слобода Борисовка

Таблица показывает, что в Борисовской вотчине коэффициент естественного прироста сильно варьирует. Так, в аминистративном центре вотчины – слободе Борисовке – его величина достигала в среднем 20,8%, в приселке Становском – 18,4, в слободке Березовке – 15,5, в деревне Орловке – 24,6, в селе Стригунах – 22,3, в слободке Ивановке – 28,0, в слободке Красном Кутке – 19,8, в слободке Николаевке – 25,0, в Гастено-Безсоновских хуторах – 21,7. Именно эти селения, в первую очередь Борисовка, обеспечили относительно высокий прирост населения по вотчине в целом. С другой стороны, в трех населенных пунктах (деревня Видилина, Зайцевские хутора, слободка Поразик) смертность населения превышала его рождаемость, то есть имел место отрицательный естественный прирост. В остальных селениях естественный прирост был хотя и положительным, но слабым (в пределах от 1,3 до 7,3%). Особняком стоит село Серетино, где он достиг 10%.


[ Изображение на стороннем сайте: e90745bbc27f.png ]


Низкий и отрицательный естественный прирост населения во всех случаях был обусловлен как повышенной смертностью, так и пониженной рождаемостью, что свидетельствует о высокой младенческой, детской и отчасти подростковой смертности. Во всех таких селениях уровень смертности был выше, а уровень рождаемости ниже средних показателей, причем чаще всего значительно (см. строку «Всего»). Например, в Зайцевских хуторах умерло 39,7% ревизского (т.е. зафиксированного в ревизских сказках VIII ревизии) населения, против 30,2% по вотчине в целом, а родилось 32,4%, или почти в полтора раза меньше среднего показателя по всей вотчине. И наоборот, в имениях с относительно высоким естественным приростом ревизская смертность была ниже, а ревизская рождаемость выше средних значений этих показателей. Исключением были Гастено-Безсоновские хутора, где смертность была несколько выше, чем в среднем по вотчине, и приселок Становской, а также слободка Красный Куток, где она почти равнялась среднему значению данного показателя. Зато в этих трех селениях рождаемость была достаточно высокой, что может свидетельствовать о сравнительно низкой детской (в широком значении этого слова) смертности. Итак, крепостническая эксплуатация не могла быть главным регулятором демографических процессов в Борисовской вотчине Шереметевых в изучаемый период. На это указывает большая амплитуда колебаний естественного прироста населения во входивших в ее состав населенных пунктах, хотя они находились практически в одинаковых условиях. Согласно подлинным описаниям дворянских имений 1858 г., во всех селениях Борисовской вотчины оброк составлял 4 руб. 4 коп. серебром с мужской души.

Очевидно, определяющую роль играл какой-то другой фактор, приводивший к повышенной смертности населения в ряде помещичьих и соседних с ними государственных сел и деревень. На это указывает также анализ демографических показателей в других населенных пунктах Грайворонского уезда. Вот некоторые наблюдения. Неподалеку от Борисовки находилось крупное село Стригуны, где естественный прирост населения превышал его среднее значение по вотчине в целом (17,2%). В соседних селениях государственных крестьян этот показатель был еще выше или немного ниже: в селе Мощеном – 34,6%, в селе Глинском – 36,4%, в селе Кустовом – 15,5%. Следовательно, на данной локальной территории каких-либо аномалий в воспроизводстве населения не наблюдалось. А вот слободы Ивановская и Лисица (в дальнейшем они сольются в один населенный пункт) с низким естественным приростом населения (1,3 и 2%) находились вдали от Борисовки, но вблизи населенного государственными крестьянами города (с 1838 г.) Грайворона, где аналогичный показатель едва превысил 7%. В непосредственной близости от Грайворона, а также Ивановской и Лисицы находились селения, где демографическая ситуация была далекой от благополучия. Коэффициент естественного прироста населения составлял: в деревне Доброй – минус 12,1%, в селе Никитском – плюс 2,4%, в селе Покровском – плюс 7,0% (все государственные). В слободе Головчиной помещика Хорвата данный показатель составил плюс 3,3% и в принадлежавшем ему же селе Антоновке – минус 6,3%. Как видим, повышение смертности происходило не повсеместно, а имело очаговый характер и не зависело от сословной принадлежности крестьян, а также от формы и размера их эксплуатации. Подобное могло происходить только в случаях распространений опасных инфекционных болезней с частыми летальными исходами. Попытаемся теперь проверить полученные выводы на более широком материале, касающемся всего Грайворонского уезда. Государственные крестьяне проживали в 55 селениях, помещичьи – в 64-х, причем в некоторых из них совместно, так как земли помещиков и государственных крестьян располагались чересполосно. В изучаемый период коэффициент естественного прироста составлял у государственных крестьян 14,2%, у помещичьих – 13,7%.

