Тулинов Михаил Борисович

Из очерка Анны Ивановны Цомакион "Иван Николаевич Крамской. Его жизнь и художественная деятельность" о знакомстве Крамского и Тулинова (очевидно, по воспоминания самого Михаила Борисовича "Воспоминания об И.Н.Крамском"):
Выход из училища стал для четырнадцатилетнего мальчика моментом, с которого началась для него борьба за жизнь, как он ее понимал. Страсть к живописи в этот первый период юности вполне успела определиться у будущего художника. Мальчик с восторгом всматривался в образа старого острогожского собора, писанные учившимся в Риме художником Величковским в XVIII веке, и желание учиться и сделаться самому художником овладевало им все с большей и большей силой. Впечатления детства прочны; быть может, в этом старом соборе с прекрасными образами взошли в душе ребенка первые ростки той склонности к библейским сюжетам, которой отличался впоследствии зрелый художник.
Между тем домашние желали распорядиться его судьбой по-своему. Верный семейным традициям, старший брат настаивал на его поступлении на службу в качестве писца. Мальчик покорился и поступил писцом сначала в Острогожскую городскую думу, а потом к посреднику по полюбовному размежеванию. Но покорился он лишь внешним образом и на время. Усердно исполняя свои служебные обязанности, переписывая, а иногда и сочиняя бумаги и рапорты к разным превосходительным лицам, доводя свое совершенство в каллиграфии почти до виртуозности, Ваня все свободное время проводил за рисованием. К этому времени относится знакомство его с М. Б. Тулиновым, страстным любителем живописи, рисовавшим акварелью и самоучкой занимавшимся фотографией. Познакомил их брат-учитель, Федор Николаевич, предложивший Тулинову зайти посмотреть, как рисует его брат Ваня. В своих воспоминаниях Тулинов подробно описывает свое знакомство с маленьким, худеньким, серьезным и в высшей степени застенчивым мальчиком, который сначала ни за что не соглашался показать свои работы, но потом, разговорившись, пожаловался ему, что кроме туши и французского карандаша у него ничего нет, а вот у отца его товарища, Турбина, есть маленькие кусочки акварельных красок. Тулинов обещал поделиться с мальчиком своими хорошими красками и тем заманил его к себе. Проведя бессонную от волнения ночь, Ваня побежал к Тулинову и, увидев его работы, пришел в неописуемый восторг. После этого он очень часто забегал к своему двадцативосьмилетнему другу поговорить по душам или позаимствовать книжку из его маленькой библиотеки.
Знакомство с Тулиновым еще более разжигало в душе Вани его заветное желание: он не переставал приставать к матери и старшему брату с просьбою отдать его в учение к живописцу, но только не из тех, которые жили в Острогожске. Родные отказывали, говоря, что живописцы ходят без сапог, и как на поучительный пример указывали на местного живописца, Петра Агеевича, который ходил на рынок в опорках и халате. Но Ваню не так легко было убедить. В то время он уже успел прослышать о Брюллове, слава которого в сороковых годах гремела по всей России. Он доказывал, что не все живописцы разделяют участь Петра Агеевича, что вот Брюллов не ходит в халате, нажил большое состояние и живет чуть ли не в царских палатах. Его не слушали; для семьи Крамского имя Брюллова было не более как пустым звуком. Однако Ваня не унывал и продолжал настаивать на своем: он верил, что победа в конце концов останется за ним, и занялся пока своим образованием. Запоем читал он все, что только мог достать, благо брат Федор охотно приносил ему книги из училищной библиотеки. Тут он познакомился со всей журнальной литературой времен Белинского, влияние которого впоследствии сильно сказалось на его эстетических воззрениях. Тулинов рассказывает, что однажды, к удивлению своему, застал его за чтением Гегеля; но мальчик чистосердечно сознался, что ничего в этой книге не понимает.
