Путешествие в прошлое… Семейное древо

Однажды двенадцатилетний Юра и четырнадцатилетний Володя, прогуливаясь в очередной раз по лесу, услышали немецкую речь – обрадованные выбежали на просторную поляну, понадеявшись, что здесь тоже беженцы, и, скорее всего, знакомые. Выйдя на просеку, ребята увидели военных, слегка испугались, замерли и стали наблюдать. Целая вереница танков и военных машин остановилась на развилке сельской дороги. Мальчишки понимали, о чем говорили танкист и стар­ший по званию офицер, посматривали с любопытством, как те читали карту города, не понимая куда точно двигаться.
– Господин капитан, нам сюда… – жестом показал направо танкист.
Заметив двух подростков, танкист посмотрел на ребят, чем обратил свое внимание на стоящего к ним спиной офицера, отчего тот обернулся, сделал паузу и скомандовал: «По ме­стам!» Ребята не сдвинулись с места, чем, по-видимому, заинте­ресовали военного, вслух он сказал:
– Ну надо же – отчаянные! И не боятся… Другие бы уже давно удрали.
– Нам привычно, мы слишком часто удирали. Родились изгоями, так говорят наши родители, и все время переезжали с места на место, чтобы спастись, – сказал спокойным тоном старший Владимир.
Удивлённо глядя на ребят, офицер спросил:
– А вы владеете немецким… откуда?
– Мы из Чудово. Из Киблеровского хутора. Там живут по­томки немецких семей, прибывших сюда еще при Екатерине Великой. У нас две огромные колонии со всего Новгородского района – Николаевская и Александров­ская, да хуторов немецких много. Так что живем в сторонке, чтобы минимально общаться с местными властями.
– Интересно… и что – вас под автоматы коммунисты ста­вили? – с любопытством, пытливо всматриваясь в глаза под­ростка, поинтересовался офицер. – Нас пока нет. Малы еще. А вот родителям и родственникам досталось в тридцатые. Многие до сих пор еще сидят, а кто и сразу расстрелян. Мутное время! Так говорит моя мама… – задумчиво и совершенно спокойно ответил Володя.
– Послушай, ты родителям скажи, если захотят отсюда вы­ехать в Германию, то мы вас эвакуируем. Ну, а коли не решатся, то, как Бог даст… Снаряд прилетит – не обессудь, – пожав плечами, сказал офицер. – Он-то не разберет кто есть кто! Хотя нет, давай, покажи, где они? Познакомь с родителями, они далеко?
– Да нет, километра полтора отсюда, в лесу, нас всех человек двести, если не больше, – ответил Владимир.
– Шульц, hеrkommen (Шульц, иди сюда). Возьми свое от­деление, со мной пойдешь, а остальные пусть здесь нас ждут.

Фашисты быстро исчезли в лесных зарослях. Только, когда стих хруст сухих веток под сапогами солдат, когда не слы­шен стал шорох листвы, звук ломающихся сочных веток и удалилась затихающая речь военных, только тогда все присутствующие как будто очнулись. Уселись вокруг костра и начали обсуждать происшедшее.
Братья Айкстер на всякий случай пошли за солдатами сле­дом, чтобы убедиться, что те ушли окончательно, а то вдруг отойдут и завалят гранатами… Они осторожно проводили тех до дороги и, услышав, как майор скомандовал головному экипажу: «Ab marsch!», успокоившись окончательно, побе­жали к родителям. Тем временем вокруг костра шло бурное обсуждение, и люди разделились на два лагеря.
– Господи! Так это наше спасение! – закинув голову и глядя в нежно-голубое небо, проскальзывавшее меж крон деревьев, перекрестившись троекратно, произнесла Лиля Айкстер. Народ стал собирать у костра свои вещи, размышляя о воз­вращении по домам и возникшей вдруг возможности. Боль­шая часть решила для себя покинуть страну, памятуя ужас последних лет и беспредел властей, зависть соседей и все пережитые с ними ситуации, но несколько семей не поддер­жали это решение. Они пытались убедить других в том, что именно теперь они могут быть полезны своей Родине, кото­рая, как никогда, будет нуждаться в переводчиках и людях, знающих немецкие традиции и быт в целом, для понимания поведения врага, посягнувшего на Советский Союз, который стал и им Родиной.
