Путешествие в прошлое… Семейное древо

ГЛАВА 13
Война. Июль 1941 г. Чудово

Первые месяцы война обрушились на маленький городок хаосом бомбардировок, звуком воздушной тревоги. Опустевшие и разбитые дома, городские школы, клубы и кино­театры… Полуразрушенные здания смотрят на опустевшие улицы своими пустыми глазницами, кругом искореженные груды металла от бомб и снарядов, и кажется – жизнь в ее привычном варианте закончилась.
Вороны взлетали с громким карканьем и поспешно летели темной тучей до горизонта. Около сотни бомбардировщиков тремя волнами обрушивали практически ежедневно на город свой смертоносный груз. Железнодорожная станция и вок­зал превратились в кромешный ад; горели ярким пламенем вагоны с боеприпасами, цистерны с горючим, огонь, спол­зая по земле огненной змеей, слизывал все, что попадалось ему на пути, и перекидывался на близлежащий поселок; в скопление эшелонов с горючим попала очередная бомба, сам самолет упал неподалёку и подорвался на собственных бомбах, отчего образовалась гигантских размеров воронка, которая проглотила весь поезд, вагоны провалились и стояли накренившись под большим углом, а сверху навалились остальные четыре платформы…
Черная копоть от горящих нефтепродуктов стелилась тума­ном и проникала во все закоулки маленького городка. В городе всюду рыли окопы и сооружали бомбоубежища, на подступах к городу возводились оборонительные сооружения. «Железо войны» уничтожало все, что было дорого и близко. Люди разбегались в панике кто куда, пытаясь спасти себя и детей.
Покидая город, народ устремился по шоссе на Грузино, уходили вдоль железной дороги на Тигоду, по полотну недо­строенной железной дороги к Будогощи. Позже фашистская авиация разрушила мост через Волхов, обладающий мощной стратегической важностью, эвакуировать людей стало невоз­можно. А также уничтожили паромную переправу у Грузина, у которой на левом берегу Волхова скопилось множество людей и скота, и они не имели больше возможности переправляться дальше. Народ хаотично разбегался по соседним густым лесам.
К концу августа противник вышел на ближайшие подступы к городу, захватив мост через реку Полисть. Продолжалась массовая эвакуация людей и предприятий; «наступающая на пятки» война выкидывала людей с насиженных мест. В ле­сах скапливалось людей больше, чем населявших эти места животных. Люди неделями блуждали в лесах потерянные и непонимающие – куда двигаться дальше и что делать… В город лишний раз боялись высовываться, дабы уберечь себя и родных.

Шарлотта резко вскочила в холодном поту, то ли от кош­марного сна, то ли от взрыва… Очередная бомба взорвалась во дворе, от взрывной волны посыпались осколки стекол. Очередной авианалёт разбудил семью Николая Керна. Дети со страха звали мать на помощь… Младшие, полугодовалые близняшки, Тамара и Луиза, закричали, истошно перекрикивая друг друга. Старшие, сестры Августина и Лиля, одевались быстро, как солдаты, и помогли собрать Валентина, который кричал пуще всех.
Шарлотта собранно и сухо говорила по делу:
– Так, быстрее. Собирайте теплые вещи. Бежим в лес, в укрытие, там безопасней. Лиля, возьми мой платок, держи. Ты понесешь Луизу. Николай, Иван, посмотрите в сарае… курицы уцелели ли? – обращаясь к мужу: – Заруби, с собой взять на первое время хватит. – И к сыну: – Федя, сынок, ты пойди, отлови кроликов, хоть парочку. Всё по мешкам и с собой! Пригодится.
Все разбежались… Мать с младенцами и Лилей устре­мились первыми к выходу, невольно пригибаясь на пугаю­щий свист снарядов, Августина схватила за руку Валентина. Выбежали во двор и, лавируя меж построек, перебежали в близлежащее укрытие; замыкали цыпочку отец и сыновья с окровавленными мешками на плечах… Пробегая мимо Киблеровского хутора, Шарлотта заметила там семью сестры, они упаковывали в мешок вопящего поросёнка. Суета, крики, вопли детей и скотины впечатались звуками новой страшной действительности.
