Интересные статьи

РЕСПУБЛИКА С КОРОЛЕМ ВО ГЛАВЕ

Владимир Рудаков и Дмитрий Пирин

450 лет назад, 28 июня 1569 года, в польском городе Люблине была заключена уния, в результате которой на карте Европы появилось новое государство – Речь Посполитая. Долгие годы она была главным соперником Москвы за доминирование в регионе. Ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН, доктор исторических наук Мария Лескинен в интервью «Историку» рассказала о том, что это было за государство и почему спустя два столетия оно подверглось разделу

В польском историческом сознании эпоха Речи Посполитой и по сей день остается основой национального мифа, символом и воплощением как превосходства польской политической системы, так и максимального территориального расширения Польши. В российской традиции эта эпоха ассоциируется в первую очередь с событиями Смутного времени и польской интервенцией. На самом деле обе эти трактовки нуждаются в уточнении.

полный текст

https://историк.рф/journal/54/...ve-ce.html

Однодворцы
и дети боярские

отсюда https://forum.molgen.org/index.php?topic=3203.8160

В XV − первой половине XVI в. «дети боярские» считались выше звания дворян, и в перечислении разных групп населения следуют непосредственно за боярами. Различие между боярами и их детьми и дворянами живо чувствовалось до половины XVI в., а затем началось смешение этих разрядов. [9, 20] В исторических источниках Курского края, относящихся к XVII в., постоянно встречается выражение «дворяне и дети боярские» как общая формула, служащая для обозначения высшего благородного сословия, и нигде в тех же источниках не находится то, чтобы дворяне были противополагаемы детям боярским и наоборот. Высшее сословие «дворяне и дети боярские» Курского края «служили с поместий», в том числе и Шеховцовы. Термин «дворяне» в этом смысле отдельно в то время не употреблялся. В XVII в. дворяне и дети боярские до такой степени слились в один разряд, что не представлялось уже никакой надобности, а, быть может, даже и возможности различать сына боярского от дворянина. Употреблялся ещё один термин, которым покрывалось суммарное выражение «дворяне и дети боярские» и противопоставлялся лицам других чинов и разрядов, низших по отношению к первому термину − это именно местное наименование по городу: ливенцы, курчане, осколяне и т. п.
В начале XVIII в. происходит очень важное для курских дворян событие. Петр I упраздняет прежнюю форму службы, так как Курский край уже довольно глубоко внутри страны. Вводится рекрутская повинность. Оборона границ теперь возлагалась на регулярное войско − малороссийские полки и учреждённую в 1713 году Петром ландмилицию, набиравшуюся и из однодворцев. Часть границзащищало приграничное казачество. Появляется альтернатива: продолжать служить в полковой службе (а служба была сначала пожизненна, а позже - 25 лет), либо остаться на «пашне». Многие потомки служилых людей не вошли в состав «нового дворянства», а перешли в сословие «однодворцев», хотя по своей службе и происхождению они имели на это больше прав, чем многие дворянские роды XVIII — XX вв., состоящие сплошь из финских, польских, грузинских, татарских, остзейских, армянских, молдавских, западноевропейских родов. Много детей боярских по бедности, из-мельчению наделов, либо по нежеланию нести пожизненную службу одним актом были лишены привилегий и перечислены в «однодворцы» − сословие, прежде образованное из лиц низшего разряда служилых людей (казаки, стрельцы, копейщики, пушкари и др.), владевших небольшим земельным участкомбез крестьян. Своим указом Петр I записал этих старых служилых людей в подушный оклад и превратил их, таким образом, в особый разряд государственных крестьян (т. к. платят налоги в государственную казну). В случае военной угрозы однодворцы должны были формировать ландмилицию. Термин же «дети боярские» исчезает совсем. Следует отметить, что при петровских ме-роприятиях по «разбору» дворянского сословия в «однодворцы» записались также старинные дворянские роды, к тому времени сделавшиеся мелкопоместными, и некоторые дворяне, хоть и имевшие по 100 или 200 дворов крестьян, но желавшие уклониться от нового общего порядка службы. [ В дворянах могли оставаться владельцы поместий, у которых все дети отбывали воинскую повинность.
...
Вначале однодворцы занимали промежуточное положение между дворянами и черносошными (свободными) крестьянами. Как и дворяне, они имели право на частное владение землёй и дворовыми людьми, но наравне с крестьянами несли рекрутскую службу и платили подушную подать и четырёхгривенный оброк. Земля, полученная в поместье, путём испомещения служивых людей, называ-лась четвертной, а право владеть этой землёй называлось четвертным правом. Лично купленные и лично жалованные в вотчину они могли продавать традиционно только друг другу. Поместные же участки их предков было запрещено продавать, в XIX в. они считались казёнными, если даже их владелец стал дворянином. Их можно было уступать только ближайшему родству, поэтому настоящие,многоземельные однодворческие деревни, в которых жили потомки дворян и детей бояр-ских, обычно знали свои родословные, помнили не только, кто от какого деда происходит, но и знали, кто с кем и в какой степени состоит в родстве.
Количество однодворцев к 1833-35 гг. насчитывало 1238 тыс. душ, из них больше всего было в Курской губернии − 268555 душ, а в соседних − немного меньше. До 1840 г. однодворцы могли владеть крепостными людьми, живя с ними одним двором, но фактически лишь единицы их имели. Им было запрещено и продавать своих крепостных людей, и отпускать их на волю.
Однодворцы из потомков старинных дворянских родов, сохранившие дворянские грамоты, в 1801 г. получили право отыскивать и доказывать потерянное их предками дворянское достоинство, но уже через 3 года процедура усложнилась, с 1816 г. достижение ими дворянства возможно только через службу, а с 1876 г. – после получения офицерского чина в общем порядке. В официальной документации теперь обычно использовалась простая формулировка: «из дворян такой-то губернии», одинаковая и для старого дворянства, и для нового. Однако, судя по изменяющимся законам того времени, восстановить своё потомственное дворянство могли немногие, кто-то получил лишь личное дворянство, а кто-то звание «почетных граждан». Утвердившаяся на российском императорском престоле немецкая ветвь дома Романовых, начиная с Петра III, была мало заинтересована в поощрении исконно русских фамилий или родов, особенно служилых людей, хотя последние внесли значительный вклад в формирование Российского государства. Представители немецкой династии Романовыхщедро дарили огромные территории своим фаворитам, одним росчерком пера превращая свободных жителей этих земель в крепостных. Большинство же однодворцев впоследствии превратилось в государственных крестьян.
При этом Екатерина II своим манифестом «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться… и о дарованных им правах», который предлагал иностранцам поселяться во всех губерниях Российской Империи, гарантировала переселенцам отправление обрядов по их вере, свободу от платежа податей на определённое число лет, отвод земель в достаточном количестве, свободу отвоенной службы, невмешательство чиновников во внутреннюю их юрисдикцию. Для этихцелей часть казённых, т.е. находившихся в управлении государства земель, резервировалась для поселения иностранцев. В 1866 г. сословная группа «однодворцев» была упразднена, но название сохранилось заих потомками − четвертными крестьянами (владельцами четвертных земель), которыеназывали себя «лапотными дворянами». У всех четвертных крестьян были родовые фамилии. Некоторые четвертные крестьяне сохранили документы о пожаловании земли их предкам, многие из них имели родословноедерево (генеалогические таблицы). Были среди них крестьяне − потомки княжеского рода,они доходили даже до Петербурга хлопотать о восстановлении княжеского достоинства, дато денег не хватало, то документы отчасти были потеряны, а отчасти отобраны и не возвращены.

Крепостное право на службе у дворян. Правовые расследования РАПСИ

Теги: Александр Минжуренко, Россия

отсюда http://rapsinews.ru/incident_p...67170.html

Создание централизованного государства сопровождалось в нашей стране столкновением привилегированных классов, в том числе на правовом и законодательном полях. О том, как борьба за важнейший ресурс — рабочую силу — привела к конкуренции на Руси двух правовых систем в вопросе построения отношений с крестьянством, рассказывает в седьмом эпизоде своего расследования кандидат исторических наук, депутат Госдумы первого созыва Александр Минжуренко.

