Путешествие в прошлое… Семейное древо

И вдруг в наступившей тишине Шарлотта тихо продолжила:
– Да я и не сомневаюсь, что ты захочешь нас сдать, – она глядела все так же отрешенно, поверх голов. – Ты знаешь, может, ты и прав… Люди везде есть милосердные и разумные, человечные и порядочные, но, по моему горькому опыту – их ничтожное количество, прячут истинные лица, вот и все! Бога они отменили?! Самоуверенные людишки! Ты сейчас сказал, что я по-твоему – предатель Родины? Может быть, ты по-своему и прав… Я не отрицаю, хотя, как сказать, а если, с другой стороны посмотреть? Но за что я тебя ис­кренне благодарю, так это за то, что ты мне эти неприятные слова в глаза сказал! – резко повернув голову, уставилась она твердым взглядом, продолжая свой монолог: – Спасибо тебе, что не побежал на нас втихаря донос писать. Хуже, на мой взгляд, когда человек не знает к какому берегу прибиться. Такие со временем превращаются в шакалов и бросаются на израненную жертву при любом удобном случае, чтобы только выслужиться перед «начальством». Или другие – плывут по течению, даже не пытаясь барахтаться, а лишь молча идут ко дну.
– Так ты считаешь, что я бедный и несчастный, раз решился остаться на земле моих похороненных предков? – выпучил и так огромные глаза на Шарлотту и злобно словно «выплю­нул» ей слова в лицо Яков.
– Отнюдь, я тебя понимаю. И тоже бы с удовольствием здесь жила и дальше. Если ты не забыл, я тоже уроженка этих мест, но, если бы не этот жуткий режим.
– А фашизм, значит, для тебя лучше? – язвительно спросил Яков.
– Я этого не сказала, – задумчиво произнесла Шарлотта.
И повисла долгая пауза, во время которой каждый из си­девших рядом подумал о своем – своих страхах, надеждах и отчаяньях.
А позже Шарлотта продолжила:
– И потом… ты знаешь, мы все всю свою жизнь работали на земле, обрабатывали ее, и она нас с лихвой кормила. Наши предки обрабатывали эти поля всю свою сознательную жизнь, мы работали для нее и ради нее! А как же быть матери, когда покушаются на ее детище? Я лишь хочу спокойно жить на земле, которая меня кормит. И не хочу служить, ни комму­нистам, ни фашистам.
– Демагогия! Ты всего лишь ищешь себе оправдание, –пре­небрежительно махнув рукой, грубо осадил ее Яков.
– Зря ты так… Мне просто хочется жить на земле спокойно и уверенно в завтрашнем дне, ради моих детей, а не бегать с места на место, и не быть гонимой, как вшивый по бане…
– Всё, поговорили! Скатертью дорога! Надеюсь, вас не расстреляют в первый же день, как сейчас только что Егора. Это было у всех на глазах, и было всем явно не по себе, – с раздраженной ухмылкой буркнул он.
– Спасибо на добром слове и вам не хворать! – спокойно с улыбкой сказала Лиля, подойдя к сестре.
Обнявшись, они молча смотрели в глубь леса, мысленно находясь где-то совсем далеко… В голове крутились разные мысли, перелезая друг через друга, прокручиваясь и наезжая одна на другую, цепляясь в поисках всё новых и новых воз­можностей принятия решения.
– А ведь там наша Соня… а мы даже и не знаем – жива ли?! – произнесла тихо Шарлотта с глазами, наполненными слезами. – Господи! Полгода – как сына старшего похоро­нила… Моя опора и надежда. Ведь на мужа-то у меня особо надежды и не было никогда. Петенька всю мужскую работу выполнял. Кровинушка моя! Тиф проклятый! А теперь и до­ченька – не знаю где!.. Что с ней? И свидимся ли когда?
На фоне непрекращающихся разговоров и споров, про­должающихся у костра, Шарлотта погрузилась в себя.
– В очередной раз решение придется сделать мне, чтобы спасти своих детей. Другого выбора – как побег – я не вижу. Здесь оставаться нам на погибель, – делилась она мыслями с сестрой почти шепотом.
Вдруг спор резко прервал Георг, который до этого тихо сидел и наблюдал словесную нескончаемую перепалку:
– Всё! Хорош устраивать митинги! Каждый волен делать то, что он считает правильным! А уж навязывать свое мне­ние в принципе не стоит хотя бы потому, что мы разные – по своим убеждениям и вере!
– Идеалист, твою мать! – посмотрю я, куда вас завезут ваши спасители! – буркнув, проворчал Яков, собирая пожитки и ко­мандуя семье: – Пошли! Я не желаю идти с перебежчиками! Довольно болтовни!..
Весь оставшийся путь в свои полуразрушенные дома люди прошагали почти молча, в глубоком и томительном раздумье, периодически переглядываясь между собой и обмениваясь малозначительными фразами, касающимися детей.

