Украинцы в Харбине. Дополнение к теме Русский Харбин : ВГД

В продолжение серии постов, посвященных истории доктора Барченко: https://forum.vgd.ru/post/614/178692/p5466266.htm#pp5466266

6 мая 1956 года в № 98 украинской газеты «Свобода», выходившей в США, была опубликована рецензия на Энциклопедию украиноведения. Автором рецензии был Владимир Викторович Дорошенко (1879–1963), известный украинский литературовед, библиограф и общественный деятель, активно работавший в Научном Обществе имени Шевченко (НТШ).

В своей рецензии на Энциклопедию украиноведения Дорошенко сделал такое замечание: «Барченко Дмитро — красна українська преса подавала, що був це самозванець, який присвоїв собі документи вбитого на війні лікаря, тому мусів утікати з Волині» (Красная (т.е., советская) украинская пресса сообщала, что это был самозванец, который присвоил себе документы убитого на войне врача и поэтому был вынужден бежать с Волыни).

Никаких иных рассуждений о личности Барченко в публикации Дорошенко не было, только эта фраза. Она вызвала ответное письмо Ивана Свита, опубликованное в той же газете «Свобода», в рубрике «Голоса читателей», в № 227, 27 ноября 1956 года:

По поводу рецензии на Энциклопедию украиноведения

В «Свободе» от 24 мая с. г. была напечатана статья Вл. Дорошенко об Энциклопедии украиноведения, которую издает НТШ. В ней уважаемый автор, как обычно, делает немало интересных ремарок и дает советы.

Не пришлось бы писать об этом, если бы не несколько неосторожных строк о моем добром знакомом, ныне уже покойном.

Упоминая Д. Барченко, Вл. Дорошенко допустил высказывания, оскорбляющие память уже покойного врача, который не может выступить в свою защиту и написать опровержение.

Не отрицаю, что в каком-то издании перед Второй мировой войной могла появиться заметка, в которой говорилось, что врач Барченко был «самозванцем», но таких заметок не было ни в «Ділі», ни в «Новім Часі», которые я читал регулярно с 1929 года вплоть до прихода Советов на западноукраинские земли.

Здесь, в Нью-Йорке, ко мне обратилось несколько человек с вопросами о Барченко, вызванными этими инсинуациями в прессе, но я, насколько смог, попытался защитить его доброе имя.

Дмитро Барченко приехал в Маньчжурию где-то в конце 1931 г., сначала к С. А.(?). В Харбине он некоторое время давал уроки профессору Политехнического Института, которого я лично хорошо знал. Барченко был в Украинской Армии во время Освободительной Борьбы и имел немало хороших знакомых среди ее старшин, и был хорошо знаком с одним из видных политических деятелей Галичины и Волыни, где он в свое время жил.

После того, как в Маньчжурии администрация края проверила его документы, Барченко получил разрешение на практику. В то время в Маньчжурии, главным образом, в Харбине, было свыше 200 европейских врачей, окончивших московские, немецкие, французские или другие университеты, и комиссия легко могла установить, где д-р Барченко получил образование.

После приезда к нему жены, Барченко развил широкую практику и включился в украинскую общественную жизнь, когда в 1932 году во время большого наводнения были открыты пункты помощи жертвам наводнения. В 1933 г. он уже принимал самое активное участие в общественной жизни, а также одно время входил в состав редакционной коллегии «Манджурського Вістника» и был редактором альманаха «Далекий Схід», который издавала украинская колония в Харбине.

В 1933 г. он стал во главе Администрации УНДома (Украинского Народного Дома), который японцы передали украинской колонии, и входил в состав «четверки», которая управляла УНКoлонией, и к которой принадлежал также автор письма (т. е., Свит).

В 1934 году японская администрация получила письмо со сведениями обо всех членах «четверки», которое было опубликовано в «Манджурськім Вістникові» 6 января.

В 1934-35 гг. Барченко жил в Суй-Фын-хо, маленьком городке на границе Маньчжурии и Приморья, где имел врачебную практику среди китайцев и занимался изучением китайского языка, которым хорошо владел. Он был достаточно образованным человеком, прекрасным оратором и журналистом.

В июне 1935 года его избрали главой новообразованной центральной организации в Маньчжурии — Украинской Национальной Колонии.

В 1937 г. он выехал в Синьцзин, столицу тогдашнего Маньчжоу-Го, где открыл больницу и получил разрешение на практику от столичных властей.

Его пациентами были почти исключительно китайцы, японцы и считанные европейцы, жившие в городе. Барченко зарекомендовал себя первоклассным врачом, его диагнозы и лечение были всегда очень хороши и успешны, и даже сейчас здесь, в Америке, есть несколько его пациентов.

Он умер в конце войны в Синьцзине.

Мне лично довелось видеть его в последний раз в начале войны в столице, куда я прибыл во время очередной поездки по краю. После этого визита мы вели довольно интенсивную переписку, и он демонстрировал большую осведомленность в проблематике, которая была тогда актуальна для украинцев в Европе.