В XV–XVI веках правовое положение русских дворян в Московском княжестве упрочивается. Расширение их прав напрямую связано с процессом создания русского централизованного государства.

Иван III (1440–1505гг.) первый из московских князей именуется не только «великим князем всея Руси», но и в дипломатической переписке его уже называют «царем». В это же время появляется и такой атрибут государства, как двуглавый герб. Всё больше русских земель и княжеств «подходит под руку» Ивана III Великого. В них устанавливаются порядки московского княжества, т.е. юрисдикция нового объединенного государства.

И все это делается государем с помощью своих служилых людей — дворян. Именно это сословие выполняет роль социальных скреп формирующейся державы. Причем очень часто это выглядит не только фигурально, а в полном смысле — натурально.

Присоединив очередную территорию, великий князь не просто насаждает в ней свои уставы, но и физически размещает здесь своих верных людей. Точнее — «испомещает», т.е. дает земельные угодья – поместья. И эти помещики выступают в дальнейшем надежной социальной составляющей новых присоединенных областей. Иван III как бы располагает на занятой территории свои гарнизоны. При этом он наделяет большими правами этих поселенцев и надежно их права защищает.

Великий князь поселяет своих дворян не только на свободных землях. В некоторых центрально-русских княжествах плотность населения была уже к тому времени довольно высока, и в полном смысле незанятых угодий оставалось немного. Поэтому московский князь своими решениями насильно сгоняет с земель прежних владельцев (бояр), нарушая их права на наследственную земельную собственность, и передает эти участки своим дворянам.

Так, одним из самых крупных приобретений Ивана III была обширная Новгородская земля. Здесь он поступает так же, как и в других местах: в 1487 году им было принято решение о выселении из города всей землевладельческой аристократии и конфискации их вотчин. И зимой 1487–1488 года из Новгорода было выселено около 7 000 человек — бояр и «житьих людей» (это более мелкие землевладельцы, чем бояре). В следующем году из этого города выселили еще более тысячи купцов и «житьих людей». Их вотчины были конфискованы, а затем розданы на поместном праве московским дворянам.

Разумеется, помещикам раздавались земли уже заселенные крестьянами: пустующие участки по тем временам не представляли собой ценности из-за отсутствия земельного рынка. Отсюда и необходимость сгона с обрабатываемых угодий прежних землевладельцев.

Таким образом, дворяне наделялись великим князем не столько земельными угодьями, сколько крестьянами. Поборы с них на основе феодального права и составляли главный доход помещичьих семей. Размер взимаемого с крестьян оброка никакими законами не ограничивался, т.е. дворянам предоставлялось право самим произвольно устанавливать объем крестьянских платежей и повинностей.

Своеобразный предел в росте поборов устанавливали сами крестьяне в форме ухода от наиболее алчных помещиков. В тех поместьях, где уровень эксплуатации оставался в разумных пределах, крестьяне продолжали веками проживать на одном месте, выполняя надлежащие обязанности, возложенные на них государством, по содержанию своего господина.

Однако большой объем прав дворян в отношении зависимых крестьян и отсутствие в законах ограничителя для помещиков в поборах приводило к тому, что, пожалуй, большинство из них переходило разумные пределы в степени эксплуатации крестьян, что и вынуждало земледельцев уходить от своих господ. Поэтому на протяжении долгого времени для помещиков оставалась проблема удержания крестьян на пожалованных землях. Дворяне все настойчивее требовали от великого князя расширения своих прав относительно свободы крестьян.

Судебник 1497 года предоставил им такие права, ограничив время перехода крестьян Юрьевым днем. Но это не решило самую острую для помещиков правовую проблему: крестьяне продолжали уходить и в другое время. Правда, теперь их переходы вне пределов разрешенного «юрьевского» периода уже стали называться бегством. Соответственно, появилась категория «беглых крестьян» или, как говорилось в правовых актах того времени — просто «беглых».

Большое количество беглых крестьян породило другую правовую проблему: можно ли возвращать беглецов на прежнее место в случае их обнаружения хозяином. Если речь шла о недавно сбежавших, то вопрос решался на базе сложившейся нормы обычного права: таких немедленно возвращали силой. Также просто решался вопрос, если крестьян находили на ранее пустовавших землях, которые никому из других феодалов не принадлежали.

Но если сбежавшие крестьяне переселились на земли какого-либо другого землевладельца, обзавелись там хозяйством и прожили несколько лет, то в этом случае и возникали правовые вопросы. Здесь пересекались интересы двух феодалов.

Новый хозяин сбежавших крестьян не был заинтересован в потере источника дохода в виде доставшейся ему крестьянской семьи, которую он на новом месте уже обложил своим оброком. Он требовал от прежнего владельца серьезных доказательств факта принадлежности ему беглецов. Поэтому дело разрешалось только путем обращения в княжеский суд.

Пострадавший помещик, отстаивая свои права, писал челобитную, и начиналась длительная судебная тяжба. В ходе таких многочисленных разбирательств естественным образом вставал еще один правовой вопрос — о сроке сыска беглых крестьян. Эту правовую проблему могло решить только государство. Но данная задача очень долго не решалась, и срок давности не был установлен в XV–XVI веках. Дело в том, что в придворных кругах были и «лоббисты» противоположных интересов.

В нашей учебной литературе издавна проблема крепостного права подается упрощенно — в нем, мол, были заинтересованы все феодалы: и бояре, и дворяне-помещики. Но дело обстояло не совсем так. Ведь большинство беглых крестьян бежало не на юг, где стало складываться сословие вольного казачества, а в боярские вотчины поблизости. Почему?

Загадка объясняется очень просто. У помещиков число крестьян исчислялось часто десятками, а в громадных боярских вотчинах счет шел на сотни душ и даже на тысячи. Поэтому боярин мог устанавливать относительно небольшой оброк для крестьян, и жить на эти доходы в роскоши. А вот помещики, чтобы содержать семью, приобретать боевого коня, покупать необходимое дорогое оружие облагали своих немногочисленных крестьян нещадно.

Поэтому размер оброка у помещичьих и боярских крестьян мог различаться в 2–3 раза в пользу последних. Вот и бежали крестьяне главным образом к боярам, имевшим с этого дополнительный доход и, соответственно, никак не были заинтересованы в закрепощении крестьян, что бы ни говорили об этом учебники.

Более того, боярские управляющие часто ездили по помещичьим деревням и сманивали к себе крестьян, обещая им более низкие оброки и более легкие повинности. При этом боярские порученцы могли даже уплатить помещику «пожилое» за крестьянина, чтобы тот смог законно уйти к боярину в Юрьев день.

И в 1597 году царским указом устанавливается срок сыска беглых крестьян. Он составил 5 лет. В этой цифре ощущается компромисс: помещики, конечно же, хотели, чтобы этот срок давности был побольше, а бояре, напротив, были за более короткий срок, после которого помещики уже не имели бы права возвращать к себе крестьян.

И далее, отслеживая ситуацию с указанными «урочными летами», мы можем по этому показателю наблюдать рост прав дворян в отношении свободы крестьян. В начале XVII века срок сыска устанавливается в 5,5 лет (по крохам добиваются помещики положительной для себя динамики). Уложение о крестьянах 1607 года увеличило срок сыска беглых крестьян до 15 лет, но в это время в стране бушевало восстание Ивана Болотникова, и на практике этот срок помещики и власти не решились применять. В 1639 году был установлен срок в 9 лет, в 1641 году — в 10 лет.

Таким образом, мы видим, что государство все более становится на сторону помещиков, защищая их интересы и расширяя их права. И наконец Соборное уложение 1649 года полностью отменяет срок давности сыска крестьян, и термин «урочные лета» уже больше не упоминается в русском законодательстве. Теперь убежавших крестьян помещики могли отыскивать бессрочно и возвращать их в свои имения на законных основаниях.

Такой финал борьбы помещиков за свои права, за введение крепостного права можно считать большой победой данного класса. Окончательно закрепив за собой крестьян, помещики еще более увеличили оброки и повинности своих крепостных. На это они имели полные неограниченные права.

