неправильности в употреблении падежей, неточности, неясности речи. Обращала внимание на происхождение слов. К русскому языку относилась с большой любовью. Не терпели, когда дети, подражая взрослым, употребляли иностранные слова, не понимая как следует их значения. Объясняла, почему такое слово не нужно употреблять, а иногда и высмеивала при этом. В школу поступали ученики совсем маленькие, по годам еще дошкольники, поступали и постарше, проходившие программу приготовительного и первых классов дома. Е. А. и В. Ф. говорили, что у них не детский сад, а школа, они внушали и самым маленьким, что они школьники, что они должны подчиняться требованиям школы. Учеников прибавлялось, они бегали в зале на переменах, самой большой комнате в доме, где на двух окнах с низкими подоконниками стояли аквариум и террариум. На их углах были поставлены маленькие горшочки с цветами – это были зеленые вьющиеся растения. Хотя это была самая большая комната в квартире, но зал был не велик. Дети поднимали возню, которая легко переходила в драку. Иногда приходили к Е. А. с жалобами друг на друга. – «Скажите ему, чтобы не дрался». Евгения Альбертовна спокойно выслушивала и говорила – «Так поди и скажи ему это сам» - расстроенный малыш, сквозь слезы смотрел на нее и не знал, что ему делать. Кулаком защититься он не мог, потому что был побежден, а языком защищаться и вовсе не умел, а от сильной Евгении Альбертовны помощи не было, кроме этого неизменного ответа и скоро все поняли, что жаловаться бесполезно. Но Е. А. и В. Ф. постоянно находились в толпе детей и драться при них не смели. Евгения Альбертовна преподавала арифметику, Вера Федоровна русский язык и грамматику. Кроме того обе они преподавали естественную историю. Е. А. – физическую географию, ставила с учениками опыты по начальной физике, сюда входили сведения по минералогии и геологии, всего что касалось мертвой природы – это называлось – «мироведение». Уроки В. Ф. назывались уроками естествознания. Сюда входили: ботаника, зоология, отчасти анатомия. Но что бы они не преподавали, прежде всего, они стремились заставить учеников самостоятельно мыслить. В преподавании арифметики и грамматики, обе ставили на первое место логику. Е. А. следила прежде всего, чтобы ход задачи был правильный, чтоб ученики умели объяснить ее решение. Евгения Альбертовна была убежденной сторонницей совместного воспитания. Школ, где учились вместе мальчики и девочки, было тогда мало, и добиться разрешения открыть такую школу было очень трудно. Хлопотала об этом она одна. Но никакие трудности не остановили ее, она неуклонно шла к своей цели, и когда, наконец, она добилась разрешения открыть свою школу, в ее черных кудрях появились серебряные пряди. Чтобы открыть школу, прежде всего, нужно было свидетельство об образовании, а у Евгении Альбертовны его не было – она прошла курс гимназии дома, а высшее образование получила на коллективных уроках, дающих большие знания, но не дающих диплома Высшего Учебного Заведения. Окончившие их никакими правами не пользовались. Евгения Альбертовна училась по свойственной ей любознательности, а не ради диплома, а теперь он ей понадобился. Хотя ее знания по естественным наукам были не меньше университетского курса, ей пришлось держать экзамен при округе за гимназический курс. Ученикам своей школы она старалась внушить, что все они одинаковые члены школьного коллектива, дети школы, дети одной школьной семьи, как мальчики, так и девочки. Спокойно и просто говорила: «Почему, если наше тело по-разному устроено, мы не можем вместе учиться, а в жизни вместе работать?» Но жизнь Е. А. и В. Ф. была непрестанной борьбой. Они боролись за дисциплину, они боролись с детским эгоизмом, с эгоцентризмом, с заносчивостью, склонностью к зазнайству или чрезмерной застенчивостью. Мне рассказывали, что Евгения Альбертовна сама была застенчива и когда ей предстояло проводить первый урок, она от волнения потеряла голос. Но она умела держать себя в руках, умела заставить себя слушать и слушаться – так же как и Вера Федоровна. Евгения Альбертовна была хорошая воспитательница, Вера