Тулинов Михаил Борисович

Из очерка Анны Ивановны Цомакион "Иван Николаевич Крамской. Его жизнь и художественная деятельность" о знакомстве Крамского и Тулинова (очевидно, по воспоминания самого Михаила Борисовича "Воспоминания об И.Н.Крамском"):
Выход из училища стал для четырнадцатилетнего мальчика моментом, с которого началась для него борьба за жизнь, как он ее понимал. Страсть к живописи в этот первый период юности вполне успела определиться у будущего художника. Мальчик с восторгом всматривался в образа старого острогожского собора, писанные учившимся в Риме художником Величковским в XVIII веке, и желание учиться и сделаться самому художником овладевало им все с большей и большей силой. Впечатления детства прочны; быть может, в этом старом соборе с прекрасными образами взошли в душе ребенка первые ростки той склонности к библейским сюжетам, которой отличался впоследствии зрелый художник.
Между тем домашние желали распорядиться его судьбой по-своему. Верный семейным традициям, старший брат настаивал на его поступлении на службу в качестве писца. Мальчик покорился и поступил писцом сначала в Острогожскую городскую думу, а потом к посреднику по полюбовному размежеванию. Но покорился он лишь внешним образом и на время. Усердно исполняя свои служебные обязанности, переписывая, а иногда и сочиняя бумаги и рапорты к разным превосходительным лицам, доводя свое совершенство в каллиграфии почти до виртуозности, Ваня все свободное время проводил за рисованием. К этому времени относится знакомство его с М. Б. Тулиновым, страстным любителем живописи, рисовавшим акварелью и самоучкой занимавшимся фотографией. Познакомил их брат-учитель, Федор Николаевич, предложивший Тулинову зайти посмотреть, как рисует его брат Ваня. В своих воспоминаниях Тулинов подробно описывает свое знакомство с маленьким, худеньким, серьезным и в высшей степени застенчивым мальчиком, который сначала ни за что не соглашался показать свои работы, но потом, разговорившись, пожаловался ему, что кроме туши и французского карандаша у него ничего нет, а вот у отца его товарища, Турбина, есть маленькие кусочки акварельных красок. Тулинов обещал поделиться с мальчиком своими хорошими красками и тем заманил его к себе. Проведя бессонную от волнения ночь, Ваня побежал к Тулинову и, увидев его работы, пришел в неописуемый восторг. После этого он очень часто забегал к своему двадцативосьмилетнему другу поговорить по душам или позаимствовать книжку из его маленькой библиотеки.
Знакомство с Тулиновым еще более разжигало в душе Вани его заветное желание: он не переставал приставать к матери и старшему брату с просьбою отдать его в учение к живописцу, но только не из тех, которые жили в Острогожске. Родные отказывали, говоря, что живописцы ходят без сапог, и как на поучительный пример указывали на местного живописца, Петра Агеевича, который ходил на рынок в опорках и халате. Но Ваню не так легко было убедить. В то время он уже успел прослышать о Брюллове, слава которого в сороковых годах гремела по всей России. Он доказывал, что не все живописцы разделяют участь Петра Агеевича, что вот Брюллов не ходит в халате, нажил большое состояние и живет чуть ли не в царских палатах. Его не слушали; для семьи Крамского имя Брюллова было не более как пустым звуком. Однако Ваня не унывал и продолжал настаивать на своем: он верил, что победа в конце концов останется за ним, и занялся пока своим образованием. Запоем читал он все, что только мог достать, благо брат Федор охотно приносил ему книги из училищной библиотеки. Тут он познакомился со всей журнальной литературой времен Белинского, влияние которого впоследствии сильно сказалось на его эстетических воззрениях. Тулинов рассказывает, что однажды, к удивлению своему, застал его за чтением Гегеля; но мальчик чистосердечно сознался, что ничего в этой книге не понимает.
Наконец мать должна была уступить настойчивым просьбам сына и сама свезла его в Воронеж, к лучшему тамошнему иконописцу. По контракту, заключенному с последним, пятнадцатилетний юноша должен был пробыть в ученье шесть лет.