«Сын боярский»: какой факт о своей семье скрывал Брежнев

отсюда https://russian7.ru/post/syn-b...svoey-sem/

Официальные данные о происхождении Леонида Ильича Брежнева очень скудны. Сам он не очень любил распространяться на эту тему, хотя историки выявили в родословной генсека благородные корни.
Потомок рабочих?

Отец Леонида Ильича – Брежнев Илья Яковлевич и мать – Наталья Денисовна (в девичестве Мазалова) согласно анкетным данным, были выходцами из рабочей среды. О предках матери нет почти никакой информации, известно лишь, что она имела польские корни. Наверное, это объясняет хорошее знание польского языка ее сыном. О родословной отца известно больше. Илья Яковлевич работал на металлургическом заводе, однако он был там не простым рабочим, а «фабрикатором» – то есть ответственным за технологию производства, номенклатуру выпускаемой продукции и предотвращение брака. Эта должность свидетельствовала об определенном уровне квалификации, для приобретения которой нужно было специальное образование.

Гимназия с привилегиями

Будущий генсек в девятилетнем возрасте был принят в первый класс классической гимназии в городе Каменское Екатеринославской губернии (ныне Днепропетровская область Украины). Детей обычных рабочих туда не брали – там преимущественно учились дети чиновников и заводской администрации. Это является свидетельством привилегированного положения семьи Брежневых. И действительно, архивисты в старинных документах раскопали, что родословная Леонида Ильича ведет свое начало от представителей служилого сословия «однодворцев», в XVI—XVII веках отправлявшихся на окраинные земли государства для несения дозорной и сторожевой службы. Фамилия Брежневых часто встречается в документах по Елецкому, Ефремовскому, Орловскому, Курскому, Старооскольскому, Тульскому и Новосильскому уездам. Дед генсека Яков Максимович Брежнев, по предположению историков, происходил из деревни Брежнево Стрелецкой волости Курского уезда. Среди более ранних представителей рода Брежневых фигурирует имя помещика Степана Михайлова Брежнева, курского сына боярского, который в 1641 году был убит татарами.

Боярский сын

Словосочетание «сын боярский» здесь неслучайно, так как «однодворцы» имеют преемственность от сословия «детей боярских» – служилых людей, получавших за несение военной службы вознаграждение в виде поместий и крепостных душ. Чаще всего они являлись командирами засечной стражи либо служили в поместной коннице. Со временем многие представители сословия «боярских сынов» разорялись, из-за чего уже не могли нести государеву службу.

Чиновник российского Посольского приказа середины XVII века Григорий Котошихин пишет, что после смерти обедневших бояр и дворян их опустевшие поместья и вотчины делились между детьми, а так как «дать им было из старых их отцовских поместей и вотчин и вновь не ис чего, потомуж и царских служеб не служивали — и их написали в дети боярские что беспоместны и малопоместны». В период военной реформы 1707-1708 годов и отмены Поместного войска сословие «детей боярских» было упразднено. Те, кто хотел продолжать военную службу причислялись к дворянам, остальные переводились в сословие «однодворцев», чьи поместья действительно чаще всего состояли из одного двора.

Очевидно, что предки Леонида Ильича так и осели в землях будущей Курской губернии. Уйдя с военной службы, они уже не могли полагаться на жалование, тем не менее государство на них рассчитывало, так как нуждалось в хозяйственном освоении земель, которые еще недавно были на границе с Диким полем. Однодворцы были лишены большей части привилегий, которые получали дворяне, однако они также были освобождены от телесных наказаний и по-прежнему могли владеть землей и крестьянами. Как и дворяне однодворцы еще с XVII столетия имели право носить фамилии, которые могли даваться родоначальнику по типажу, характеру, виду деятельности или месту проживания.

По мнению историков, этимология фамилии «Брежнев» возможно восходит к еще более древней фамилии – «Брежный», то есть живущий на берегу. В XIX столетии положение однодворцев меняется, что связано с переменами в статусе дворянского сословия. Теперь однодворцы рассматриваются не как «бывшие дворяне», а как государственные крестьяне. Окончательный перевод однодворцев в крестьянское сословие закрепляется вскоре после отмены крепостного права – в 1866 году.

Отныне многие из тех, кто все еще сохранял дворянское самосознание, в поисках заработка были вынуждены переезжать в города, приобретая новые специальности, в том числе рабочие. Благо выбор был, ведь в России наступала пора промышленной революции. Так что утверждение Леонида Ильича, что он выходец из рабочей семьи имеет историческое подкрепление.

Тарас Репин

Источник: «Сын боярский»: какой факт о своей семье скрывал Брежнев
© Русская Семерка russian7.ru

Дворяне и крестьяне 2

отсюда https://www.booksite.ru/usadba_new/world/16_0_03.htm

// Федосюк, Юрий Александрович. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века. – 2-е изд. – М. : Флинта : Наука, 1999


Дворяне – основные персонажи большинства произведений русской классической литературы. Дворянами были и большинство русских писателей-классиков, от Фонвизина до Бунина. Что же такое дворянство?
Так называлось самое привилегированное сословие царской России. Дворяне, как правило, владели землей и до 1861 года жившими на этой земле крестьянами. С эпохи Петра I звание потомственного дворянина можно было получить по достижении определенного чина в военной или гражданской службе, при награждении некоторыми орденами, а также за особые личные заслуги.

Первоначально дворянином именовался человек, служивший при великокняжеском или царском дворе – отсюда и корень слова. С XIV века русские дворяне стали получать от великих князей, а затем царей в уплату за службу землю – поместье. В 1714 году Петр I закрепил за ними эту землю навеки как наследственную. Тогда же в дворянское сословие влились и феодалы-бояре, владевшие землей по наследству от предков. Вотчина, то есть земля, принадлежавшая семье издревле, и поместье – земля, пожалованная царем за службу, – слились с тех пор в понятие имение. В обоих случаях землевладение обычно именовалось поместьем, а его владелец – помещиком.

Поместье-имение не надо смешивать с усадьбой: усадьба – не все землевладение, а лишь помещичий дом с примыкающими строениями, двором и садом.

С петровских времен дворянство, уравненное в правах перед законом, по происхождению разделилось на родовое (столбовое) и служилое (новое), достигнутое выслугой на государственной службе. Столбовыми дворянами называли себя потомки древних знатных родов, владевших вотчинами, и в XVI – XVII веках записанные в родословные книги – столбцы, то есть списки в виде склеенных свитков. Столбовые дворяне, даже обедневшие, ощущали свое моральное преимущество перед оттеснявшими их поздними, служилыми дворянами. Пушкин, гордившийся своим 600-летним родом, в стихотворении «Моя родословная» язвительно писал: «У нас нова рожденьем знатность, / И чем новее, тем знатней». А один из персонажей его «Романа в письмах» пишет другу: «Аристокрация чиновная не заменит аристокрации родовой».

Петр I повелел, чтобы дворяне-мужчины в оплату за свои привилегии непременно отбывали государственную службу, причем с самого низшего ранга. Дворяне-юноши зачислялись в рядовые гвардейских полков. При преемниках Петра положение изменилось: дабы избавить детей от тягот солдатской службы, родители сразу же после их рождения стали записывать сыновей в гвардейские полки на должности унтер-офицеров, притом не отправляя их туда служить, а держа при себе до совершеннолетия. Героя же «Капитанской дочки» Пушкина Петра Гринева записали гвардии сержантом еще до появления его на свет. «Я считался в отпуску до окончания наук», – рассказывает Гринев. Речь идет о примитивном домашнем образовании, описанном в этой повести или знакомом нам по комедии Фонвизина «Недоросль». Когда Гриневу стукнуло 16 лет, строгий отец отправляет его служить не в петербургский гвардейский полк, где Петр был записан (на что имел бы полное право), а в глухую провинцию, в армию – «пускай его потужит». Прибыв в Белогорскую крепость, «гвардии сержант» Гринев вскоре производится в офицеры.