Федоровна была очень талантливая преподавательница, ее объяснения были всегда просты, ясны, понятны. Рассказчица она была удивительная, что бы она не преподавала, ее уроки всегда были интересны. В течение года она вела беседы о предметах, с которыми постоянно приходилось иметь дело. Дети должны были знать, откуда берется резина, мыло, губки, стекло, бумага. Эти беседы она называла – «предметными уроками». Однажды, придя в школу, мы увидели, что на месте большого, высокого стола стоят две четырехместные парты, новенькие, светло-желтые, только что покрытые лаком. Скамеек у парт не было. Вместо скамеек стояли низенькие детские, плетенные креслица, беленькие, совсем новые. На стене, прикрепленная кнопками, висела большая, черная клеенка. С этих пор Е. А. и В. Ф. стали писать на ней мелом, объясняя урок. У нас теперь будет свой класс с партами, с классной доской. Ученики постарше теперь занимались в соседней комнате за большим столом. Иногда его выдвигали в зал, и по-прежнему мы все садились вокруг него. У нас прибавились уроки ручного труда. Сперва мы называли их просто клейкой. Клеили бумажные цепи для елки, коробочки и другие елочные украшения, и вдруг неожиданно нам дали большие листы толстого картона, и мы стали клеить папки. Можно было пользоваться большими острыми ножами с толстой деревянной ручкой. Но и с этим инструментом в руках, резать толстый картон было не легко. Клей, кисти, новый хороший материал, - все было нам предоставлено. Мы видели, какими хорошими, аккуратными выходили новые папки из рук наших преподавателей, папка нужная, хорошая вещь, мы тоже можем склеить такую. Однако чтобы наши папки вышли хорошими, не покоробились, чтобы бумага, которой они оклеивались, лежала бы гладко, ровно, до этого было ещё далеко. Нас учили делать картонный переплет к книгам, показывали как книги переплетают. Мы поняли как это делают. Теперь можно будет переплести свои любимые потрепанные детские книжки, это нужно, это можно сделать, это в наших руках, и мысль заработала в этом направлении. Новыми были и уроки рисования. Учила рисовать Евгения Андреевна Бюксенмейстер, художница, окончившая Строгановское Училище. Она была небольшого роста, с подстриженными черными кудрями. Ходила в темном шерстяном платье, единственным украшением ее костюма был перекинутый через плечо шарф с пестрой, цветной каймой. «Ты никогда не была в комнате Евгении Андреевны?» - сказала мне раз Евгения Альбертовна – «Пойди к ней. Ее комнату стоит посмотреть!» Но прошло несколько лет, прежде чем мне пришлось переступить порог этой комнаты, но как только я вошла, почувствовала во всем присутствие красоты. Почувствовала раньше, чем успела рассмотреть множество небольших картин, которыми были украшены стены. С каким вкусом они были подобраны, как подходили к обстановке, к освещению! У Евгении Андреевны был спокойный, милый характер, но дисциплина на ее уроках страдала. Конечно кто хотел рисовать мог многому научиться у нее, но таких было меньшинство. Большинство чувствовало только передышку после умственного напряжения. Чувствовали, что вышли хоть на короткое время из-под строгого контроля. Рисование, разве это что-нибудь серьезное? Это забава, пустяки. Сразу начинался шум, смех, болтовня, подтрунивание друг над другом. Издевались над теми, кто всерьез занимался «художествами» - «Художник от слова – худо», «Чудо XX века», «Надо написать под твоим рисунком – се лев, а не собака». Напиши – «Не примите цветок за верблюда». Евгения Альбертовна и Вера Федоровна прекрасно знали, что происходит на уроках рисования, и говорили между собой – «Ничего, пусть дети немного отдохнут от нас». Одни действительно только отдыхали, другие начинали баловаться. Евгения Андреевна относилась к этому с невозмутимым спокойствием. Если кто-нибудь уж очень возвышал голос, на пороге появлялась Вера Федоровна и говорила: «Прошу вас замолчать, в соседнем классе идет урок». И тогда моментально наступала тишина, конечно не на долго. Ничего такого у себя на уроке Евгения Альбертовна не допускала, «Перестань насмешничать», «Не желаешь работать – не мешай другим. Выйди