Ваня радовался, что наконец достиг желаемого, но быстро наступило для него печальное разочарование. Круг обязанностей его вскоре определился, но определился совершенно неожиданным образом. Он должен был растирать краски, носить хозяину обед на противоположный конец города, в кладбищенскую церковь, где тот тогда работал, прислуживать мастерам, а осенью вытаскивать из реки, иногда стоя по пояс в воде, большие бочки для зимних запасов и поднимать их вместе с товарищами на высокую гору. Такая суровая жизнь оказалась не по силам юноше, переживавшему к тому же период напряженного умственного развития. Исполняя обязанности мальчишки, он писал стихи, много читал и настолько был поглощен различными модными в то время научными вопросами, что собирал вокруг себя аудиторию из подмастерьев и учеников и разъяснял им такие вещи, как "животный магнетизм, месмеризм и прочую чертовщину", как сам писал потом.
Эта потребность делиться своими мыслями, потребность в аудитории, сделалась впоследствии отличительной чертой Крамского.
Настрадавшись в течение приблизительно трех месяцев и видя, что живописи его не научат и, вероятно, учить не будут, Крамской написал матери, убедительно прося ее взять его обратно домой. Мать собралась в Воронеж, и после долгого и упорного сопротивления со стороны мастера ей удалось наконец высвободить из кабалы своего Ваню. Напутствуемый ругательствами и прочими выражениями хозяйского гнева, Крамской вернулся в родную слободу.
Снова началась борьба со старшим братом, который тяготился обязанностью содержать Ваню. Но тут произошло событие, сразу решившее судьбу юноши. В это время, то есть в 1853 году, производилось передвижение войск по случаю Севастопольской кампании. К Острогожску двинули драгунский полк, одновременно с которым приехал туда из Харькова фотограф-еврей, Яков Петрович Данилевский, в надежде, что благодаря стечению праздного военного люда, частым парадам и разводам можно будет зашибить копейку. Ожидания эти сбылись; работа закипела. На беду, в самый разгар лихорадочной деятельности запивает ретушер. В отчаянии Данилевский отправляется к товарищу по работе, Тулинову, предлагая ему ретушировать его работы за какую угодно цену. Не имея ни малейшего желания взяться за это дело, Тулинов указал на Ваню и вместе с ним занялся отделкой нескольких взятых на пробу фотографий. Общими силами они добились того, что фотографии вышли у них лучше, нежели у харьковского ретушера. Обрадованный Данилевский начал переговоры со старшими братьями Вани. Но мать долго не соглашалась на просьбу сына отпустить его на службу к фотографу. Ее смущало еврейское происхождение последнего (известна антипатия малороссов к евреям), и не убеждали даже уверения Тулинова и других знакомых, вмешавшихся в это дело, что он хотя и еврей, но крещеный. В конце концов она, однако, уступила; контракт был заключен, и Крамской поступил к Данилевскому на службу в качестве ретушера и акварелиста на жалованье в два рубля пятьдесят копеек в месяц. С этих пор, говорит Тулинов, Ваня стал Иваном Николаевичем Крамским. В это время ему было шестнадцать лет.

ОСТРОГОЖСКИЕ ДРУЗЬЯ И.Н. КРАМСКОГО

(К 170-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОГО ХУДОЖНИКА)
Биография Крамского типична для интеллигента-разночинца. Он родился 27 мая (8 июня) 1837 г. в слободе Новая Сотня небольшого уездного городка Острогожска, в семье мелкого служащего. Только себе, собственным силам и способностям он обязан тем, что достиг в жизни. Но были люди, которые сыграли не последнюю роль в судьбе художника, и которых он благодарил до последних дней.
И.Н. Крамской с детства был безраздельно поглощен мечтой стать настоящим художником, но юношеские стремления не находили поддержки в семье. С сочувствием они были встречены острогожским художником-любителем и фотографом Михаилом Борисовичем Тулиновым, о дружеском участии которого в его судьбе Крамской всегда вспоминал с величайшей признательностью. М.Б. Тулинов – сын острогожского купца. Будучи знаком с братом Ивана Николаевича Федором, преподавателем русского языка в уездном училище, он часто посещал дом Крамских и познакомился с застенчивым подростком Ваней и его работами. Тулинов первым из посторонних взрослых людей, как писал сам Крамской, посмотрел рисунки юного художника. Именно от него Иван Николаевич получил в подарок первые кисти и краски. Именно с ним Крамской доверительно делился своими надеждами, часто заходил поговорить «по душам» или позаимствовать книгу из его маленькой библиотеки.
Несмотря на то, что Тулинов был старше Крамского на 14 лет, он на всю жизнь стал для него преданным другом, отцом и братом. «... Мы сошлись как ровесники, почему? Я страстно любил живопись и рисовал самоучкой акварелью, а он получил в городском училище страсть к рисованию, работал дома карандашом и тушью», – писал Михаил Борисович в письме к критику В.В. Стасову. Серьезное, заинтересованное отношение Тулинова к мечтам и стремлениям Крамского, общность их интересов, чувство взаимной симпатии способствовали тому, что отношения двух земляков переросли границы простого знакомства.