С языками пламени костра еще больше разжигался и спор, возникший тут же. Злобные обвинения так и сыпались со всех сторон, все больше и больше эмоционально люди вовлека­лись в водоворот раздора. Яков Шеф, мужчина сорока лет, с колким, ледяным, презрительным взглядом, демонстративно выражал яркую неприязнь ко многим присутствующим, по­тому что был глубоко убежден и твердо верил в свою идею о сближении народов разных сословий и национальностей для победы над фашисткой Германией; он убедительно раз­глагольствовал:
– Вот сейчас мы сможем реально помочь и доказать свою готовность в выявлении врагов и откровенных предателей! И проявить себя истинными борцами за свою страну, людей и товарища Сталина! ОН сейчас, как никогда, нуждается в нашей поддержке!
– Господи! О чем ты говоришь? Уже была первая мировая… Мы все это мутное время пережили, и ничего не изменилось, только стало хуже… В тридцать седьмом и восьмом годах пачками увозили под покровом ночи! Забыл? Постыдись! Наивный! Заблудший ты человек! – произнесла Лиля.
– Ты!!! – в бешенстве кричал Яков, тыча в Лилю пальцем. – Да как ты смеешь? Тогда, в первую мировую, наш народ был здесь почти чужой! А сейчас все изменилось! Да, были пере­гибы, были ошибки, была «Ежовщина», но разобрались… Да, было тогда очень тяжко, но ведь сейчас время другое, и люди к нам уже привыкли.
– Да ты что?! Как ты смеешь мне это говорить? Нашему дяде, отцу, умершему в заключении, дали десять лет лаге­рей. За что? И отцов, сыновей матери и жены лишались за что? За то, что картошку сажали в срок? И хороший урожай собирали?.. Расстреливали без суда и следствия. Садисты! Идиоты! – подскочившая со своего места Тереза кричала от­чаянно на Якова. – Моя мама ушла от горя раньше времени. Работали, как волы, и всё колхозы под себя подмяли, – всхли­пывала, вытирая влажные глаза и спорила разгоряченная женщина.
– Дура! Так сейчас у нас шанс доказать своей готовностью быть и стать одним цельным народом России-Матушке! – спорил Яков с плачущей женщиной.
– Если Родина – мать, а относится к своим детям хуже злобной мачехи, то не думаю, что, будучи взрослыми, дети захотят с ней жить по соседству! Уедут и забудут! – вклини­лась в разговор Шарлотта. – Я, к моему глубокому сожале­нию, сомневаюсь, что что-то изменится в головах у людей: Der Fisch verfault vom Kopf! (Рыба гниет с головы!). Все то, что действительно важно, потеряло человеческую ценность! Подменили все, перевернули с ног на голову. Все хорошее называют плохим, и, наоборот, все то, что грешно, подают как святость! Души вымотали! Служить заставляют фальшивому Богу! А когда Бога нет, то проклятья по пятам ходят. Живем – как в отражении треснутого зеркала. Они сами себя боятся, но гонят эти мысли прочь, потому что сами слабы признаться, что уродство у них налицо, – тихо и ненавязчиво, глядя вдаль по верх голов, как бы про себя, задумчиво сказала Шарлотта.
– Ты точно настоящая предательница! Враг народа! Я так и знал! Да я первый сдам тебя Советам! – в бешенстве про­хрипел Яков.
– Прочь от моей жены! Негодяй! И не смей тут махать руками! – подскочил Николай, накинувшись на Якова и обо­роняя собой, как щитом, жену. Он вцепился в рубаху Якова и заорал: – Я не позволю! Убирайся!
Подбежавший на ссору Федор, жених Лили, вцепился мертвой хваткой в Якова одной рукой, другой – оттаскивая Николая, решительно произнес:
– Решили оставаться? Так оставайтесь! – и оттолкав Якова, крикнул ему вслед: – Я надеюсь, тебя коммунисты не повесят при въезде в город как пособника и шпиона фашистского режима…
Повскакивали со своих мест и другие мужчины, начали разнимать конфликтующие стороны.
– Хорош! Сила в этом деле – не советчик. Тут надо решать с холодной головой, разумом! – сказал Георг Айкстер. – В спорах, а тем более в ссорах, никогда не рождается истина!
Стороны разошлись, оставшись каждая при своем мнении.

Покинутые не так давно дома оказались полуразрушены и разграблены, в них гулял один лишь порывистый ветер. «Кому война, кому мать родна… И кто-то неплохо нажива­ется на чужой беде», – подумала Шарлотта, и это стало еще одним знаком в подтверждении решения, что все же нужно уезжать отсюда. Когда-то родные стены стали холодными и чужими после лютого мародёрства. Угрюмые стены и про­низывающий вечерний холод – отвечали настроению долго отсутствующих хозяев.