сию минуту из класса» говорила она тем, кто особенно «хулиганил». В начале урока Евгения Андреевна ставила посередине стола предмет, который надо было нарисовать. Иногда это была ваза, иногда чучело птицы или деревянная чашка, расписанная яркими красками. Показывала нам как наметить точками верх и низ, правую и левую сторону, как соединять точки линиями, обводить контуры, стирать резинкой линии, неудачные штрихи, пока на бумаге не получится похожее изображение. Учила как класть тени, чтобы изображение казалось рельефным. Рисунки раскрашивали акварельными красками. Евгения Андреевна показывала нам как можно рисовать сразу красками, только мазками кисти без карандаша, но не у всех это получалось. В это же время в корридоре школы появилась вдруг деревянная бочка с серой глиной, на которую мы сперва не обратили внимания, но она была для нас. Евгения Андреевна стала заниматься с нами лепкой. Она надевала на время урока халат с рукавами, и нам пришлось завести себе фартуки, напоминавшие халат. После урока глину надо было аккуратно складывать на место. Удачные работы из глины ставились напоказ на полку. Недели две на полке жили глиняные голуби, кошки, собаки, лошади, потом они отправлялись в бочку, размокали в воде, таяли, сливаясь с общей массой глины. Некоторые из учеников Евгении Андреевны были очень способные, талантливые. Были такие, которые с ранних лет видели дома хорошие картины, красивую обстановку. Родители их имели возможность ездить с ними по живописным местам, показать им южную природу, горы, море. Их родственники или кто-нибудь из знакомых говорил им: «Посмотри как красиво!» Были дети, которые чувствовали красоту природы, ее величие, но не любили об этом говорить – «Вот еще, лезут ко мне с какой-то красотой». Но зрительное впечатление очень много для них значило. Нарисовать то, на что я смотрю, чтобы эта чашка была похожа, чтобы она была такая, совсем такая, как настоящая – у многих было или появилось это желание. Те, кому удавалось точное, верное изображение чашки, приобретали в глазах других детей какое-то новое значение – «Ах, вот что он может сделать». Они признавали его превосходство. На уроках естествознания Вера Федоровна показывала под микроскопом клеточную ткань растений. Заставляла зарисовывать в отдельную тетрадь то, что ученики видели. Те, кто увлекались естественными науками, старались рисовать хорошо, и те, кому никакого дела не было до красоты, стали соображать, что рисование нужный и полезный урок. Научились, насколько могли, рисовать таблицы мер и весов, приборы, геометрические фигуры от руки. Зарисовывали опыты по физике, которые показывала на уроках Евгения Альбертовна. Уроки рисования и ручной труд привели к тому, что научились пользоваться линейкой, циркулем, сантиметром. Позднее легко научились чертить тушью. Скоро клейку заменило столярничество. Появился новый учитель Теодор Теофилович Шацкий. Помню как мы его первый раз увидели. Он стоял в зале в коричневом костюме. Бросились в глаза его волнистые белокурые волосы. Был он тихий, молчаливый, когда говорил – заикался, но всегда был готов придти нам на помощь, если дело не ладилось. Может быть на его уроках баловались бы так же, как на рисовании, если бы не был так увлекателен ручной труд, который он преподавал. Где там баловаться, если можно распиливать лобзиком тоненькую дощечку? Не только ее можно распиливать лобзиком по прямой линии, но можно выпиливать кружки. Узоры. Можно сделать маленькую полочку, прикрепить к дощечке ножку с завитушками. Развести для этого столярный клей в жестянке. Можно это все, можно. Не сразу лобзик стал нас слушаться. Нужно было вставлять в него тонкие металлические пилки, чтоб они держались, не выскакивали, не натягивать их туго, чтобы не сломать. С ними случались частые аварии. Нужно было идти к учителю просить новую пилку. Много их было переломано. Доставалось и рукам, бывали не раз и на них окровавленные пальцы. Но выпиливать научились. Из тонкой доски выпилили и склеили дом с крышей, с двумя окнами, с дверью, которая отворялась и затворялась. Выпилили две четырехместные