М.Б. Тулинов состоял вольноприходящим учеником Академии художеств и в 1858 году получил звание неклассного художника за акварельный портрет. Как и многих современников, его привлекала фотография, которая в то время считалась родом искусства. Он занимался фотоделом еще в Острогожске, затем в Петербурге, работал в фотографическом отделении при Главном штабе, лаборантом в журнале «Светопись», а также главным лаборантом у петербургского художника А.И. Деньера, в то время как Крамской работал у Деньера ретушером. Позже Михаил Борисович владел собственной фотографией в Москве. Крамской исполнил два портрета Тулинова в 1867 и 1868 годах, а ранее, в 1865 году, он написал портрет жены Тулинова – Матрены Павловны.
Таким образом, Михаил Борисович Тулинов первым оценил его влечение к искусству в юношеские годы, сыграл большую роль в формировании его художественных интересов. Письма Крамского к нему стоят особняком. Они предельно открыты и искренни. Эти письма – своего рода исповедь уставшего, порой изнемогавшего под бременем трудов, забот и сомнений человека.
Будучи еще в Острогожске, юный И.Н. Крамской свободное время проводил за рисованием с двумя своими неразлучными товарищами: Гришей Турбиным и Петей Бравым. Гриша Турбин – его сверстник, сын известного в Острогожске живописца Григория Ивановича Турбина, некогда обучавшегося в Академии художеств, но не сумевшего пробить себе дорогу в большое искусство. В доме Турбиных Крамской слушал разговоры о живописи, мог наблюдать за работой Григория Ивановича. Гриша Турбин тоже любил рисовать и впоследствии не оставлял этого занятия. Иван Николаевич говорил о своем друге: «Он умен, начитан, какая у него прекрасная душа». Впоследствии Гриша уехал в Харьков и работал в фотографии. Крамской также был дружен с сестрой Гриши, Лизонькой. Она дожила в Острогожске до преклонных лет и вспоминала о дружбе брата с Иваном Николаевичем, рассказывала об их играх и развлечениях.
Крамской был дружен с семьей Пановых: отцом Михаилом Дмитриевичем и его сыновьями, почти ровесниками И. Крамского. Николай Михайлович – домашний учитель, Алексей Михайлович – провизор. Михаил Михайлович Панов был художественно одарен. Дружба связывала Ивана Николаевича с известным исследователем Воронежского края Н.И. Второвым. Молодые даровитые люди М. Панов и М. Тулинов входили в известный в провинции «Второвский кружок» и участвовали в этнографической экспедиции по северной части Воронежской губернии. Они делали снимки малороссов, великороссов и немцев, причем Тулинов в этих поездках фотографировал, а раскраску рисунков делал Панов. Позднее был составлен альбом типов и костюмов, за который Географическое общество присудило Николаю Ивановичу Второву золотую медаль. В 1865 году Михаил Михайлович учился в Академии художеств, получил звание свободного художника, затем владел собственной фотографией в Москве. Как и Крамской, Михаил Панов начинал ретушером. Иван Николаевич писал Панова и Второва.
Даже покинув Острогожск в 16-летнем возрасте, Крамской не порывает связей со своей родиной.
Уже в Петербурге живописец знакомится с семьей уроженца Острогожского уезда Александра Васильевича Никитенко, бывшего крепостного, получившего затем «вольную» и ставшего академиком Петер-бургского университета. В 1833 году Никитенко был утвержден правительственным цензором и 15 лет возглавлял Петербургский цензурный комитет. Александр Васильевич оказался тем авторитетом, с мнением которого на первых порах считался будущий художник. Крамской часто бывал в его доме, а позднее был связан с ним родственными узами (племянница Никитенко вышла замуж за среднего брата Крамского).
И.Н. Крамской вел деловую переписку с единомышленником и другом Л.Н. Толстого, острогожским помещиком Владимиром Григорьевичем Чертковым. Крамской создал портреты этих людей, сумев дать психологическую характеристику портретируемых.
Общение с интересными земляками способствовало развитию таланта И.Н. Крамского.
Ю. КИРПИКИНА,
научный сотрудник ГОУК «Острогожский историко-художественный музей
имени И.Н. Крамского».

Фотограф, художник