Малая Вишера (в то же время)

Просторная, пусть и не большая, спальная комнатка впустила теплое светлое утро. Четырнадцатилетняя, повзрослев­шая Соня, открывая веки, щурясь и зевая, уютно повернулась в кровати, потягиваясь от сладкой неги утреннего медленного пробуждения. Наслаждалась она безоблачным счастьем кани­кул, предвкушала сегодняшнюю поездку в Чудово к родным.
Но что это? Совершенно зловещий, раннее незнакомый гул, а потом – новый звук… заполонил пространство. Соня бы­стро соскочила с кровати и выскочила на кухню, где мама уже готовила завтрак.
– Мама, что это за шум? Вы слышите? Что это?
Они вместе выбежали во двор и остановились как вкопан­ные, наблюдая невероятную картину: страшный вой сирены и нависающая, давящая стая самолетов с черными крестами на бортах двигалась устрашающим потоком, заполоняя про­странство неба над поселком. Вниз по крышам летел огненный дождь из пуль, опускаясь на них, они били рикошетом и… Страшный грохот!.. Взрыв! И еще один! И там, и тут!.. Они стояли, окаменев и боясь пошевелиться. И вот очередной взрыв совсем рядом.
«Чужие», – мелькнуло в детском мозгу.
Христина, раскрыв рот, смотрела в небо, не обращая вни­мания, как возле нее летевшие пули расписывали узоры на земле в своём фантастическом танце, который еще больше гипнотизировал остолбеневших женщин. Соня первая опом­нилась и закричала:
– Мама, быстрей, давайте в дом! – и потащила за руку мать.
Христина, как завороженная, не моргая, смотрела на про­исходящий ужас и почти спокойным тоном сказала плачущей дочери:
Подожди немного, мне интересно чем все закончится.
– Мама, мне страшно! Пожалуйста, пойдемте! – стоя у две­рей, кричала Соня, боясь за отчаянную женщину и одновре­менно восхищаясь ее смелостью. Христина, как заколдованная, наблюдала за первым обстре­лом города, не осознавая – что им еще придётся пережить… Они простояли до полного отбоя, пока не стихла сирена… Вскоре ежедневные бомбежки стали привычными. В городе резко стало ухудшаться снабжение, выстраивались длинные очереди за продуктами, и в этих очередях гибли люди, рас­стрелянные с воздуха, но не стоять в очередях было невоз­можно, к городу подступал голод.
На фоне страшных внешних обстоятельств внутри города тоже поднималось и самое плохое в людях – усилились до­носы, подозрительность, росла ненависть. Оставаться в городе стало небезопасно. Христина с дочерью, как и многие жители того региона, ушли в лес, вырыли там землянку и какое-то время в ней скрывались. Своя скотина помогала выжить, но осенние холода вынудили вернуться домой. Нетопленное, продрогшее, как и сами хозяйки, помещение встретило их недружелюбно.
Растопив печь и немного согревшись, Христина сказала:
– Соня, я завтра пойду к своей сестре Ане. Я слышала, что всех колонистов из Александровки высылают куда-то на север. Будто бы фашисты почти взяли Ленинград в кольцо. И вроде как замкнули его на Чудово. Даже и не знаю… как там Дуняша с Николаем? – вздыхая, размышляла вслух Христина. – Ведь мы с колонистами на этом берегу Волхова, а они там. Наверное, тоже по лесам бегают. Пойду-ка я с Анной завтра напоследок повидаюсь, а то, кто знает – свидимся ли когда? Я с утречка уйду, а то, может, их уже днем увезут… Так что ты меня не теряй, отсыпайся.