парты, поставили их в домик, к стене приклеили кусок черной клеенки, под клеенкой прикрепили деревяшку с углублением в виде желоба, на нее положили кусочек мела, у двери снаружи домика прикрепили небольшую дощечку. На ней написали «школа». Позднее, когда учеников прибавилось, школа Репман перешла в большее, лучшее помещение, там был при ней столярный класс с несколькими верстаками. Были большие пилы с одной и двумя ручками, были рубанки и фуганки. В столярном классе обрабатывали большие толстые доски. Под руководством Теодора Теофиловича Шацкого делали столики, полки, скамейки, кто что хотел. Когда работа над этими вещами была закончена, не без гордости несли мы их домой. Уроки столярного дела любили все. Сперва Евгения Альбертовна и Вера Федоровна не задавали на дом уроков вовсе. Потом стали задавать. Тогда без учебников нельзя было обойтись. Учениками пришлось покупать одинаковые учебники. Задавали мало. Нужно было переписывать упражнения, вставлять пропущенные буквы слова. Иногда переписывать коротенькие басни. Нужно было решать задачи или примеры. Все это было легкое, простое. Но и Евгения Альбертовна, и Вера Федоровна очень пробирали, если дети вовсе забывали, что им было что-то задано. Пробирали за небрежность, за работу, сделанную наспех, лишь бы отделаться. – «Возмутительное отношение к делу» говорили они тогда. Нежный румянец на щеках Евгении Альбертовны становился тогда ярким. Вера Федоровна всегда могла накричать. На ког не действовали красноречивые слова о долге, производила впечатление горячность, с которой их произносила Вера Федоровна. Но обе учительницы старались не о том, чтобы ученики вызубривали уроки, а о том, что бы они могли понять, освоить то, что учили. С Верой Федоровной учили наизусть стихи, но она прежде подвергала их такому подробному разбору, синтаксическому и этимологическому, что запомнить их ничего не стоило. Учила при чтении делать логические ударения, и, когда хорошо декламировали стихи, лицо ее сияло улыбкой. Младшие школьники тянулись к старшим, а старшим было играть с ними скучно. Но Евгения Альбертовна сумела настоять на том, чтобы на переменах играли все вместе. Играли в колокол, в жгуты, в лишнего человека, и те, которые неохотно вступали сперва в общий круг, втягивались в игру. Рослые и сильные, малыши, слабые или болезненные, никто не должен был оставаться в стороне. Весною и осенью играли на церковном дворе, и на Новинском бульваре. Евгения Альбертовна наблюдала, чтобы все подчинялись правилам игры и никто никого не обижал. Бегать любили почти все. Осенью, когда аллеи Новинского бульвара пустели, бежали по ним до площадки с беседкой, в которой по воскресенья играл оркестр. Она стояла пустая в другие дни. На площадке играли в разные подвижные игры. Среди учеников были дети, которые кроме некоторых районов Москвы, нигде, никогда и не бывали. Они вовсе не представляли себе, что в жизни может быть большая радость, чем бегать по Московским дворам и дворикам. Были и такие, что летом ездили на Подмосковные дачи. Весной Евгения Альбертовна и Вера Федоровна ездили с учениками за город. Обращалось внимание детей на растения, на породы деревьев, на почву. Вера Федоровна старалась исправить некоторые наивные понятия детей, рассказывала о сельском хозяйстве. Недалеко от школы находился музей наглядных пособий, Вера Федоровна приносила оттуда колосья ржи, ячменя, пшеницы, учила их различать, рассказывала, как пекут хлеб. Евгения Альбертовна на своих уроках – «мироведения» - рассказывала, как добывается соль, откуда берется мел, керосин, каменный уголь. Рассказывала, что в пластах каменного угля находят отпечатки древовидных папоротников, находят окаменелости в виде раковин моллюсков на берегах рек. Это указывает на то, что что в тех местах, где мы гуляли во время экскурсий, было когда-то дно моря. Гуляя по берегу Москвы-реки, мы собирали камни, научились различать кремень, гранит, кварц, полевой шпат, известняк. Вера Федоровна рассказывала о чайных плантациях, о производстве сахара из сахарной свеклы. Рассказывала о заводах, как выделывается бумага, как обрабатывается