Наконец мать должна была уступить настойчивым просьбам сына и сама свезла его в Воронеж, к лучшему тамошнему иконописцу. По контракту, заключенному с последним, пятнадцатилетний юноша должен был пробыть в ученье шесть лет.
Ваня радовался, что наконец достиг желаемого, но быстро наступило для него печальное разочарование. Круг обязанностей его вскоре определился, но определился совершенно неожиданным образом. Он должен был растирать краски, носить хозяину обед на противоположный конец города, в кладбищенскую церковь, где тот тогда работал, прислуживать мастерам, а осенью вытаскивать из реки, иногда стоя по пояс в воде, большие бочки для зимних запасов и поднимать их вместе с товарищами на высокую гору. Такая суровая жизнь оказалась не по силам юноше, переживавшему к тому же период напряженного умственного развития. Исполняя обязанности мальчишки, он писал стихи, много читал и настолько был поглощен различными модными в то время научными вопросами, что собирал вокруг себя аудиторию из подмастерьев и учеников и разъяснял им такие вещи, как "животный магнетизм, месмеризм и прочую чертовщину", как сам писал потом.
Эта потребность делиться своими мыслями, потребность в аудитории, сделалась впоследствии отличительной чертой Крамского.
Настрадавшись в течение приблизительно трех месяцев и видя, что живописи его не научат и, вероятно, учить не будут, Крамской написал матери, убедительно прося ее взять его обратно домой. Мать собралась в Воронеж, и после долгого и упорного сопротивления со стороны мастера ей удалось наконец высвободить из кабалы своего Ваню. Напутствуемый ругательствами и прочими выражениями хозяйского гнева, Крамской вернулся в родную слободу.
Снова началась борьба со старшим братом, который тяготился обязанностью содержать Ваню. Но тут произошло событие, сразу решившее судьбу юноши. В это время, то есть в 1853 году, производилось передвижение войск по случаю Севастопольской кампании. К Острогожску двинули драгунский полк, одновременно с которым приехал туда из Харькова фотограф-еврей, Яков Петрович Данилевский, в надежде, что благодаря стечению праздного военного люда, частым парадам и разводам можно будет зашибить копейку. Ожидания эти сбылись; работа закипела. На беду, в самый разгар лихорадочной деятельности запивает ретушер. В отчаянии Данилевский отправляется к товарищу по работе, Тулинову, предлагая ему ретушировать его работы за какую угодно цену. Не имея ни малейшего желания взяться за это дело, Тулинов указал на Ваню и вместе с ним занялся отделкой нескольких взятых на пробу фотографий. Общими силами они добились того, что фотографии вышли у них лучше, нежели у харьковского ретушера. Обрадованный Данилевский начал переговоры со старшими братьями Вани. Но мать долго не соглашалась на просьбу сына отпустить его на службу к фотографу. Ее смущало еврейское происхождение последнего (известна антипатия малороссов к евреям), и не убеждали даже уверения Тулинова и других знакомых, вмешавшихся в это дело, что он хотя и еврей, но крещеный. В конце концов она, однако, уступила; контракт был заключен, и Крамской поступил к Данилевскому на службу в качестве ретушера и акварелиста на жалованье в два рубля пятьдесят копеек в месяц. С этих пор, говорит Тулинов, Ваня стал Иваном Николаевичем Крамским. В это время ему было шестнадцать лет.