Родители молча бродили по разоренному дому, потерянно поднимали разбросанные вещи, затем сели на раскиданные табуреты и тяжело вздохнули, ища глазами опору и под­держку друг в друге. Из дома как будто ушла душа! Только дети своим бесконечным щебетанием возвращали их к дей­ствительности. Разбежавшись по своим местам и зарывшись с головой под одеялами, дети быстро угомонились и заснули сладким сном. А взрослые еще долго не могли уснуть, слушая гуляющий в разбитых окнах ветер и мысленно прощаясь с прошлой жизнью.
Наутро многие русские немцы собрались у вокзала со своими пожитками в ожидании обещанного состава. Состав подогнали к переезду Грузинского шоссе, так как вокзал был весь раскурочен и практически разрушен. От страшных бом­бежек пострадали рельсы, выглядывали из глубоких воронок, словно копья, брошенные на поле брани… Все перроны были уничтожены, а на их месте оставалась взрыхленная, с камнями, арматурой да бревнами измученная земля.
Удивительно красивое классическое кирпичное здание, спроектированное архитектором Б. Лорбергом и построен­ное в 1876 году на отрезке первой Николаевской железной дороги Москва–Петербург, превратилось в руины, и только пытался устоять обугленный каркас некогда величественной постройки. Даже местные жители с трудом узнавали знако­мые места. Со всех сторон двигались люди к месту сбора. Колонисты толпились у длинных вагонов, озираясь по сторонам, как будто впервые увидели знакомый город.
Шарлотта с маленькой Луизой у груди, замотанной в платок, всматривалась в толпу, ища глазами сестру Лилю и Терезу с их семействами. Народ взволнованно гудел и перешёпты­вался в ожидании посадки. Лиля, стоящая рядом с матерью, первой увидела движущихся к ним на встречу родственников, показывая в глубь толпы пальцем.
– Мама, смотрите! Вон они, все пробираются к нам, – и вы­соко поднимая руку, замахала им для ориентира.
– Ну, слава Богу! Я уж было думала – не найдемся, –об­радованно улыбаясь, промолвила Шарлотта.
В воздухе смешалось всё: нервное напряжение, страх, не­вероятное отчаянье, злость на сложившиеся обстоятельства, всё сплеталось в большой тревожный комок, но решение было принято. И никто из них не предполагал, что последует за принятием этого решения. Какие повороты судьбы их ждут. Как неожиданно сыграет жизнь свою игру. А сейчас… они просто стояли и ждали время для посадки.

Утром плотный низкий туман висел как занавес, еще больше добавляя унылого настроения. Соня проснулась в холодном доме, встала, затопила печь, перекусила тем, что осталось с вечера, поглядывая периодически на часы, снова прилегла и начала читать книгу в ожидании мамы. День клонился к вечеру. Соня почувствовала неясную легкую тревогу и по­бежала к дому тети Ани. Долго и настойчиво стучала, почти тарабаня в закрытые двери что было сил, пока не вышла на грохот соседка.
– Соня, ты что так шумишь?
Девочка, испуганно поздоровавшись, спросила:
– А вы мою маму не видели? Она должна быть здесь! С утра ушла… – с тревогой, надеждой и мольбой в глазах смотрела она на пожилую женщину.
– Ты что, не знаешь? Она в милиции. Их с Анной еще в обед забрали, – с жалостью в голосе ответила сердобольная женщина.
В голове девочки как будто одновременно зазвучали два колокольных звона, один – глухой и тревожный, а другой – отчаянно зовущий и придающий силы бежать и действовать. Следуя за голосом этого второго колокола, она сорвалась с места, бросив на ходу короткое: «спасибо!» Ей необходимо было найти мать.
– Беги, девонька, может, успеешь еще ее застать, – вытирая слезы фартуком и перекрещивая ее вослед, крикнула вдогонку добрая женщина.
Соня мчалась, не помня себя, а в ее голове крутилась только одна мысль, она повторялась вновь и вновь. Сначала Соня повторяла её про себя, потом нашептывала вперемешку с тяжелым придыханием, временами – в отчаянном крике, сопровождаемом беспомощным детским плачем… и снова и снова:
«Надо успеть! Надо успеть! Надо успеть!»
Соня влетела в помещение и, переводя дыхание, выпалила в окошко дежурному:
– Здрасте, здесь моя мама должна быть, посмотрите, по­жалуйста… Христина Яковлевна Керн.
Неохотно оторвавшись от важных дел, на взволнованный голос подростка участковый рявкнул:
– Немцы? Всех высылают. Завтра!