– Боже, быстрее! – глядя на своих детей, подгоняла мать. – Пригибайтесь. Осторожно. Прячьтесь.
Озираясь по сторонам, двигаясь по дворам и прячась в по­павших на пути небольших постройках, они медленно до­бирались до цели. И скоро их принял густой зеленый лес.
– Как хорошо, сестренка, вы тоже здесь и все живы! – только сейчас могли обняться и поприветствовать друг друга сестры. – Ты знаешь, я Терезу недалеко заприметила, они, должно быть, тоже здесь неподалёку. Надеюсь, поплутаем и встретимся, – сказала сестра Лиля младшей Шарлотте.

Однажды двенадцатилетний Юра и четырнадцатилетний Володя, прогуливаясь в очередной раз по лесу, услышали немецкую речь – обрадованные выбежали на просторную поляну, понадеявшись, что здесь тоже беженцы, и, скорее всего, знакомые. Выйдя на просеку, ребята увидели военных, слегка испугались, замерли и стали наблюдать. Целая вереница танков и военных машин остановилась на развилке сельской дороги. Мальчишки понимали, о чем говорили танкист и стар­ший по званию офицер, посматривали с любопытством, как те читали карту города, не понимая куда точно двигаться.
– Господин капитан, нам сюда… – жестом показал направо танкист.
Заметив двух подростков, танкист посмотрел на ребят, чем обратил свое внимание на стоящего к ним спиной офицера, отчего тот обернулся, сделал паузу и скомандовал: «По ме­стам!» Ребята не сдвинулись с места, чем, по-видимому, заинте­ресовали военного, вслух он сказал:
– Ну надо же – отчаянные! И не боятся… Другие бы уже давно удрали.
– Нам привычно, мы слишком часто удирали. Родились изгоями, так говорят наши родители, и все время переезжали с места на место, чтобы спастись, – сказал спокойным тоном старший Владимир.
Удивлённо глядя на ребят, офицер спросил:
– А вы владеете немецким… откуда?
– Мы из Чудово. Из Киблеровского хутора. Там живут по­томки немецких семей, прибывших сюда еще при Екатерине Великой. У нас две огромные колонии со всего Новгородского района – Николаевская и Александров­ская, да хуторов немецких много. Так что живем в сторонке, чтобы минимально общаться с местными властями.
– Интересно… и что – вас под автоматы коммунисты ста­вили? – с любопытством, пытливо всматриваясь в глаза под­ростка, поинтересовался офицер. – Нас пока нет. Малы еще. А вот родителям и родственникам досталось в тридцатые. Многие до сих пор еще сидят, а кто и сразу расстрелян. Мутное время! Так говорит моя мама… – задумчиво и совершенно спокойно ответил Володя.
– Послушай, ты родителям скажи, если захотят отсюда вы­ехать в Германию, то мы вас эвакуируем. Ну, а коли не решатся, то, как Бог даст… Снаряд прилетит – не обессудь, – пожав плечами, сказал офицер. – Он-то не разберет кто есть кто! Хотя нет, давай, покажи, где они? Познакомь с родителями, они далеко?
– Да нет, километра полтора отсюда, в лесу, нас всех человек двести, если не больше, – ответил Владимир.
– Шульц, hеrkommen (Шульц, иди сюда). Возьми свое от­деление, со мной пойдешь, а остальные пусть здесь нас ждут.

Фашисты быстро исчезли в лесных зарослях. Только, когда стих хруст сухих веток под сапогами солдат, когда не слы­шен стал шорох листвы, звук ломающихся сочных веток и удалилась затихающая речь военных, только тогда все присутствующие как будто очнулись. Уселись вокруг костра и начали обсуждать происшедшее.
Братья Айкстер на всякий случай пошли за солдатами сле­дом, чтобы убедиться, что те ушли окончательно, а то вдруг отойдут и завалят гранатами… Они осторожно проводили тех до дороги и, услышав, как майор скомандовал головному экипажу: «Ab marsch!», успокоившись окончательно, побе­жали к родителям. Тем временем вокруг костра шло бурное обсуждение, и люди разделились на два лагеря.