Как свидетельствуют данные таблицы 2, в уезде, подобно Борисовской вотчине Шереметевых, демографические показатели в различных селениях были далеко не одинаковыми (даже если они принадлежали одним и тем же помещикам). В 25 населенных пунктах естественный прирост был ниже среднего показателя, то есть менее 13%. У 8,6% населения он был отрицательным (минус 8,2%). Для этой категории были характерны высокий коэффициент ревизской смертности и низкий коэффициент рождаемости – 38,9 и 30,7% соответственно, который указывает на повышенную смертность как взрослого, так и молодого (включая детей) поколений. Всего в сводной группе селений с пониженным естественным приростом населения насчитывалось 46,7% помещичьих крестьян. Показатель смертности у них составлял 33%, рождаемости – 36%, то есть 3% естественного прироста. Стоит отметить, что местами естественный прирост крестьянского населения был однотипным вне зависимости от того, к какому сословию или к каким владельцам они принадлежали. К примеру, в селе Лукашевке у крестьян помещика Сычевского он составлял минус 42,4%, у крестьян помещика Толмачева – минус 3,9%, а у крестьян помещика Спасского он был нулевым. Похожая ситуация сложилась в селе Ситном. Здесь рассматриваемый показатель в имении помещика Четверикова достигал минус 62,5%, Апостола-Кегича – минус 11,8%, Шишмарева – минус 3,3%. В деревне Тополи он составил у крестьян помещика Хлопова минус 1,3%, а у государственных крестьян – минус 4,4%, в селе Серетине у государственных крестьян – минус 11,2%, у крестьян помещика Свинцова – плюс 9,7%, а у крестьян графа Шереметева – плюс 10,0%.

Другая часть крепостных (53,3%) проживала в селениях, где коэффициент естественного прироста населения превышал (и порой значительно) его среднее значение по уезду. В этой группе он составлял в среднем 24,4%. Коэффициент ревизской смертности здесь был несколько ниже, а рождаемости – намного выше, чем в предыдущей объединенной группе. Стало быть, размер естественного прироста определялся величиной показателя рождаемости, который, в свою очередь, зависел от уровня детской смертности. Вероятно, в рассматриваемой группе она была относительно низкой. Здесь, как и в группе с отрицательным и низким приростом, фактор владельческой принадлежности крестьян не играл решающей роли. К примеру, в деревне Порубежной положительный естественный прирост у крестьян помещицы Салтыковой-Головкиной составлял 15,1%, а у однодворцев – 40,3%. В деревне Красный Починок у крестьян помещика Чистякова он достиг 22,7%, а у однодворцев – 19,4%. Встречаются также селения с положительным естественным приростом, относящиеся к разным группам. Примером может служить село Покровское, где он достигал у крестьян помещика Тимченко 40%, Яснопольского – 15,5%, Ярыгина – 8,7%, в то время как у государственных крестьян – 7,0%.


[ Изображение на стороннем сайте: 8c6d2808b548.png ]


В некоторых крупных помещичьих имениях, в состав которых входил ряд населенных пунктов, значения демографических показателей в различных селах и деревнях сильно разнились. Показателен в этом отношении пример имения Салтыковой-Головкиной: в деревне Порубежной коэффициент естественного прироста составил 15,1%, в селе Серетине – 18,7%, в деревне Ивенке – 17,2%, а в селе Кустовом – всего 3,4%. В имении помещика Засядко у крестьян слободки Веселовки этот коэффициент достигал 28,8%, села Дунайки – 19,7%, деревни Гадючной – только 10,6%. В селениях очень крупной вотчины Юсуповых демографические показатели, в зависимости от их местоположения, были не просто неодинаковыми, но контрастными. В большой слободе Ракитной естественный прирост местного населения был чуть ли не нулевым, и только благодаря значительному притоку переселенцев из других частей вотчины он повысился на несколько процентных пунктов. Кстати сказать, умершие в семьях этих переселенцев были записаны в ревизские сказки их прежнего места жительства, что повысило здесь коэффициент смертности у оставшегося населения. По соседству с Ракитной находилась слобода Зинаидина, где данный показатель тоже был низким (минус 6,0%), а рядом с ней – оброчная деревня Псковская, Сканская тож (плюс 6,0%). В то же время в расположенных далеко от Ракитной хуторе Бобровском, хуторе Ильковском и слободе Мокрушиной естественный прирост составлял соответственно 10,9, 16,1, 14,8%. Самые же высокие показатели были в слободке Святославке (35,2%) и слободке Отраде (34,4%), но эти селения были основаны недавно и целиком состояли из переселенцев, похоронивших своих домочадцев на прежней родине. Между тем каких-либо существенных различий в степени эксплуатации и обеспеченности землей крестьян разных селений Ракитянской вотчины не существовало. До 30-х гг. барщина в этом имении была легкой. В 1830 г. на душу мужского пола приходилось 1,1 дес. барской запашки и 2,1 дес. надельной пашни. Из имевшихся в имении 2 187 тягол 611 были пешими, то есть работали на барщине без лошадей. На конное тягло полагалось 6 дес. пашни и 3 дес. барской запашки в трех полях, на пешее – в два раза меньше. К 1837 г., благодаря мерам по обеспечению крестьян лошадьми, число пеших тягол сократилось до 32. В результате возросли размеры барской запашки до 1,5 и надела пашни до 2,6 дес. на душу. К 1859 г. аналогичные показатели снизились до 1,2 и 2,2 дес. Перед отменой крепостного права во всех селениях Ракитянской вотчины каждое тягло наделялось шестью десятинами пашни.