Для воспитания подрастающих детей дворянство нанимало не только домашних, но и приходящих учителей, с которыми часто рассчитывалось не за каждый урок, а сразу за несколько; удостоверение за проведенное занятие называлось билетом, по ним впоследствии выплачивали вознаграждение. Такой способ расчета с приходящими учителями упоминается в «Горе от ума»: «...Берем же побродяг, и в дом и по билетам...»

Недорослями назывались дворянские сыновья до 15 – 16 лет, то есть еще не достигшие возраста для несения государственной службы. Это слово служило официальным термином, равнозначным понятию подросток, несовершеннолетний. Поэтому нас не должно удивлять, что в документах, поданных для поступления в Лицей, 12-летний Пушкин назван недорослем. Отрицательную окраску слово приобрело с ростом популярности комедии Фонвизина – постепенно оно стало обозначением глуповатого и избалованного барчука.

В 1762 году император Петр III издал Манифест о вольности дворянства, освобождавший дворян от обязательной государственной службы. Большинство дворян оставило службу и переехало в свои имения, пребывая в праздности и живя на счет своих крепостных.

Пушкин справедливо возмущался этими законами и писал о них: «...указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливо должны были стыдиться».

Обвиненная в тирании, невежественная помещица Простакова в комедии «Недоросль» протестует: «...да на что ж дан нам указ о вольности дворянства?» – толкуя его как дарование полной свободы помещикам в обращении с крепостными. На это Стародум насмешливо замечает: «Мастерица толковать указы!» После того как Простакову отстраняют от управления имением, Правдин говорит ее сыну Митрофанушке: «С тобой, дружок, знаю, что делать. По-шел-ко служить».

Вторая половина XVTH века – время наивысшего развития российского дворянского класса за счет закрепощенного крестьянства. Ужасы крепостного права в конце этого века с потрясающей силой описал Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву». О всевластии поместного дворянства в период крепостного права, полного его произвола в своих имениях вспоминает Оболт-Оболдуев в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

Ни в ком противоречия,
Кого хочу – помилую,
Кого хочу – казню.
Закон – мое желание!
Кулак – моя полиция!
Непокорных крестьян помещик имел право сослать в Сибирь, чаще же всего при очередном рекрутском наборе сдавал в солдаты.

Однако дворянство – понятие неоднозначное. Будучи самым привилегированным сословием, оно было и самым образованным. Из дворянского сословия вышли многие прогрессивные люди России – полководцы и общественные деятели, писатели и ученые, художники и музыканты. Дворянами были и многие борцы против самодержавия и крепостного права.

Титулованные дворяне

Титулом называлось почетное родовое или же «пожалованное» государем звание. Древнейшим дворянским титулом на Руси был князь. Князьями назывались многие древние феодалы – крупные землевладельцы, титул этот переходил по наследству. С начала XVIII века титул князя стал присваиваться императором за личные заслуги. Высшим, но достаточно редким титулом был светлейший князь. Первым светлейшим князем был сподвижник Петра I А.Д. Меншиков. Среди героев русской литературы светлейшие князья выведены только как реально существовавшие исторические лица. Это Потемкин в «Ночи перед Рождеством» Гоголя и Кутузов в «Войне и мире» Л. Толстого. «Ваша светлость» – так полагалось обращаться к светлейшим князьям.
Жена князя называлась княгиней, дочь – княжной, сын князя – тоже князем, хотя в древности молодые сыновья князя именовались княжичами. К XIX веку многие княжеские семьи обеднели – вспомним героя романа Достоевского «Идиот» князя Мышкина, вынужденного искать в Петербурге место простого писца.

Третьим дворянским титулом был граф. Заимствованный на Западе, он был введен в России Петром I в 1706 году. Первым русским графом стал полководец Б.П. Шереметев. Жена и дочь графа именовались графинями, сын – тоже графом. Юную Наташу Ростову в «Войне и мире» Л. Толстой называет «графинечкой», но это сугубо неофициальное слово.

Князей и графов титуловали «сиятельствами».

Низшим дворянским титулом в России был барон (для женщины – баронесса), введенный тоже Петром I первоначально для высшего дворянства в Прибалтике. Поэтому после титула барон или баронесса мы привыкли слышать немецкую фамилию; среди литературных героев не случайны баронесса Штраль («Маскарад» Лермонтова), барон фон Клоц – тесть грибоедовского Репетилова, барон Муффель в «Рудине» Тургенева, барон Тузенбах в «Трех сестрах» Чехова.

У баронов формулы титулования не было, обращались к ним просто словами «господин барон».
К концу XVIII века, особенно при Павле I, в России стали появляться русские бароны – Строгановы, Скарятины, Черкасовы и другие.

В романе Л. Толстого «Воскресение» происходит следующий разговор:

« – Вы знаете, отчего барон – Воробьев? – сказал адвокат, отвечая на несколько комическую интонацию, с которой Нехлюдов произнес этот иностранный титул в соединении с такой русской фамилией. – Это Павел за что-то наградил его дедушку, – кажется, камер-лакея, – этим титулом. Чем-то очень угодил ему. Сделать его бароном, моему нраву не препятствуй. Так и пошел: барон Воробьев. И очень гордится этим. А большой пройдоха».

Дворянские титулы от мужей передавались женам. Но если женщина, урожденная княгиня или графиня, выходила замуж за некнязя и неграфа, то утрачивала свой родовой титул. Или же приобретала титул мужа. В рассказе Чехова «Княгиня» героиня говорит архимандриту: «Вы знаете, я замуж вышла... из графини стала княгиней». Могло быть и наоборот. Но если у мужа титула не было, то и жена становилась нетитулованной. Анна Каренина, урожденная княжна Облонская, выйдя замуж за нетитулованного Каренина, перестала быть княжной. К новой фамилии ей дозволялось добавлять в документах «урожденная княжна Облонская», то же писать на визитной карточке, но не более. «Ее сиятельством» Анну Каренину уже не титуловали.

Не земля, а души

До отмены крепостного права в 1861 году достаток помещика определялся не размерами земли, которой он владел, а числом крестьянских душ, ему принадлежавших. Количество земли считалось не столь существенным без работников, способных ее обработать, она не представляла собой столь высокой ценности.

Помещики разделялись на мелкопоместных (владевших душами числом до ста), среднепоместных, число душ которых исчислялось сотнями, и крупных (около тысячи и более душ). Итак, мерилом богатства была не величина поместья, а количество крепостных! В одном из рассказов Тургенева прямо говорится: «В то время цены имениям, как известно, определялись по душам».

Здесь надо иметь в виду, что счет велся по так называемым ревизским душам, которыми считались одни мужчины. Реальное же количество «душ» было намного больше, если включать женщин и детей.

Вспомним, как Фамусов определял ценность жениха для Софьи:

Будь плохинький, да если наберется
Душ тысячки две родовых –
Тот и жених...
Здесь «плохинький» – неказистый, невзрачный, «родовые» – наследственные крепостные крестьяне. А в третьем действии Фамусов ожесточенно спорит с Хлестовой, триста или четыреста душ у Чацкого.

Количество крепостных душ у помещиков было самым различным, что видно и по литературе. Гоголевский Иван Федорович Шпонька владел 18 – 24 душами, однако поместье его процветало. У обедневшего Андрея Дубровского – 70 душ, у гоголевской Коробочки – 80, зато у скряги Плюшкина – 1000! У Арбенина в «Маскараде» Лермонтова – 3000 душ, столько же у Константина Левина в «Анне Карениной». У Арины Петровны («Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина) – 4000! Дед Езерского («Родословная моего героя» Пушкина) «имел двенадцать тысяч душ». А сам он (Езерский) «жалованьем жил / И регистратором служил» – таков резкий упадок дворянской семьи за каких-нибудь два поколения.

У дворян-непомещиков душ было совсем немного. Чичиков, решивший скупить 400 мертвых душ, владел всего двумя живыми – лакеем Петрушкой и кучером Селифаном. У капитана Миронова в «Капитанской дочке» «всего-то душ одна девка Палашка». У тетки Одинцовой («Отцы и дети» Тургенева) – единственный крепостной человек, угрюмый лакей «в изношенной гороховой ливрее с голубым позументом и в треуголке».