Неожиданно из обреченного состояния вывел их гул само­лета; по привычке женщины побежали в укрытие, но вдруг заметили, что вместо пуль с неба на них с тихим шелестом посыпался бумажный дождь. Самолет покидал город, остав­ляя за собой шлейф летящих, медленно планирующих на землю листовок.
Соня подняла листовку и вслух прочла: «Граждане! Не верьте вашим комиссарам! Они все врут, наша армия сильна и победит проклятый коммунизм! Уходите дальше от дорог, населенных пунктов и городов! Бомбить будем нещадно!!! Сдавайтесь! Эта листовка будет вам пропуском в новую жизнь».
– Нам будет худо в этой войне… – вдруг тихо, не поднимая глаз, смотря себе под ноги, произнесла Анна. – В прошлую было худо… а теперь еще печальнее и мучительнее будет. Я точно знаю. Я так чувствую, точнее – знаю! – нарушая столь долгую тишину, почему-то именно сейчас она задумчиво, но твердо произнесла.
В итоге, разойдясь по домам, они договорились через час встретиться на перекрестке. Дома Христина собирала теплые вещи и кое-что из красивой посуды на случай продажи или для обмена на продукты. В условном месте ждали Анну. Время шло, вот уже медленно сползли сумерки, спустилась вечерняя мгла. Стало тянуть холодом… Христина, вгляды­ваясь в приближавшуюся тень, засомневалась:
– Похоже, что не она.
Прошел незнакомый мужчина, глянув на них с сочувствием, молча побрел дальше.
– Ой, Сонечка, сердце не на месте. Я пойду схожу. Пойдешь со мной или постоишь, подождешь?
– Я с тобой. Я боюсь здесь одна, – с мольбой в глазах ис­пуганно сказала дочь. – Пойдем, посмотрим – почему она так долго…
Открыв скрипучую калитку, зашли во двор. Христина сгрузила вещи на рядом стоящую покосившуюся лавочку, со словами:
– Посиди, я пойду гляну и помогу может, что... Беспокоит она меня своим состоянием, поднимаясь уже на крылечко, спросила: – Аня! Ты готова? Аня, мы пришли за тобой! – За­глянула в окно, увидела горящую свечу; значит, хозяйка не ушла. Открыла осевшую, сопротивляющуюся дверь. – Аня, Аня ты где? – голос мамы стал приглушенным.
Соня сидела на лавочке, запрокинув голову и прислонив­шись к стене дома, смотрела на звёздное морозное небо, где царил умиротворенный покой… казалось – только там царили мир и покой. Там не было взрывов, горя и боли, слез и криков, только вечная красота, тишина и манящая загадка. Вдруг тишину прервал приглушенный крик матери!
– Ааааа!
Соня мигом влетела в дом.
Не смотри, Соня, не смотри!
Поздно… то, что увидела девочка, было бедой… Тетя Аня сидела на стуле, неестественно согнувшись и опустив голову на грудь, а рядом лужа крови… и какой-то тошнотворный запах. Правая рука ее зажимала окровавленный нож, видны были черные от запекшейся крови порезы на руках… На столе гранённый стакан, а на нем кусочек черного хлебца. И рядом записка…
Девочка вскрикнула и машинально попятилась за порог, выбежала из дома… Христина наконец разрыдалась, причитая вслух: «Господи! Грех какой… Анна, зачем ты это сделала?» Несколько раз широко перекрестившись и прочитав молитву, она потянулась к листку на столе, не сразу заметив, что одной ногой вступила в липкую лужицу крови, она отпрянула и тоже стремительно выскочила во двор, лишь предательский крова­вый след тянулся за ней вдогонку… Христина несколько раз глубоко втянула в себя прохладный свежий воздух, а потом решительно вскинула на спину огромный узел с пожитками, коротко и твердо скомандовав дочери:
– Соня, идем! – и не оглядываясь, зашагала прочь.
Заплаканная девочка засеменила следом, стараясь поспе­вать за быстрым шагом матери. Постепенно кровавый след превращался в пыль…

...