Пишу это с верой, что Барченко заслуживает доброго слова и доброй памяти.

И. Свит

***

27 грудня (декабря) в № 248 газеты «Свобода», в той же рубрике «Голоса читателей» был опубликован ответ на письмо Ивана Свита, автором которого был некто Сильвестр Миланский:

В «Свободе» 27 ноября с. г., в рубрике «Голоса читателей» было опубликовано письмо господина И. Свита в защиту доктора Дмитра Барченко, которого, как видно из письма, проф. Вол. Дорошенко в своей рецензии на Энциклопедию Украиноведения назвал самозванцем. Статьи проф. Вол. Дорошенко, к сожалению, я не читал и не знаю, что в ней еще было написано о докторе Барченко. И. Свит в своем письме упоминает доктора Барченко в связи с годами 1931 и 1932-38, когда Барченко жил в Маньчжурии, где и умер, как отмечает г. И. Свит.

Благодаря одному эпизоду, о котором расскажу ниже, я узнал, что доктор Барченко действительно жил в Киеве, имел там свою клинику и принадлежал к врачам широкого профиля. Умер он в Киеве в 1919 или 1920 году, точно не помню. (За точность дат, которые здесь привожу, не ручаюсь, так как не знал, что спустя 25 лет придется об этом человеке писать.)

Итак, я, будучи директором странствующего театра, ездил по Волыни, каждые две-три недели переезжая в новый город. В 1928 или 1927 году наш театр гостил в Ковеле. Как директор театра, я наладил контакт со староством и магистратом. В старостве я получал разрешение ставить те или иные пьесы, а в магистрате решал вопрос с коммунальным налогом.

В частном порядке, чтобы поддержать театр финансово, я заводил знакомства в среде польской интеллигенции. Однажды на частном приеме польский врач, по фамилии, кажется, Сваршевский, подвел ко мне приличного, лет пятидесяти мужчину и сказал: «Прошу, знакомьтесь, это директор госпиталя доктор Барченко из Киева».

«— Очень приятно, — сказал я, — я тоже из Киева».

Однако с глазу на глаз мне не довелось тогда поговорить с этим доктором, потому что нас все время прерывали.

От знакомых я узнал, что д-р Барченко получил польское гражданство, с 1922 года живет в Ковеле и работает врачом, а три последних года служит директором госпиталя. Во время приема я заметил, что д-р Барченко пользуется среди польской интеллигенции не только симпатиями, но и довольно большим авторитетом.

Я произнес тогда длинный пропагандистский тост, в котором обрисовал незавидное положение украинской общины в Польше. После моей речи присутствующие взорвались аплодисментами, а д-р Барченко подошел ко мне, пожал мне руку и сказал громко: «Благодарю, пан директор!» Потом обратился к присутствующим с такими словами: «Я чрезвычайно горд, что имею честь встретиться в этой милой обстановке с моим земляком, украинским патриотом и деятелем искусства, который, несмотря на все беды и неудобства, продолжает свою творческую работу. Господа, визит украинского театра в наш Ковель я считаю большим событием для всех нас».

После этого снова раздались аплодисменты, а вечером на нашем представлении был полный аншлаг.

В 1930-31 году я случайно прочитал в одной провинциальной газете, что директор ковельского госпиталя и посадник (глава) этого города, д-р Барченко, растратил десять тысяч польских злотых и бежал во Францию.

В 1934 году я встретил в Варшаве заместителя ковельского старосты, который рассказал мне, что в 1930 или в 1931 году в Ковель в поисках работы приехал некий украинский эмигрант. Он зашел пообедать в ресторан и начал расспрашивать, можно ли найти в городе работу. Хозяин ресторана спросил его, откуда он и какая у него профессия. Украинец ответил, что родом с Киевщины, 22 года прожил в самом Киеве, работая фельдшером в клинике, и хотел бы работать по этой специальности и дальше. Хозяин ресторана посоветовал ему пойти в уездный госпиталь и обратиться к директору доктору Барченко, который тоже родом из Киева.

Услышав фамилию Барченко, этот эмигрант сделал большие глаза, а потом заметил: «Немыслимо, чтобы здесь проживал доктор Барченко, ведь я на своих плечах отнес гроб с его телом на кладбище в 1920 году, а перед тем я двадцать два года проработал у него в клинике фельдшером».

Тут в разговор вмешался присутствовавший в ресторане ковельский врач, который набросился на этого фельдшера, заявляя, что он оскорбляет всеми уважаемого директора и т. п. Но в это время кельнер увидел в окне магистратский фаэтон, в котором сидел сам директор госпиталя и посадник города в одном лице. Ну, конечно, показали его этому фельдшеру, который глянул в окно и сразу же узнал, но — не доктора Барченко.