Ещё один портрет Тулинова М.Б. (автор - Крамской И.Н.):

Продолжение:

Фотографии, сделанные Михаилом Борисовичем - 2:
1. Тургенев Иван Сергеевич; 2. Кокошкин Фёдор Фёдорович; 3. Гончаров Иван Александрович; 4. Достоевский Фёдор Михайлович.

Отрывки из статьи про то, как организовывался музей в г. Острогожск и о его организаторе (Воронежские новости)
....Глеба Николаевича Яковлева в Острогожске знали все. Не знать его было просто нельзя. Он создавал в городе музей И. Н.Крамского, был его первым директором, спасал уникальную коллекцию в годы войны.
Иногда он ходил в монастырскую церковь. Здесь впервые увидел две иконы, написанные Иваном Николаевичем Крамским. "Однажды побывав на всенощной в монастыре, я, очарованный обстановкой и мелодичным монастырским напевом, пристрастился к монастырю, - запишет в своих воспоминаниях Глеб Николаевич. - Сюда же, к вечерне, ходил и Михаил Николаевич Крамской, с серыми глазами, глухой, молчаливый". Это тот самый Михаил Крамской - старший брат великого художника, - который "вышел в люди", служил писцом в городской думе.
В Острогожске для деятельного Глеба Яковлева простора было мало. "Хорошо жить в столице человеку, - записал он однажды, - жаждущему образования: культура кругом, сама так и лезет в рот: тут выставки, там музеи, здесь лекции; один профессор то говорит, другой - другое. Не то в провинции. Здесь все надо самому искать".
И он ищет.
Едет в 1900 году в Петербург, как он сам скажет, "с образовательной целью". Посещает массу музеев: педагогический, барона Штиглиц, минералогический; днями напролет ходит по Эрмитажу, едет в Кронштадт, Петергоф, напрашивается в Пулковскую обсерваторию.
Тогда он и начинает задумываться об устройстве в Острогожске своего музея.
О судьбе Глеба Николаевича Яковлева мне много рассказывал старейший воронежский журналист и краевед Тимофей Андрейкович. Он еще в довоенную пору основательно занимался творчеством Крамского, наезжал в Острогожск, здесь-то и познакомился с Глебом Николаевичем.
- Я тогда подробно, в деталях, записывал все, что поведал мне Глеб Николаевич о создании музея в Острогожске, - рассказывал Тимофей Андрейкович. - Кое-что почерпнул и от его жены, Е.С.Шершневой. А все началось с того, что приближалось семидесятилетие Крамского. "Впечатление складывалось такое, - доверительно говорил мне Глеб Николаевич, - будто Острогожск и забыл о своем великом земляке, отвернулся от него. "А хорошо бы приобрести хоть одну его картину, - пришла мне мысль. - Пусть висела бы в библиотеке..."
... И Яковлев начал действовать.
Он обратился к Илье Ефимовичу Репину (в письме к художнику стоит двести подписей острогожцев) с просьбой написать портрет Крамского в дар Острогожску. Тот ответил, что, к сожалению, на данный момент написать портрет друга и учителя не в состоянии... И посоветовал обратиться к дочери Крамского - Софье Ивановне Юнкер-Крамской.
Так Яковлев и поступил.
- Глеб Николаевич мне рассказывал, что ответ от дочери Крамского пришел, как показалось Яковлеву, чересчур быстро, - продолжал Андрейкович. - Он даже испугался: а вдруг снова неудача? Но письмо оказалось в высшей степени любезным. Софья Ивановна писала, что отец всегда с теплотой вспоминал Острогожск, свое детство и юность, прошедшие там. И сообщала, что в обязательном порядке и с большой радостью пришлет портрет отца и кое-что из его работ.
И вот в один из весенних дней из Петербурга пришла увесистая посылка. В ней оказался портрет И.Н.Крамского, написанный дочерью в 1887 году, в последний год жизни художника. А через несколько дней - еще одна посылка. В ней находились работы самого Крамского - портрет его матери Анастасии Ивановны и жены Софии Николаевны, портрет острогожца и друга Михаила Борисовича Тулинова. И еще - двенадцать рисунков, сделанных Крамским в бытность его учеником Академии художеств, картина Раевского "Портрет Софьи Ивановны Крамской".
.... Свои работы отправили в дар живописцы Репин, Поленов, Волков, Ярошенко, Корзухин, скульптор Гинцбург. Свой дар музею преподнесла и Академия художеств.
Яковлев ликовал: Острогожск приобрел картинную галерею!
Мечта его сбылась.
Но поиски новых интересных экспонатов для музея Глеб Николаевич никогда не прекращал.
Андрейкович поведал мне и о том, как Яковлеву удалось разыскать портрет жены Михаила Борисовича Тулинова - Матрены Павловны. Как-то Яковлев разговорился со сторожем уездного училища Аркадием Ивановичем Чукардиным, который в 1866 году гостил у Тулинова в Москве. Тогда же зашел к другу и Крамской. Пока жена Тулинова накрывала на стол, он карандашом набросал ее портрет и тут же подарил ей.
- И Яковлев начал поиски этого рисунка, - рассказывал мне Андрейкович. - Ему удалось установить, что после смерти мужа Тулинова перебралась в Острогожск, здесь и скончалась. Удалось разыскать ее сестру Прасковью Павловну Цареградскую. У нее и оказался портрет. Она передала его в музей, и он был занесен во все каталоги. Правда, в сорок втором, во время бомбежки и пожара, бесследно исчез.
...13 апреля 1910 года Глеб Николаевич Яковлев как-то удрученно обращался в письме к дочери Крамского:
"Добрейшая Софья Ивановна. Давно я вам не писал. За это время я кое-что сделал. Как никак, а человек смертен. Могу умереть и я, или сойти со сцены. Что тогда будет с моим музейчиком научных предметов, который я уже давно составляю, - с 1895 года. Ведь поддерживать его никто не станет - раз меня не будет, - это ведь судьба вообще всех русских провинциальных музеев. Покуда жив его устроитель - здравствует музей, а умер, - оный пропал".
Но в этом Глеб Николаевич Яковлев ошибся.
Музей его прошел через войну, оккупацию. И - выжил.
Виктор СИЛИН.
г.Острогожск.