кожа, как делается глиняная и стеклянная посуда, откуда берется стекло. В конце года в зале вешались большие картины из музея наглядных пособий, изображавшие различные производства. По ним Вера Федоровна заставляла отвечать «предметные уроки», выясняла, что из ее рассказов ученики усвоили, запомнили. Делала проверку им и себе. Обе учительницы старались заинтересовать учеников и успевали в этом. Временами стиралась грань между учителями и учениками. Все работали вместе. Некоторые ученические работы, такие как коллекция камней, годились бы, пожалуй, для музея наглядных пособий. К детям, у которых в семье было трудное материальное положение, Евгения Альбертовна относилась с особенной заботой, давала им возможность ходить в театр и, видя зависть у других, говорила: «А ты посмотришь эту пьесу в другой раз». Из загородных прогулок возвращались в приподнятом настроении, иногда пели в вагоне. Евгения Альбертовна старалась, чтобы детская радость не выражалась какими-то дикими криками или визгом. Приглашала талантливых музыкантов – учителей пения. Для некоторых учеников школы Репман театр, музыка стали потом главным интересом в жизни. Но программу гимназий ученикам школы надо было проходить. Надо было латинский язык и математику учить в объеме мужских гимназий, чтобы в будущем получить аттестат зрелости. Но прав выдавать какое-нибудь свидетельство об окончании, хотя бы четырех классов у школы Репман не было. Из-за этого многие ученики перешли в другие учебные заведения. И всегда вспоминали с теплом маленькую, своеобразную школу, в стенах которой прошли их детские годы. Учась в других учебных заведениях, приходили навещать школу и своих первых учительниц. В 1910 году Евгении Альбертовне разрешили после длительных и трудных хлопот в министерстве открыть прогимназию, и школа была постепенно преобразована в прогимназию Е. А. Репман. Евгения Альбертовна была ее начальницей. Она и Вера Федоровна преподавали в младших классах. В старшие классы пригласили других учителей, которые проходили с ними программу мужских гимназий. Этим ученикам надо было держать экзамены с представителями от округа по окончании четырех и шести классов. В 1913 г. весной девять человек выдержали экзамены. Четыре ученицы за шесть классов по программе мужских гимназий. Пять человек – за четыре класса, из них три ученика и две ученицы. В 1915 г. Евгения Альбертовна объявила ученикам радостную весть: ей разрешено открыть восьмиклассную гимназию. В ней было два выпуска, 1917 г. и 1918 г. Осенью в 1918 г. гимназия была преобразована в единую трудовую школу первой и второй ступени.
На уроках «мироведения», куда входила начальная география, Евгения Альбертовна заставляла лепить из глины горные кряжи, холмы и овраги. Увлекшись этой работой, мы захотели слепить из глины Кавказский хребет. Евгения Альбертовна разъяснила нам, что самая высокая гора Кавказа – Эльбрус – пять с половиной верст вышиной, а вся горная кавказская цепь 1100 верст в длину. Если лепить Кавказский хребет таким маленьким, чтобы он мог поместиться на столе, тогда высота Эльбруса будет ничтожна по отношению к длине Кавказского хребта. Тут мы получили первое понятие о масштабе. Мы не сразу вполне уяснили себе объяснения Евгении Альбертовны, однако нам пришлось с некоторым разочарованием внутренне согласиться, что Кавказ слишком велик и не поместится на столе, даже очень уменьшенный. Решили лепит просто горную цепь без названия. Получилось хорошо. В школе в Кречетниковском переулке и позднее в прогимназии на Никитском бульваре пение преподавала Елена Георгиевна Конос, хрупкая, тоненькая блондинка. При поступлени в школу детей она пробовала детские голоса и разделила учеников по слуху на две группы. В первой были ученики с хорошим слухом, способные к музыке. Очень живая, подвижная, Елена Георгиевна учила, объясняла, рассказывала, прививала любовь к пению и умела как-то сделать свои уроки интересными и для неспособных учеников. Не жалея своих трудов, занималась она и со второй группой, пока у нее не получился общий неплохой детский хор. Ее уроки вспоминали мы с удовольствием.