«Этот человек — сказал он, — никакой не доктор, а мой коллега, тоже фельдшер, который работал у Барченко секретарем. Он вместе со мной нес тело Барченко на кладбище. Это он после смерти Барченко присвоил себе его врачебный диплом!»

Известие об этом разоблачении молнией облетело ковельскую элиту, которая во имя собственного престижа решила не начинать судебного процесса и предложила самозванному доктору Барченко — бежать. Позже польские врачи говорили, что фальшивый Барченко был чрезвычайно способным и интеллигентным человеком и работал в Ковеле как опытный врач. Мы все, говорили они, подписали бы ему свидетельство как хорошему доктору.

Возможно, именно этот самозванный Барченко и проживал в Маньчжурии, потому что годы, приведенные в письме, совпадают.

Сильвестр Миланский

Владимир Васильевич Мурский (10.11.1888, Замарстынов — 19.07.1935, Стамбул) — украинский журналист, писатель, педагог, общественный деятель, дипломат. Представитель экзильного (в изгнании) правительства УНР в Турции (1929—1935). Внук автора музыки Государственного Гимна Украины, отца Михаила Вербицкого. Играл важную роль в налаживании связей с украинской диаспорой в Азии, включая Маньчжурию и Харбин.

Родился 10 ноября 1888 года в Замарстынове, в пригороде Львова. Отец Владимира, Василий Тимофеевич Мурский, тяжело болел и умер в молодом возрасте, оставив после себя четверых детей (троих сыновей и дочь), воспитанию которых посвятила себя его жена Антонина Мурская (Савко).

Владимир как старший среди детей первым начал получать образование. В конце XIX века семья переехала в Одессу, где Владимир учился в Ришельевской гимназии, которая на то время была самым престижным государственным средним учебным заведением в городе.

В те годы там учились известные и знаменитые в будущем люди, среди них и деятели украинского освободительного движения, в частности генерал-хорунжий армии УНР Андрей Гулый-Гуленко. Однако в 1905 году Мурские вернулись в Галичину и Владимир был вынужден завершать обучение уже во Львове. Там Владимир Васильевич окончил среднюю школу и получил высшее филологическое образование и специальность народного учителя, окончив философский факультет Львовского университета.

До начала Первой мировой войны он работал учителем. В 1917—18 активно пропагандировал национально-государственную и культурную политику Украинской Центральной Рады, редактируя вместе с Иваном Липой журнал «Украинское слово» в Одессе, а впосследствии возглавляя департамент прессы и пропаганды Украинской Народной Республики. Вошел в состав Одесского Украинского руководящего комитета — общественной организации, которая представляла украинское движение в городе и была признана Временным правительством и Украинской Центральной Радой.

В мае 1917 года В. Мурского избирают писарем совета Украинского учительского общества, позже в этом же году — писарем общественной организации «Комитет помощи выселенцам Галичины, Буковины и Венгрии».

В начале марта 1918 года, когда Одесса была освобождена от большевиков, Мурскому было поручено от имени украинской власти Одессы координировать отношения с австро-германским военным командованием.

10 июля 1919 года женился на Софии Вольской, дочери Стефана Вольского и Франциски Стефании из дома Лехно-Васютинских. Свидетелями на свадьбе были Виктор Писнячевский и выдающийся украинский монархист Вячеслав Липинский.

В 1920—1921 годах вместе с В. Писнячевским, И. Кедриным, А. Хомиком редактировал журнал «Воля» (последние 3 номера — «Воля Украины»), в котором напечатала свои первые литературные произведения Оксана Драгоманова, двоюродная сестра Леси Украинки.

В 1921 году Владимир Мурский вместе со своей женой, переводчиком, Софией Мурской жили в Вене, где Мурского назначили прессовым референтом посольства УНР. София в 1918—1921 годах работала в аппарате Министерства иностранных дел УНР.

В феврале 1922 года Владимира Мурского назначили исполняющим обязанности директора Департамента прессы и информации Министерства прессы и пропаганды УНР.

В. Мурский, пребывая на должности представителя экзильного правительства УНР в Стамбуле (1929–1935), активно взаимодействовал с японскими спецслужбами и военными атташе (в частности, Ямурой и Канда).

Он готовил аналитические материалы для японцев касательно ситуации в Маньчжурии, в частности, обсуждая возможность создания украинского государства («Зеленой Украины»). Мурский способствовал налаживанию контактов между украинскими деятелями на Дальнем Востоке (в частности Иваном Свитом в Харбине) и центром УНР в Европе. Он помогал информационно и организационно, способствуя изданию украиноязычной прессы в Маньчжурии, например, «Маньджурского Вестника» (1932).

Через связи Мурского в Стамбуле проходила информация о деятельности украинских общин в Харбине, которые создавали общества (например, «Прометей») и поддерживали связи с правительством УНР.

В 1935 году умер в Стамбуле, как считалось, вследствие рака, но современные исследователи связывают его смерть с рядом загадочных смертей деятелей УНР в Стамбуле, которые, возможно, были отравлены агентами ГПУ.