– Господи! Так это наше спасение! – закинув голову и глядя в нежно-голубое небо, проскальзывавшее меж крон деревьев, перекрестившись троекратно, произнесла Лиля Айкстер. Народ стал собирать у костра свои вещи, размышляя о воз­вращении по домам и возникшей вдруг возможности. Боль­шая часть решила для себя покинуть страну, памятуя ужас последних лет и беспредел властей, зависть соседей и все пережитые с ними ситуации, но несколько семей не поддер­жали это решение. Они пытались убедить других в том, что именно теперь они могут быть полезны своей Родине, кото­рая, как никогда, будет нуждаться в переводчиках и людях, знающих немецкие традиции и быт в целом, для понимания поведения врага, посягнувшего на Советский Союз, который стал и им Родиной.
С языками пламени костра еще больше разжигался и спор, возникший тут же. Злобные обвинения так и сыпались со всех сторон, все больше и больше эмоционально люди вовлека­лись в водоворот раздора. Яков Шеф, мужчина сорока лет, с колким, ледяным, презрительным взглядом, демонстративно выражал яркую неприязнь ко многим присутствующим, по­тому что был глубоко убежден и твердо верил в свою идею о сближении народов разных сословий и национальностей для победы над фашисткой Германией; он убедительно раз­глагольствовал:
– Вот сейчас мы сможем реально помочь и доказать свою готовность в выявлении врагов и откровенных предателей! И проявить себя истинными борцами за свою страну, людей и товарища Сталина! ОН сейчас, как никогда, нуждается в нашей поддержке!
– Господи! О чем ты говоришь? Уже была первая мировая… Мы все это мутное время пережили, и ничего не изменилось, только стало хуже… В тридцать седьмом и восьмом годах пачками увозили под покровом ночи! Забыл? Постыдись! Наивный! Заблудший ты человек! – произнесла Лиля.
– Ты!!! – в бешенстве кричал Яков, тыча в Лилю пальцем. – Да как ты смеешь? Тогда, в первую мировую, наш народ был здесь почти чужой! А сейчас все изменилось! Да, были пере­гибы, были ошибки, была «Ежовщина», но разобрались… Да, было тогда очень тяжко, но ведь сейчас время другое, и люди к нам уже привыкли.
– Да ты что?! Как ты смеешь мне это говорить? Нашему дяде, отцу, умершему в заключении, дали десять лет лаге­рей. За что? И отцов, сыновей матери и жены лишались за что? За то, что картошку сажали в срок? И хороший урожай собирали?.. Расстреливали без суда и следствия. Садисты! Идиоты! – подскочившая со своего места Тереза кричала от­чаянно на Якова. – Моя мама ушла от горя раньше времени. Работали, как волы, и всё колхозы под себя подмяли, – всхли­пывала, вытирая влажные глаза и спорила разгоряченная женщина.
– Дура! Так сейчас у нас шанс доказать своей готовностью быть и стать одним цельным народом России-Матушке! – спорил Яков с плачущей женщиной.
– Если Родина – мать, а относится к своим детям хуже злобной мачехи, то не думаю, что, будучи взрослыми, дети захотят с ней жить по соседству! Уедут и забудут! – вклини­лась в разговор Шарлотта. – Я, к моему глубокому сожале­нию, сомневаюсь, что что-то изменится в головах у людей: Der Fisch verfault vom Kopf! (Рыба гниет с головы!). Все то, что действительно важно, потеряло человеческую ценность! Подменили все, перевернули с ног на голову. Все хорошее называют плохим, и, наоборот, все то, что грешно, подают как святость! Души вымотали! Служить заставляют фальшивому Богу! А когда Бога нет, то проклятья по пятам ходят. Живем – как в отражении треснутого зеркала. Они сами себя боятся, но гонят эти мысли прочь, потому что сами слабы признаться, что уродство у них налицо, – тихо и ненавязчиво, глядя вдаль по верх голов, как бы про себя, задумчиво сказала Шарлотта.