Аксолотли Некоторые ученики проводили перемены в зале около аквариума и террариума. На первых порах впечатление от того и другого было огромное и, пожалуй, даже заслоняло собой все остальные школьные впечатления. Нам приходилось видеть весной головастиков в лужах. Существа, очень похожие на маленьких головастиков, плавали в школьном аквариуме. Но они подрастали на глазах и превращались не в лягушек, а в других земноводных, и жили уже не в воде, а в террариуме, они превращались в аксолотлей (вид саламандры). Аксолотли были отчасти похожи на ящериц, но плотнее их и с большой головой, светло-серого цвета, с темными, иногда черными пятнами. Когда они вырастали, у них оставались жабры, как у рыб. Они были малоподвижны. В террариуме на песке лежали на боку пустые цветочные горшочки, куда аксолотли любили прятать голову. Но иногда они выходили на свет, и у нас была полная возможность осмотреть их со всех сторон через стекло террариума. Они жили в школе долго, несколько лет. Со временем наше увлечение террариумом ослабело. Но мы не пропускали дня, чтобы хоть на минуту, пробегая мимо, не взглянуть на неповоротливых аксолотлей с их тупыми мордочками. Мы привыкли к ним. Они казались нам неизменной принадлежностью школы. Когда и почему перевелись аксолотли, не знаю, но ученики моложе нас их не помнят. На их памяти в школе жили черепахи.
В. Киселёв Передо мной старая фотография. Сорок два года назад это было. Снимок сделан со второго этажа здания, где тогда, осенью 1927 г. (в конце сентября или начале октября) располагалась 26 школа-семилетка Хамовнического отдела народного образования (ХОНО). Эта школа возникла на базе гимназии, созданной еще в царское время замечательными педагогами Верой Федоровной Федоровой и Евгенией Альбертовной Репман, предвосхитившими некоторые особенности советской трудовой школы.
Мы видим задний фасад флигеля и дощатый забор дровяного склада, выходящих на бывший Никитский бульвар, теперь называемый Суворовским. Теперь на этом месте стоит многоэтажный дом работников и исследователей Арктики. На фасаде установлена мемориальная доска в честь Ушакова, коменданта острова Врангеля. За этим большим домом уже 30 лет не видно старого школьного здания и я стал забывать каково оно. Ближе на фотографии двор, здесь в перемены бегали мы, играли в бары, в волейбол, в третий лишний… Теперь не то: учителя, ученики, настоящие и давно кончившие, собрались для последнего прощания с любимым учителем, чудным, всем дорогим человеком. Умерла Вера Федоровна. Еще несколько дней назад, по болезни несколько запоздав к началу учебного года, она вела урок, а мы, ученики седьмой-А группы (тогда мы назывались группами, а не классами) внимательно слушали не только любимого учителя, но и нашего групповода (теперь это классный руководитель). Немного спустя мы услыхали, что Вера Федоровна заболела. Но нам, ребятам, что: пустой урок – это возможность для забав, или, еще лучше, - возможность пораньше уйти домой. Но однажды… Была, кажется, суббота, когда у нас последними были два урока химии, кончавшиеся на один час раньше, чем в обычные дни недели. Еще к концу первого часа занятия мы услышали шум в коридоре. Ребята из других классов почему-то уходили по домам. Оказалось – умерла Вера Федоровна. В нашей маленькой школе в одну смену занимались всего 7-8 групп (классов), поэтому все были на виду, все знали друг друга. Все знали Веру Федоровну. А большинство педагогов работали здесь много лет и сами, за исключением некоторых, уже пожилых, в какой-то мере были ее учениками. Безграничная забота о каждом, неисчерпаемое доброжелательство Веры Федоровны были известны всем, или вернее, неосознанно чувствовались всеми. Поэтому все мы были глубоко задеты, подавлены случившимся и в тот сумрачный осенний вечер разнесли печальную весть по домам. Через день или два были похороны. Я не помню последовательности всех церемоний. Запомнилось прощание в церкви Бориса и Глеба. Такая была (вместе с двумя другими) на Арбатской площади. Она стояла приблизительно на том месте, где теперь транспортный туннель выходит из-под