Помещичьи крестьяне

По способу отработки крепостной повинности помещичьи крестьяне делились на барщинных, оброчных и дворовых.

Отбывая барщину, крестьянин собственными орудиями обрабатывал помещичью землю, разумеется, бесплатно; по закону – три дня в неделю, хотя иные помещики продлевали барщину до шести дней.

Находясь на оброке, крестьянин занимался различными промыслами, торговлей, ремеслом, извозом или нанимался на мануфактуру; часть заработка – оброк – он выплачивал помещику.

Барщина была более выгодна помещикам, владевшим плодородными землями, оброк предпочитался на малоплодородных, то есть в нечерноземных губерниях. В рассказе Тургенева «Хорь и Калиныч» говорится: «Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело...» и т.д. Разница обусловлена тем, что Орловская губерния – черноземная, Калужская – нечерноземная.

Вообще оброк, позволяющий свободно распоряжаться своим временем, был для крестьянина легче, нежели изнурительная барщина.

Когда Евгений Онегин вступил во владение дядиным имением, то

...Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил;
И раб судьбу благословил.
Оброчные крестьяне отпускались за пределы имения только по специальному документу – паспорту, выписанному помещиком.

Объем работ на барщине или сумма денег по оброку определялись по тяглам; тяглом называлось крестьянское хозяйство (семья), имеющая упряжку, а также норма отработки с такой единицы.

Герасим в «Муму» Тургенева, еще будучи в деревне, «считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком».

Помимо тягловых крестьян, существовали бестягольные – престарелые и больные, используемые по мере необходимости на различных посильных работах. В комедии Тургенева «Нахлебник» говорится о бестягольных, которых собрали в имение Елецких чистить дорожки.

Дворовыми назывались крепостные крестьяне, оторванные от земли и обслуживавшие барский дом и двор. Жили они обычно в людских или дворовых избах, расположенных возле господского дома. Людской называлось помещение для дворовых в господском доме.

Кормились дворовые люди в людской, за общим столом, либо получали жалованье в виде месячины – ежемесячного продовольственного пайка, который иногда назывался отвесным («отвесное»), так как отпускался на вес, и небольшой суммы денег – «на башмаки».

К хозяевам приезжали гости, прислуга была на виду; поэтому дворовые одевались лучше, чем барщинные, носили форменную одежду, часто донашивали барское платье. Мужчин заставляли брить бороду.

«Человек», «люди» – так бары называли дворовых, вообще всякую прислугу, и в таком значении прекрасные эти слова приобретали уничижительный оттенок. «У нас это и люди не станут есть», – говорит молодой Адуев в «Обыкновенной истории» Гончарова о несвежей груше, увиденной в Петербурге, и эта фраза весьма красноречива.

Хотя дворовые были теми же крепостными крестьянами, но так не назывались. В литературе XIX века постоянно читаем: крестьяне и дворовые, дворовые и мужики. В «Дубровском» Пушкина о Троекурове сказано: «С крестьянами и дворовыми обходился он строго и своенравно».

СТ. Аксаков писал, что деревенские помещики «по большей части весьма близки к своей прислуге и нравами и образованием». Герцен язвительно отмечал: «Разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями». Вместе с тем Герцен подчеркивал, что дворовые остро чувствовали свою личную неволю. В самом деле: они постоянно были на глазах господ, которые помыкали ими, как хотели.

Штат дворовых

Во главе дворовых стоял дворецкий. Обычно это был солидный пожилой человек, обязанный следить за порядком в доме, за подачей блюд при обеде. Иногда его называли по-французски мажордом, в переводе – старший в доме. В «Муму» Тургенева выведен Гаврила – главный дворецкий барыни.

Минуя общепонятные и ныне названия дворовых, вроде кучера, буфетчика, горничной, кормилицы и т.п., разъясним понятия, давно вышедшие из употребления.

В штат дворовых входили камердинеры – комнатные слуги, в просторечии комардины, камельдины и т.п. Приближенные к молодым господам камердинеры были прилично одеты, отличались самостоятельностью поведения, а иногда и развязностью, стремлением подражать барам. Не случайно Алексей Берестов при встрече с Лизой («Барышня-крестьянка» Пушкина) выдает себя, хотя и неудачно, за собственного камердинера.

Стремянными назывались слуги на конях, сопровождавшие бар во время их поездок верхом, в том числе на охоте. Берестов-старший в «Барышне-крестьянке» выезжает охотиться за зайцем со стремянным. «Лошадь старого графа... вел графский стремянной», – читаем в «Войне и мире» Л. Толстого. Савельич в «Капитанской дочке» был пожалован в дядьки (то есть в воспитатели), до того был стремянным. Слуга Обломова Захар первоначально был его дядькой.

Казачками назывались мальчики-слуги в усадьбе, одетые в казачий костюмчик. Казачки обычно докладывали хозяевам о приезде гостей, бегали с различными поручениями, разносили угощения. В поэме И.С. Тургенева «Помещик» читаем:

Изюм, конфекты, крендельки
На блюдах носят казачки...
Форейторами (в просторечии фалеторами) назывались кучера-подростки, реже взрослые люди худощавого сложения, сидевшие верхом на одной из передних лошадей запряжки.

У небогатых или скупых помещиков должности подчас объединялись: у Татьяны Борисовны в «Записках охотника» Тургенева «должность камердинера, дворецкого и буфетчика занимает семидесятилетний слуга Поликарп».

У богатых дворян и в городах служили ливрейные лакеи, то есть слуги, одетые в особую форменную одежду с шитьем и галунами. При выездах бар сопровождали рослые выездные лакеи – гайдуки, стоявшие на запятках кареты.

В «Арапе Петра Великого» и «Пиковой даме» Пушкина мы наталкиваемся на странный термин «барская барыня». Так называлась ключница, то есть экономка, ведавшая хозяйством в богатых дворянских домах.

Повариха, готовившая для бар, называлась белой кухаркой, для дворни – черной кухаркой.

При барах служили сенные девушки (не от слова «сено», а от слова «сени») – горничные, в ожидании поручений обычно находившиеся в сенях. В обиходе их грубо называли девками.

К дворовым слугам не следует причислять компаньонок, незакрепощенных женщин, которых нанимали в барские дома для компании, то есть развлечений (например, игры в карты) барынь и сопровождения в прогулках молодых барышень.

Примерно те же роли, но в более приниженном положении исполняли приживалки, часто – обедневшие дворянки. Мужчины, живущие на хлебах у барина, именовались за глаза нахлебниками. Трагическую фигуру такого человека изобразил в комедии «Нахлебник» Тургенев.

Богатые бары обзаводились «для забавы» дорого ценившимися людьми черной расы – арапами. Загорецкий «двоих арапченков на ярмарке достал», говорит Хлестова, приехавшая в гости к Фамусову с «арапкой-девкой».

Управление имением

При крепостном праве для этой цели помещик назначал приказчика или бурмистра либо поручал хозяйство старосте, который выбирался крестьянской общиной или же назначался помещиком. Помощник старосты, отряжавший крестьян на различные работы, именовался выборным, так как его выбирали. Все это были люди крепостные, подневольные.

Нередко для ведения помещичьего хозяйства нанимался управитель (или управляющий, что одно и то же) из свободных людей, более или менее грамотный и опытный. На должность эту часто брали немцев, плохо знавших русский язык и русский народ, но кое-как разбиравшихся в сельском хозяйстве. Фигуры немцев-управляющих в русской литературе многочисленны, наиболее выразителен образ Фогеля в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Несколькими имениями одного и того же помещика ведали управляющие, их возглавлял главный управляющий. Или же отдельными имениями руководили приказчики, которые подчинялись управляющему. Термины управителей варьировались. Между управителями и приказчиками смысловой разницы нет – у Толстого и Тургенева один и тот же человек называется то так, то так.