Утро встретило людей угрюмой хмуростью и непривычным пронзительным затишьем. Тишина была обманчивой, и никто не мог ей поверить, и каждый ожидал какого-то невидимого подвоха. На душе было тревожно. В неспокойном молчании люди собирали свои вещи, пытаясь сохранять самооблада­ние. Даже дети вели себя с утра крайне сдержанно и тихо, чувствуя настроение родителей. Утренний покой оборвал звук приближающегося строя военных. Люди в спортивном зале интуитивно и безотрывно смотрели на входную дверь в ожидании того, как будут развиваться дальнейшие события. Распахнулась дверь, и вошли вчерашние трое военных, один из них скомандовал:
– Товарищи! Собирайте свои вещи и выходите все во двор. Скоро в путь! Состав уже вас ждет на железнодорожной станции. Поторапливайтесь!
Капитан закашлялся, сняв фуражку, утер платком вспотев­ший лоб и, снова зайдясь в страшном кашле и скрючившись, добежал до окна, рванул его, открывая, и жадно глотнул утренний прохладный свежий воздух. Долго смотрел вдаль, не оборачиваясь на тех, кто в зале, умиротворённо дышал, пока дыхание полностью не нормализовалось. Наконец, по­вернувшись лицом к людям, холодно и отстранённо посмотрел, как мамочки с любовью укутывали потеплее своих крох, как пожилые люди складывали спальные вещи в одеяла, завязывая все в неподъемные узлы, как мужчины, сидя на полу, стара­тельно наматывали портянки. За несколько минут все были готовы и покорно устремились к выходу. Скрип протяжной ржавой пружины, как звук лопнувшей струны, оборвал связь с прошлой жизнью. Унылая вереница, бдительно охраняемая конвоем, двинулась по направлению к вокзалу. «Подтянись! Не отставать! Не разбредаться!»
На перроне стоял дымящийся состав, извергая клубы дыма, утопая и теряясь в собственных очертаниях, заполняя запахом горелого угля все вокруг. Перрон и вокзал были заполнены людьми.

Длинная дорога в неизвестность, в чужое местожительство тянулась около месяца. Передвигался состав исключительно под покровом ночи, а как светало, на станции его загоняли в тупик в ожидании темного времени суток. Холодные, неотапливаемые вагоны принесли болезни многим взрослым и детям, антисанитария разрасталась с каждым прожитым днем. По головам детей и взрослых гуляли вши, и малыши, расчесанные до крови от постоянного изнуряющего зуда, заносили из-под грязных ногтей заразу, отчего подскакивала высокая температура и одолевал озноб. Все чаще слышалось пугающее слово – тиф. Помощи с медикаментами от воен­ных не получали, да и в малых поселках докторов не было, в медиках нуждался фронт. Родители были вынуждены бо­роться своими силами, остригая некоторых малышей налысо и тут же сжигая волосы с паразитами на очередной станции. Оставалось уповать на Бога… Молитвы не смолкали.
…Проснулись от противного скрежета и визга тормозов. Снова отстой в тупике. Соня с трудом открыла тяжелые веки. В углу, где располагалась полка, на которой спала девочка, нещадно тянуло из всех щелей. Одна щель была на столько велика, что из нее можно было смотреть наружу. Из-за посто­янного ледяного холода тело ребенка было словно пронизано сотнями безжалостных иголок, она с трудом чувствовала спину и ноги, которые затягивались в тугой узел периодическими мучительными судорогами. Соня истошно закричала.
Христина мгновенно подскочила.
– Господи! Сонюшка, потерпи, девочка моя. Сейчас будет полегче, – и принялась ритмично растирать ей ноги, пригова­ривая, – сейчас отпустит, совсем заледенела. Кровь не греет!
На крики подруги подбежала Маруся и тоже принялась подбадривать, помогая массировать:
– Ничего… мы вчера с тобой и выходили ненадолго, про­гуливались. И сегодня обязательно пойдем! Не падай духом, Соня! Мы с еще тобой на танцы пойдем, все кавалеры будут наши!
– Вроде отпустило, слава Богу! – перекрестилась Христина, вытирая дочке испарину с искаженного измученного лица. – Всё, Сонюшка, отдохни, потом попробуем подняться. А тебе, Маруся, спасибо, ты настоящая подруга. Когда беда, ты всегда рядом! Сохрани этот бесценный и важный дар настоящего человека! – ласково глядя на Марусю и погладив ее по руке, произнесла мать.
Маруся улыбнулась в ответ:
– Позовите меня, когда Соню поднять захотите, – и напра­вилась к своему братику, шептавшему что-то в бреду.