проспекта Калинина. Кажется, потом состоялась гражданская церемония. Её мы и видим на переднем плане снимка. Кто говорит прощальное слово – не помню. Из присутствующих узнаю Владимира Альбертовича Репмана, учителя физики. Это высокий седой человек в темном пальто с барашковым воротником. Он стоит с левой стороны в профиль. Еще узнаю Борю Варфаломеева (Борис Петрович Варфаломеев, инженер-строитель, скончался несколько лет тому назад), окончившего школу в 1929 г., полтора года спустя. Это высокий юноша в светлом пальто и с густой шапкой волос; он стоит лицом сюда, чуть левей гроба. Где-то слева и сзади, среди других ребячьих голов виднеется и моя макушка, как говорили мне тогда по свежему следу. Потом помню момент похорон около церкви на Миусском кладбище. Я тоже бросил горсть земли. Вот и все. Нашу осиротевшую группу принял под свое руководство Владимир Альбертович. Он много приложил усилий, чтобы все мы весной 1928 года благополучно окончили школу. 26 школа ХОНО не долго существовала без Веры Федоровны: в 1929 г. состоялся последний выпуск, а потом школу ликвидировали (раскассировали, как было принято тогда выражаться в подобных случаях). --- Фотография подтверждает (надписи на ней нет) мои слова, что было это осенью: пальто на присутствующих, хризантемы в букетах, деревья, частично утратившие листья. Я хорошо помню, что было много хризантем. После этого на всю жизнь в моей памяти эти цветы были связаны с похоронами. Как мне кажется это было вскоре после 30 сентября, дня именин Веры Федоровны. Следовательно, можно полагать, что фотография относится к первой половине октября 1927 г. В. Киселев 5 декабря 1969 г.
А у меня от этого вечера воспоминаний о школе Е. А. Репман 9 января 1970 г. остались только 2 фотографии. Помню только, как тётя вернулась домой, взволнованная, счастливая, с горящими глазами и стала мне рассказывать о вечере, о том, что пришел её любимый ученик Лёвушка Черепнин и другие, чьи имена я не запомнила. В то время я была так далека от всего этого, а сейчас приходится собирать по крупицам. Откуда у Вас эти воспоминания? Черепнин тоже оставил воспоминания о школе, преподавателях, одноклассниках.
Chronophage написал:
[q]
. Хорошкевич Надежда Николаевна (учительница)
[/q]
Судя по протоколу встречи, она была единственной учительницей гимназии, присутствовавшей на встрече.
Воспоминания Зои Васильевны Киселевой. написал:
[q]
В третьем же приготовительном начинался курс истории. Нам давалось понятие и различных стадиях развития первобытного человека. Юная преподавательница – Надежда Николаевна Хорошкевич дала нам яркое представление о борьбе человека со стихией на заре культуры, о победе над камнем, о подчинении огня человеку, об использовании металлов, о том, как человек зажег первый очаг, к которому из враждебного звериного мира пришла погреться собака и осталась там навсегда, чтобы, по словам Брема, «вывести человека в люди». Рассказы об этом глубоко нас увлекали. Они иллюстрировались посещением соответствующего отдела исторического музея и очень интересными художественными произведениями, в которых описывалась жизнь первобытного человека. Надежда Николаевна Хорошкевич преподавала у нас и в первом классе (современный четвертый) – там проходился краткий курс русской истории. От курганов доисторического времени мы переходили к скифам, к представлению о начале русского государства. Дальше кратко излагалась русская история в хронологической последовательности. В методике преподавания было ценно то, что наряду с кратким фактическим материалом, преподносились сказания, предания, почерпнутые из эпоса и летописей, что было так нужно и важно для детского сознания, еще не успевшего расстаться со сказкой. В результате этого раннего знакомства с русской историей получилось яркое представление о быте наших предков и знание хронологии.
[/q]
Она действительно попала туда совсем юной, окончила гим. Виноградовой и еще училась на ВЖК Герье.
--- Платным поиском не занимаюсь. В личке НЕ консультирую. Задавайте, пож-ста, вопросы в соответствующих темах, вам там ответЯТ.
митоГаплогруппа H1b