Крупными имениями управляли нанятые помещиками отставные военные. У князя Верейского («Дубровский»), который долгое время находился в чужих краях, всем имением управлял отставной майор. А у князя Юрлова (поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо») в вотчине

...главный управляющий
Был корпуса жандармского
Полковник со звездой...
В рассказе Тургенева «Бурмистр» показан бурмистр Софрон – хитрый и угодливый мужик, разоряющий крестьян и прибирающий к рукам помещичьи земли. «Собака, а не человек», – говорят о нем окрестные мужики.

С падением крепостного права слово «бурмистр» быстро вышло из употребления, но управляющие и приказчики, работавшие по найму, продолжали делать свое дело. Вспомним наглого и изворотливого Соркина в пьесе Чехова «Иванов».

Почти во всех произведениях управляющие изображаются явно отрицательно, как безжалостные притеснители крестьян и воры, обкрадывающие и самого помещика. У помещиков, живших постоянно в городе, за границей или в другом своем имении, управляющие чувствовали себя неограниченными хозяевами крестьян и земли.

Помещик – лиходей, а если управитель,
То верно – живодер, отчаянный грабитель, –
писал Некрасов.

«И вдруг мне говорят, что я все прожила, что у нас ничего нет. Это ужасно! – говорит помещица Прежнева в пьесе Островского «Не сошлись характерами!». – Вероятно, всему виною там эти управляющие да бурмистры».

При старосте, чаще неграмотном, в помощниках обычно состоял земский в роли писаря. В «Истории села Горюхина» Пушкина читаем: «...староста объявил, что от барина получена грамота, и приказал земскому прочесть ее во услышание мира». Земского писаря не следует путать с земским исправником или с земским начальником, о которых мы рассказывали главе – «Земли и власти».

При крупных помещичьих хозяйствах имелся особый аппарат – контора. Такого рода бюрократическое заведение с целым штатом конторщиков, составляющих нелепые приказы, высмеял Тургенев в рассказе «Контора».

Охота

Любимым развлечением помещиков была охота. Богатые помещики имели целые охотничьи хозяйства с обширным штатом прислуги. Псари ухаживали за охотничьими собаками: старший псарь, ведавший обучением борзых собак и распоряжавшийся собаками во время охоты, назывался доезжачий. Всей псовой охотой заведовал ловчий. Выжлятник (от выжлец – гончий кобель, выжлица – гончая сука) ведал гончими собаками, борзовщик, или борзятник, – борзыми.

Своего рода форменной одеждой псарей были красные кафтаны с галунами.

Как велась охота? Егеря-загонщики заставляли гончих собак выследить зверя, те с громким лаем выгоняли его из леса; там на зверя спускали борзых, отличающихся особо быстрым бегом. Охотники скакали за ним верхом вслед, пока борзые не настигали зверя.

Гончих натравливали на красного (то есть крупного) зверя особым криком – порсканьем («о-го-го») или улюлюканьем («у-лю-лю»):

Так отдохнув, продолжают охоту,
Скачут, порскают и травят без счету.
(Н. Некрасов. Псовая охота).
Зайцев травили криками «ату», «ату его» – атукали.

Охота на зайцев обычно велась на «отъезжих полях» – выражение в наши дни непонятное. «Сосед мой поспешает / В отъезжие поля с охотою своей» – известные пушкинские строки. Так назывались поля, отдаленные от усадьбы, куда приходилось специально ездить для охоты.

Выезд помещика на псовую охоту колоритно описан в первых строках поэмы Пушкина «Граф Нулин»:

Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Сейчас мы говорим о своре как о стае собак, по-охотничьи же свора – поводок, на котором водят пару или нескольких борзых. Состояние Андрея Гавриловича Дубровского, «горячего охотника», определялось тем, что он держал «только двух гончих и одну свору борзых»; здесь свора – не целая стая, как подумает современный читатель, а пара или от силы две пары собак. Таким образом, Дубровский владел не более чем шестью охотничьими собаками, тогда как у Троекурова их было «более пятисот».

Сходное значение со словом «свора» имело слово «смычок» – веревка, которой связывали пару гончих собак при отправлении на охоту. «У меня, сударь... было двенадцать смычков гончих», – вспоминает обедневший помещик Каратаев в «Записках охотника» Тургенева, то есть двадцать четыре гончие.

Картину барской охоты красочно описывает помещик Оболт-Оболдуев в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Подобного же рода сцены представлены и в стихотворении Некрасова «Псовая охота», в рассказе Тургенева «Чертопханов и Недопюскин». Самое полное и яркое в русской литературе описание псовой охоты дано у Л. Толстого в «Войне и мире» (Т.2. Ч. 4-я. Гл. III – IV), где подробно и увлекательно рассказано об охоте, устроенной в имении Ростовых Отрадном.

Однодворцы и вольные хлебопашцы

Однодворцами при крепостном праве назывались выходцы из военно-служилых людей невысокого ранга, наделенные в награду за службу не поместьем, а небольшим участком земли, обычно в один двор, без крепостных. Лично они были свободными, имели даже право приобретать крестьян, но наравне с крепостными платили налог – подушную подать. Землю свою чаще всего обрабатывали сами. «Говоря вообще, у нас до сих пор однодворца трудно отличить от мужика, – пишет Тургенев в рассказе «Однодворец Овсяников», – хозяйство у него едва ли не хуже мужицкого, телята не выходят из гречихи, лошади чуть живы, упряжь веревочная». Описанный в рассказе Овсяников «был исключением из общего правила, хоть и не слыл за богача».

Отец героя другого рассказа Тургенева – Недопюскина «вышел из однодворцев и только сорокалетней службой добился дворянства».

Свободными от крепостной зависимости, так же как однодворцы, были и мелкие землевладельцы – вольные, или свободные, хлебопашцы. По указу от 1803 года крепостной крестьянин мог выкупиться на волю и приобрести небольшой участок земли. Изредка, в виде особой милости, отпускал его, наделив землей, и сам помещик.

В «Истории села Горюхина» Пушкина река Сивка отделяет помещичье Горюхино от владений Карачевских, вольных хлебопашцев – «соседей беспокойных, известных буйною жестокостью нравов». В «Войне и мире» Толстого у Андрея Болконского «одно имение его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России)».

Вольные хлебопашцы при крепостном праве не избавлялись от рекрутской повинности. В стихотворении Некрасова «Забытая деревня» крепостную девушку Наташу полюбил вольный хлебопашец, но главный управитель препятствует женитьбе, ждут барина. Между тем «хлебопашец вольный угодил в солдаты. / И сама Наташа свадьбой уж не бредит...» Еще одна трагедия эпохи крепостного права...

Крепостной крестьянин, отпущенный помещиком на свободу, назывался вольноотпущенник. В рассказе Тургенева «Льгов» выведен охотник Владимир, бывший барский камердинер, отпущенный барином на волю. Жил он «без гроша наличного, без постоянного занятия, питался только что не манной небесной».

Главный герой другого рассказа Тургенева «Малиновая вода» – Туман, «вольноотпущенный человек графа».

С отменой крепостного права понятия «однодворец» и «вольный хлебопашец», как и «вольноотпущенник», навсегда ушли в прошлое.

Опека и залог

В ряде случаев правительство могло передать дворянское имение в опеку.

В опеку передавались имения выморочные, то есть оставшиеся после смерти владельца и из-за отсутствия наследников без хозяина, а также имения разоренные, доведенные владельцами до краха. В «Недоросле» Фонвизина «за бесчеловечное отношение к крестьянам» под опеку отходит имение Простаковой – случай крайне редкий и нехарактерный.

Репетилов в «Горе от ума» кается Чацкому, что он в «опеку взят указом» – это значит, что разоренное его имение взято под государственный надзор.

Опека назначалась в том случае, когда владельцами имения оказывались лица несовершеннолетние, недееспособные и т.п. Опекунами назначались местные дворяне, которые в этом случае получали в виде платы 5% дохода от имущества.

Когда гоголевские старосветские помещики умерли, их наследник довел имение до того, что оно было взято в опеку. «Мудрая опека (из одного бывшего заседателя и какого-то штабс-капитана в полинялом мундире) перевела в непродолжительное время всех кур и все яйца».