– Соня, девочка моя! – неожиданно послышался за спиной теплый знакомый мамин голос.
Соня обернулась и увидела вдоль стены стулья, на которых сидели люди и среди них заплаканная мама, а рядом с ней тетя Аня.
– Мама! Я так за вас испугалась! – Кинулась она к матери и припала к коленям, уткнулась ничком в мамино тепло, обняла её и, разрыдавшись от радости и волнения, сказала: – Слава Богу! Я вас нашла… Что случилось? Почему вы здесь?
Христина, вытирая платочком слезы и всхлипывая, рас­сказывала:
– Они забрали у нас паспорта. Сказали, что завтра вместе с колонистами поедем… куда опять… один Бог ведает. На сборы два часа, а потом к школе идти, там сборный пункт. Сказали… и ночевать дома нельзя, – вздыхая и вглядываясь устало в глаза дочери, добавила: – Сонечка, что нам делать?
Две взрослые женщины как будто на миг лишились рас­судка, глядели обреченно и безнадежно в пустоту, не понимая, что делать.
Соня подняла голову, мгновенно успокоилась и, собрав­шись, посмотрела в мертвенно-бледные лица, которые были более похожи на восковые фигуры – неестественные, опух­шие и чужие, с холодными и безразличными взглядами, прощающиеся с жизнью. Девочка всмотрелась в знакомые и так вдруг резко постаревшие лица матери и тетки, та тихо сидела и не проронила ни слова, казалось, что она совсем не слышит их разговор.
В это мгновение они как будто поменялись местами, Соня стала взрослой, решительной и ответственной, а мама – бес­помощным, испуганным и потерянным ребенком.
Дочь нежно погладила мать по щеке, убирая выбившиеся ей из-под косынки волосы и сказала:
– Мама, ну куда мы без паспорта? Надо идти домой, со­бираться.
Встала сама и помогла подняться женщинам, и так втроем потихоньку они двинулись к выходу: посредине – маленькая, хрупкая, но стойкая девочка, а по обе стороны – две вымо­танные, душевно истощённые женщины.
Пронизывающий ветер встретил их на улице, дверь за ними с грохотом захлопнулась, так они и пошли до дому, пресле­дуемые приговором, звучащим низким, неэмоциональным голосом: «Псковское направление фронта, Старорусское и Новгородское, держатся на пределе… Правительство реко­мендует эвакуироваться из опасных районов на безопасную землю. Плановая эвакуация мирного населения идет полным ходом, в первую очередь женщин и детей…»

...

– Граждане! – послышался громогласный голос военного. – Минуточку внимания! Подходим в очередь к столу, мы составляем списки эвакуированных, завтра-послезавтра в путь, на безопасную землю. Вставайте в очередь! – и жестами направлял к импровизированному столу, сооруженному из трех парт, за которыми сидели трое военных с кипой бумаг и папок.
Все засуетились, выстраивались в живую, говорящую очередь, внимательно вглядываясь в происходящее около стола; втекающие ручейки превращались в полноводную людскую реку.
– Фамилия? Национальность? Где живете? Дети… имена всех по порядку, по годам… – раздавалось с разных сторон у стола, пересекались одни и те же короткие вопросы. Про­токол составлялся на каждую семью отдельно.
– Так… – НКВД-шник убрал в сторону предыдущую папку и перешел к следующим. – Катерина Бедекер, в девичестве Киблер. Супруг Петр Бедекер, по национальности немец. По профессии кто? Если таковая имеется… – вопросительно глядя на стоящих пред ним, спросил он.
– Сапожник я. Своя мастерская при доме была. Всю округу обувал, – стараясь быть правильным, но смущенно и не­уверенно, кивая после каждой фразы, с ожиданием в голосе произнёс Петр под грозным взглядом представителя власти.
– Сапожник, так и запишем. Комсомолец? – рентгеновским взглядом выжидающе настойчиво допытывался военный, видя, как Петр слегка замешкался.
– Нет, беспартийный, – как бы извиняясь, нерешительно ответил Петр.
– Понятно, беспартийный, – росчерк пера.
– Следующий! Фамилия? Имя? Национальность, место проживания? Так, Елизавета Шатц… Так, дети. Христина 25-го года и Федор З4-го.
Методично, почти механически повторялось одно и тоже: «Следующий!» «Так следующий!»
Люди, стоявшие в очереди, перешёптывались, делились пережитыми ужасами и страшными разнообразными слухами. Всех пугала неизвестность.