– Ты точно настоящая предательница! Враг народа! Я так и знал! Да я первый сдам тебя Советам! – в бешенстве про­хрипел Яков.
– Прочь от моей жены! Негодяй! И не смей тут махать руками! – подскочил Николай, накинувшись на Якова и обо­роняя собой, как щитом, жену. Он вцепился в рубаху Якова и заорал: – Я не позволю! Убирайся!
Подбежавший на ссору Федор, жених Лили, вцепился мертвой хваткой в Якова одной рукой, другой – оттаскивая Николая, решительно произнес:
– Решили оставаться? Так оставайтесь! – и оттолкав Якова, крикнул ему вслед: – Я надеюсь, тебя коммунисты не повесят при въезде в город как пособника и шпиона фашистского режима…
Повскакивали со своих мест и другие мужчины, начали разнимать конфликтующие стороны.
– Хорош! Сила в этом деле – не советчик. Тут надо решать с холодной головой, разумом! – сказал Георг Айкстер. – В спорах, а тем более в ссорах, никогда не рождается истина!
Стороны разошлись, оставшись каждая при своем мнении.

Покинутые не так давно дома оказались полуразрушены и разграблены, в них гулял один лишь порывистый ветер. «Кому война, кому мать родна… И кто-то неплохо нажива­ется на чужой беде», – подумала Шарлотта, и это стало еще одним знаком в подтверждении решения, что все же нужно уезжать отсюда. Когда-то родные стены стали холодными и чужими после лютого мародёрства. Угрюмые стены и про­низывающий вечерний холод – отвечали настроению долго отсутствующих хозяев.
Родители молча бродили по разоренному дому, потерянно поднимали разбросанные вещи, затем сели на раскиданные табуреты и тяжело вздохнули, ища глазами опору и под­держку друг в друге. Из дома как будто ушла душа! Только дети своим бесконечным щебетанием возвращали их к дей­ствительности. Разбежавшись по своим местам и зарывшись с головой под одеялами, дети быстро угомонились и заснули сладким сном. А взрослые еще долго не могли уснуть, слушая гуляющий в разбитых окнах ветер и мысленно прощаясь с прошлой жизнью.
Наутро многие русские немцы собрались у вокзала со своими пожитками в ожидании обещанного состава. Состав подогнали к переезду Грузинского шоссе, так как вокзал был весь раскурочен и практически разрушен. От страшных бом­бежек пострадали рельсы, выглядывали из глубоких воронок, словно копья, брошенные на поле брани… Все перроны были уничтожены, а на их месте оставалась взрыхленная, с камнями, арматурой да бревнами измученная земля.
Удивительно красивое классическое кирпичное здание, спроектированное архитектором Б. Лорбергом и построен­ное в 1876 году на отрезке первой Николаевской железной дороги Москва–Петербург, превратилось в руины, и только пытался устоять обугленный каркас некогда величественной постройки. Даже местные жители с трудом узнавали знако­мые места. Со всех сторон двигались люди к месту сбора. Колонисты толпились у длинных вагонов, озираясь по сторонам, как будто впервые увидели знакомый город.
Шарлотта с маленькой Луизой у груди, замотанной в платок, всматривалась в толпу, ища глазами сестру Лилю и Терезу с их семействами. Народ взволнованно гудел и перешёпты­вался в ожидании посадки. Лиля, стоящая рядом с матерью, первой увидела движущихся к ним на встречу родственников, показывая в глубь толпы пальцем.
– Мама, смотрите! Вон они, все пробираются к нам, – и вы­соко поднимая руку, замахала им для ориентира.
– Ну, слава Богу! Я уж было думала – не найдемся, –об­радованно улыбаясь, промолвила Шарлотта.
В воздухе смешалось всё: нервное напряжение, страх, не­вероятное отчаянье, злость на сложившиеся обстоятельства, всё сплеталось в большой тревожный комок, но решение было принято. И никто из них не предполагал, что последует за принятием этого решения. Какие повороты судьбы их ждут. Как неожиданно сыграет жизнь свою игру. А сейчас… они просто стояли и ждали время для посадки.