Задачей опеки при крепостном праве была всемерная поддержка дворянского землевладения; разоренные имения нередко переходили в казну, продавались с аукциона, но никогда не становились собственностью живших в них крепостных крестьян.

Широкое распространение среди помещиков в начале XIX века получил залог имений – вместе с крепостными крестьянами. Что это было такое, весьма полезно разобраться.

Владельцы могли получить денежную ссуду в разного рода кредитных учреждениях под залог своих имений или части их. Дело казалось соблазнительным: ничего поначалу не теряя, помещик получал сумму денег, которую мог использовать для своих нужд и даже для коммерческих операций. Однако за ссуду каждый год, до истечения ее срока, кредитному учреждению следовало платить немалый процент.

Если процент не выплачивался и по истечении срока ссуда не возвращалась, имение присваивалось кредитным учреждением и продавалось им с аукциона (то есть публичного торга). Сумма, внесенная покупателем, пополняла бюджет кредитного учреждения, помещик же, потерявший имение, оставался разоренным. Такая судьба, как известно, постигла Раневскую в «Вишневом саде» Чехова.

Право давать процентные ссуды под залог недвижимого имущества было предоставлено и опекунским советам. Таких было два – при Петербургском и Московском воспитательных домах. Хотя эти дома и назывались императорскими, то есть находящимися под покровительством государства, казна им денег не отпускала. Воспитательные дома, содержавшие сотни сирот, существовали за счет частной благотворительности, отчислений от лотерей и театральных спектаклей, продажи игральных карт и т.п. Но главным источником доходов воспитательных домов были ссудные операции.

Промотавшийся помещик Муромский в «Барышне-крестьянке» Пушкина «почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым».

Постепенно такого рода залог стал среди помещиков делом обычным. Пьер Безухов («Война и мир» Л. Толстого) платил процентов по закладным в Совет (опекунский) около 80 тысяч по всем имениям. О залоге помещичьих имений в ломбарды и опекунские советы читаем во многих произведениях русских классиков: в «Евгении Онегине» Пушкина, «Коляске» Гоголя, «Юности» Л. Толстого, в ряде комедий Островского.

Плохи дела у Кирсановых («Отцы и дети» Тургенева), а тут «опекунский совет грозится и требует немедленной и безнедоимочной уплаты процента».

Часто можно прочитать: «имение было заложено и перезаложено». Заложено – понятно, что же означает «перезаложено»?

Перезаложить имение означало заложить его заново, до окончания срока первого залога, когда имение следовало выкупить, то есть внести со всеми процентами полученную под залог сумму, – это были деньги весьма изрядные. При втором залоге кредитные учреждения значительно, обычно вдвое, увеличивали ежегодный процент взноса, то есть ставили закладчика в чрезвычайно невыгодные условия. Но помещику ничего другого не оставалось: средств на выкуп имения или другого заложенного имущества у него уже не было. Само собой разумеется, что тяжесть второго залога со всей силой падала на крепостных, которые эксплуатировались сверх всякой меры.

На праве закладывать собственных крестьян, то есть получать ссуду под залог крепостных душ, построена и вся афера Чичикова с покупкой мертвых душ.

Если ценные вещи (движимое имущество) закладывались в ломбард впредь до выкупа в натуре, то, разумеется, земли и крестьяне закладывались по официально оформленным, подтвержденным местными властями документами, свидетельствующим о том, что заложенное действительно имеется.

Время от времени государство предпринимало ревизии – переписи крепостного населения страны, прежде всего с целью установить количество людей мужского пола, годных в рекруты. Поэтому «ревизской душой» назывались не все крепостные крестьяне, а только крестьяне-мужчины.

С 1719 по 1850 год было проведено десять ревизий. Сведения о крепостных крестьянах записывались в особые листы – ревизские сказки. Впредь до новой ревизии ревизские души юридически числились существующими; повседневный учет крепостного населения организовать было немыслимо. Таким образом, умершие или беглые крестьяне официально считались в наличии, за них помещики обязаны были вносить налог – подушную подать.

Этими обстоятельствами и воспользовался Чичиков, скупая у помещиков мертвые души как живые, с целью заложить их в Опекунский совет и получить кругленькую сумму денег. Сделка была выгодной и для помещика: получив от Чичикова хоть малую сумму за несуществующего крестьянина, он избавлялся вместе с тем от необходимости вносить за него в казну подушную подать. Разумеется, Чичиков стремился купить мертвую душу подешевле, а помещик продать ее подороже – отсюда упорный торг за души.

При законной покупке и закладке живых душ закладчик получал сумму, исходя из реальной цены живых крестьян, и обязан был вплоть до срока выкупа ежегодно платить за каждую заложенную душу положенный процент.

Чичиков же не собирался это делать. Заложив мертвые души как живые, он хотел получить за них ссуду и скрыться с капиталом, составленным из разницы между стоимостью ревизской души и суммы, уплаченной за нее помещику. Ни о каких процентах, а тем более выкупе он и не помышлял.

Трудность была одна: у Чичикова не было земли, а крестьян без земли дворянин мог купить только «на вывод», то есть с переселением в новые места. Чтобы обойти запрет, Чичиков придумал, что он якобы приобретает земли в необжитых, степных губерниях – Херсонской и Таврической (Крым). Это звучало убедительно: известно было, что правительство, заинтересованное в заселении пустынных земель на юге России, продает их любому желающему дворянину почти за бесценок. Никого не смущало, что Чичиков будто бы собирался перевести в новые места одних мужчин, без их семей. Такая сделка могла состояться только до 1833 года, когда появился закон, запрещающий продавать крестьян «с разлучением от семьи».

Безнравственность аферы Чичикова состояла также и в том, что он намеревался заложить фиктивных крестьян не куда-либо, а в Опекунский совет, ведавший опекой о вдовах и сиротах. Именно на их содержание шли деньги, вырученные от залоговых операций. Таким образом, Чичиков рассчитывал нажиться на горе и слезах обездоленных, и без того полуголодных и плохо одетых.

Дворянское самоуправление

Дворяне уездов и губерний объединялись в дворянские общества, пользовавшиеся самоуправлением. Каждые три года дворяне уезда и всей губернии съезжались на уездные и губернские выборы, на которых выбирали предводителей дворянства, судей, исправников и других выборных должностных лиц. Судья Ляпкин-Тяпкин в «Ревизоре» представляется Хлестакову: «С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по воле дворянства...»

Предводителями дворянства избирались наиболее авторитетные и богатые помещики. Должность эта была довольно хлопотливой, но престижной. Предводитель был обязан, не доводя дела до суда, улаживать конфликты между местными дворянами, унимать беспокойных. Губернский предводитель был ближайшим советчиком и опорой губернатора, хотя иногда между ними происходили и ссоры, как в «Отцах и детях» Тургенева.

Должность предводителя требовала известных расходов на разъезды и приемы. Граф Илья Ростов вышел из предводителей уездного дворянства, так как пост этот был сопряжен со «слишком большими расходами». В рассказе Тургенева «Два помещика» генерал Хвалынский на выборах играет «роль довольно значительную, но от почетного звания, по скупости, отказывается».

Вместе с тем иные помещики жаждали стать предводителями. Таков герой гоголевской «Коляски» Чертокуцкий: «В прошлые выборы дал он дворянству прекрасный обед, на котором объявил, что если только его выберут предводителем, то он поставит дворян на самую лучшую ногу».

В пьесе Тургенева «Завтрак у предводителя» выведен уездный предводитель дворянства Балагалаев, человек мягкий и нерешительный. Он безуспешно пытается помирить дворян – брата и сестру, поссорившихся при дележе унаследованного имения: «...я согласился быть между ними посредником, – говорит он, – потому что это, вы понимаете, мой долг...»

Начало рассказа Л. Толстого «После бала» происходит «на бале у губернского предводителя, добродушного старичка, богача-хлебосола и камергера».

Дворянин Алупкин в одном из рассказов Тургенева раболепно говорит предводителю дворянства: «Вы, так сказать, наш второй отец».