Из данных таблицы 2 следует, что существенные различия в уровне естественного прироста населения имелись не только у помещичьих, но и у государственных крестьян. В первой объединенной группе с отрицательным и низким приростом сосредоточилось 48,1% населения, проживавшего в 22 населенных пунктах из 55. Вторая группа селений, где естественный прирост был выше среднего (т.е. более 14%), превосходила по этому показателю первую в 3,4 раза (20,8 против 6,1%). Между тем материальное положение крестьян различных селений если и разнилось, то не настолько, чтобы привести к таким контрастным показателям воспроизводства населения.

Нельзя пройти мимо и того обстоятельства, что в воспроизводстве населения государственной и помещичьей деревни наблюдается гораздо больше общих черт (вплоть до совпадений даже в деталях), чем отличий. В самом деле, доли населения с различным уровнем естественного прироста у них были практически одинаковы: в помещичьих селениях с приростом ниже среднего по уезду показателя насчитывалось 46,7% крестьян, в государственных – 48,1%. Соответственно, в селениях с уровнем естественного прироста выше среднего проживало 53,3% помещичьих и 51,9% государственных крестьян (табл. 2). В первой группе селений коэффициент ревизской смертности составил 33,0% у помещичьих и 32,4% у государственных крестьян, а коэффициент рождаемости – 36,0 и 38,5%. Лишь коэффициенты естественного прироста в этой группе селений различались в большей степени, но все же оставались в обоих случаях низкими (3,0 и 6,1%). Такая близость значений демографических показателей у обеих категорий крестьянства едва ли была случайной. Она может свидетельствовать либо о том, что социальные условия жизни помещичьих и государственных крестьян различались не слишком сильно, либо же не они (условия), а какой-то другой, общий для тех и других, фактор сыграл определяющую роль в понижении прироста численности населения. Слишком многое указывает на то, что таковым мог стать эпидемический фактор.

Повышенная смертность населения локализуется на отдельных территориях вне зависимости от его сословной принадлежности и владельца, поэтому объяснить чем-то иным пространственную избирательность в выборе жертв, кроме как распространением инфекционных болезней, просто не представляется возможным. Действительно, изучаемый период отмечен в России повышенной эпидемичностью: «1848 г. оставил о себе печальную память высокой смертностью, и не от одной только холеры. В этом году в 50 губерниях Европейской России от холеры умерло 668 012 человек, тогда как в одном только православном населении разница между числами умерших в 1847 и 1848 гг. составила к невыгоде последнего 1 023 830 человек. Всего умерло в 1848 г. 2 840 354, родилось 2 518 27812. В Черноземном центре холера унесла 143 053 человек, в том числе в Курской губернии – 31 22413. А.Н. Быканов, изучивший церковные метрики крупного курского прихода, констатирует: «подъем экстремальной смертности в 1838–1848 гг. породили синхронные пандемии – прежде всего холеры, поразившей всё население, а также кори и оспы у детей. Например, в 1848 г. эпидемическая смертность увеличилась до 30%, что превосходило аналогичный показатель наполовину»

Таким образом, существенные и тем более контрастные различия в показателях воспроизводства сельского населения в 30 – 40-х гг. XIX в. могут служить достаточно надежным индикатором воздействия на него в первую очередь естественных, а не социальных причин. Тем не менее информационный потенциал ревизских сказок Грайворонского уезда с точки зрения изучения данной проблемы нельзя признать исчерпанным, и оно может быть продолжено, но уже не в пространственном, а во временном измерении.