Предводитель дворянства обязан был беспокоиться о мнимом достоинстве дворянского сословия. В таком качестве предводитель упоминается в повести Чехова «Моя жизнь»: он обращается за помощью к губернатору, чтобы заставить дворянина Полознева, ставшего на путь простой трудовой деятельности, «изменить свое поведение».

Дворянские выборы становились событием в тусклой жизни уездных и губернских помещиков, предметом их волнений и дискуссий. В стихотворении «Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю...» Пушкин как одну из тем бесед в гостиной называет «разговор о близких выборах».

Выборы губернского предводителя дворянства описаны в рассказе Л. Толстого «Два гусара» и особенно подробно и колоритно в шестой части «Анны Карениной».

Сатирическую фигуру уездного предводителя дворянства дает Лермонтов в поэме «Тамбовская казначейша»:

А вот уездный предводитель,
Весь спрятан в галстук, фрак до пят,
Дискант, усы и мутный взгляд.
В «Анне Карениной» Свияжский «был образцовым дворянским предводителем и в дорогу всегда надевал с кокардой и с красным околышем фуражку». Здесь тоже заметна ирония: Толстой отмечает слабость дворянских избранников к внешним атрибутам свой власти.

Крестьянская реформа

В русской классической литературе выведены почти исключительно помещичьи крестьяне, о которых и шла речь выше. Но были и другие категории крестьян, иногда вскользь упоминаемые у классиков. Для полноты картины следует с ними познакомиться.

Государственные, или казенные, крестьяне. Считались лично свободными, жили на казенных землях, несли повинности в пользу государства. Ими руководили особые управляющие, назначаемые правительством.

Удельные крестьяне. Принадлежали царской семье, платили оброк, несли государственные повинности.

Экономические крестьяне до 1764 года принадлежали монастырям и церквам, затем эти земли были выделены в особые экономии, перешедшие к государству, перед которым крестьяне несли повинности, оставаясь относительно свободными. Впоследствии слились с государственными крестьянами.

Посессионные крестьяне принадлежали частным промышленным предприятиям и использовались как фабричные рабочие.

Отмена в 1861 году крепостного права в той или иной степени затронула все категории крестьян, но мы расскажем только о том, как она коснулась помещичьих крестьян, составлявших наиболее многочисленную категорию (23 миллиона), подробно описанную в русской классической литературе.

В целом отмена 19 февраля 1861 года крепостного права учитывала прежде всего интересы крупных помещиков-землевладельцев. Хотя крестьянин и становился лично свободным и его нельзя было больше ни покупать, ни продавать, свой земельный надел он обязан был выкупить у помещика. При этом он получал не тот надел, который обрабатывал, а сильно урезанный в пользу помещика и по цене, значительно превышавшей его действительную стоимость. При выделении наделов помещик оставлял крестьянам самую бедную, неплодородную землю.

Для составления уставных грамот, то есть документов, регулирующих отношения между помещиками и крестьянами после реформы 1861 года, из числа местных дворян назначались мировые посредники. Многое в судьбах крестьян зависело от личных качеств этих посредников, их объективности и доброжелательности. Среди мировых посредников встречались и люди либеральные, склонные к справедливому решению. Такими были Константин Левин в «Анне Карениной» Л. Толстого и Версилов в «Подростке» Достоевского, этими качествами, по-видимому, обладал и добродушный Николай Петрович Кирсанов в «Отцах и детях» Тургенева.

В интересах помещиков крестьяне должны были единовременно выплатить им 20 – 25% стоимости полевого надела. Остальное поначалу выплачивала казна, с тем чтобы крестьянин погасил эту ссуду в течение 49 лет, в рассрочку, по 6% ежегодно.

Крестьянин, не внесший 20 – 25% помещику, числился временнообязанным и продолжал отрабатывать бывшему владельцу издольщину, как теперь стала называться барщина, или оброк. Временнообязанными названы семь мужиков – героев поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». В 1883 году категорию временнообязанных отменили: к этому времени крестьяне должны были внести выкуп помещику полностью либо лишиться надела.

В среднем по реформе на одну крестьянскую семью выделялось 3,3 десятины земли, то есть три с половиной гектара, чего едва хватало, чтобы прокормиться. В некоторых местах крестьянину предоставлялось 0,9 десятины – совершенно нищенский надел.

В русской литературе крестьянская реформа 1861 года и ее последствия для помещиков и крестьян получили широкое отражение. Показателен такой диалог в пьесе Островского «Дикарка» между помещиками Ашметьевым и Анной Степановной относительно реформы. Ашметьев говорит: «Ну, нам, кажется, очень жаловаться нельзя, мы не очень много потеряли». Анна Степановна заявляет: «Так ведь это исключение, это особое счастье... Кирилл Максимыч был тогда мировым посредником и составил нам уставные грамоты с крестьянами. Он так их обрезал, что им курицу выгнать некуда. Благодаря ему я хорошо устроилась: у меня крестьяне так же и столько же работают, как и крепостные – никакой разницы».

В романе «Мать» Горького крестьянин Ефим на вопрос: «Вы сами – имеете надел?» – отвечает: «Мы? Имеем! Трое нас братьев, а надела – четыре десятины. Песочек – медь им чистить хорошо, а для хлеба – неспособная земля!..» И продолжает: «Я от земли освободился, – что она? Кормить не кормит, а руки вяжет. Четвертый год в батраки хожу».

Миллионы крестьян разорялись, шли в батраки к тем же помещикам или кулакам, уходили в города, пополняя ряды бурно растущего в пореформенные годы пролетариата.

Особенно тяжелой была участь дворовых крестьян: земельного надела у них не было, и поэтому помещик не обязан был им землю предоставлять. Немногие продолжали служить у обедневших помещиков до самой смерти, вроде Фирса в «Вишневом саде» Чехова. Большинство же было отпущено без земли и денег на все четыре стороны. Если помещик покидал свое имение, они оставались, голодая, в усадьбе, никакой месячины или жалованья платить им он уже не был обязан. О таких горемыках Некрасов писал в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

...В усадьбе той слонялися
Голодные дворовые,
Покинутые барином
На произвол судьбы.
Все старые, все хворые
И, как в цыганском таборе,
Одеты.
Горькую судьбу дворового человека после реформы красочно описал Салтыков-Щедрин в рассказе «Портной Гришка».

Незадолго до реформы, прослышав о ней, многие помещики, несмотря на запрет, чуть не всех своих крестьян переводили в дворовые, дабы лишить их права на надел.

Некрасов писал:

«Порвалась цепь великая,
Порвалась – расскочилася:
Одним концом по барину,
Другим по мужику!».
Да, доставалось и барину, особенно небогатому: деньги, полученные по выкупу, быстро растрачивались, и жить было не на что. За бесценок продавались или закладывались выкупные свидетельства – выданные помещикам финансовые документы, подтверждающие их право получать выкупные деньги. Оставалось продавать наследственную землю, которую быстро захватывали оборотистые купцы и кулаки. Но и этих денег хватало ненадолго.

Ранее других разорились и исчезли мелкопоместные помещики, за ними последовали среднепоместные. Картины разорения «дворянских гнезд», обнищания дворян ярко нарисованы в произведениях Бунина и А.Н. Толстого.

Под влиянием событий первой русской революции 1905 года правительство отменило взимание с крестьян выкупных платежей в 1906 году, то есть на четыре года раньше срока.

В комедии Л. Толстого «Плоды просвещения» доведенные до крайности крестьяне приезжают к помещику в город, чтобы купить у него землю. «Без земли наше жительство должно ослабнуть и в упадок произойти», – объясняет один мужик. А другой добавляет: «...земля малая, не то что скотину, – куренка, скажем, и того выпустить некуда». Однако прокутившийся помещик требует уплаты полностью, без обещанной рассрочки, а денег у крестьян нет. Только хитрость горничной Тани, использующей суеверие господ, помогает крестьянским ходокам добиться своего.

В романе Горького «Жизнь Клима Самгина» один из персонажей так характеризует положение крестьян в конце XIX века: «Живут мужики, как завоеванные, как в плену, ей-богу. Помоложе которые – уходят, кто куда».

Таковы были последствия реформы 1861 года.