Занимательные истории Ивана Сивопляса

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

ИСТОРИЯ 26-я. СИМБИРСКИЕ ТИПЫ.

«Уличными типами» называли наши предки ту многочисленную и разнообразную категорию людей, которых профессиональные занятия заставляли проводить свое время вне стен зданий, на улицах, площадях и дворах. Караульщики, дворники, кучера, разносчики, городовые. Жанр «типов» был удивительно популярен на рубеже XIX – XX веков. Рисунки, статуэтки, фотографии, очерки лучших наших художников и писателей запечатлевали внешний облик и характерные черты самых обыкновенных людей.
Действительно, что мы знаем о тех, кто делал приятнее и комфортнее жизнь старинным симбирянам? До обидного мало. Простым людям в истории достается не самая лучшая участь. Про плохого губернатора, который довел «до ручки» вверенный ему край, про казнокрада-министра будут помнить и писать – а про замечательного дворника, который трудом своим не одно десятилетие радовал глаз, забывают почти мгновенно.
По счастью, дошли до нас и старинные снимки – и, главное, воспоминания, посвященные отдельным людям неинтеллигентного труда.
Дворник.
Ни один дом, ни одно старинное учреждение не обходилось без дворника. Обязанности его были куда шире, чем у нынешних собратьев по метле. Кроме подметания и уборки снега – еще пилка, колка и разноска по квартирам дров, вынос из них мусора, а также круглосуточное дежурство у ворот. Ровно в полночь все ворота и двери наглухо закрывались. С припозднившихся жильцов дворник взимал установленную мзду, прежде чем отворить заветную калитку.
В дворники, в основном, нанимались недавние сельские жители, неприхотливые в быту, иногда до степени атрофии. Симбирский старожил и педагог Александр Васильевич Ястребов вспоминал о своем дворнике Кузьме Небогатове: «Бывало так, что летом прошлогодний картофель, уже проросший и мерзлый, собираются выбрасывать в помойную яму. А Кузьма его подбирает, говорит, что нельзя бросать то, что идет в пищу человеку, варит его и начинает есть… Я сам был свидетелем того, что Кузьма на спор пил керосин, и это не вызывало у него ни неприятных реакций, ни отвращения»!
Особенно охотно нанимали отслуживших военную службу. Отставные солдаты сами уходили в город – адаптироваться к земледелию, после пяти лет армейской «вольницы», было ох как непросто. У дворников, кстати, была своя «форма» - фуражка с медной пластинкой «Дворник» и медная ну-ну на груди, с указанием имени улицы и номера дома.
Иные франты-дворники щеголяли «городскими» нарядами – например, фетровым цилиндром, доставшимся от благодарного жильца. Но в массе своей к городским нравам и модам в дворницком сословии отношение было скептическим и даже осуждающим. Тот же Кузьма Небогатов «порицал городских жителей за то, что они, особенно женщины, носят необычайно цветастые костюмы. На лугах и полях теперь цветов стало гораздо меньше, чем прежде, потому, что люди цветы развели на своих костюмах: вот Бог их и наказал».
Кучер.
Среди симбирских кучеров был наиболее прославлен Илья Иванович Байков, любимый кучер императора Александра I, большого любителя путешествий. Двадцать лет, до самой смерти царя, он служил ему верой и правдой. Илья Байков даже попал в анекдот, как он едва не попал в академики. В Академии художеств в Петербурге обсуждались кандидатуры почетных членов. Среди прочих предлагалось принять временщика графа Аракчеева, человека тупого и ограниченного. Против резко выступал вице-президент Академии Лабзин. «Какие заслуги у графа перед искусствами?» - вопрошал Лабзин. – «Ну, граф… Он близок к Государю!» - отвечали вице-президенту.
«Что ж, тогда я вношу предложение, принять в академики кучера Байкова!», - обратился к собранию Лабзин, - «Он – единственный в России, кто имеет право сидеть перед царем – вдобавок, оборотясь к Государю задом!»
«Взялся за гуж – не говори, что не дюж!» Эта пословица пришла из кучерского быта – гужами назывались кожаные ремни, которыми крепился хомут. Чтобы затянуть их, требовалась не только сноровка, но и известные физические усилия.
Типичный наряд кучера – картуз, белый холщевый фартук. Типичный провинциальный легковой конный экипаж – это тарантас, более всего подходившего для местных дорог (а точнее сказать, бездорожья). Кузов его был сплетен из лозы, крылья сделаны из жести, деревянные колеса обтянуты железными шинами, а на жесткие сиденья для кучера и седоков, отправляясь в путь, клали подушки, набитые шерстью, чтобы меньше трясло на ухабах.
Караульщики.
Полиция в старину была немногочисленна, а темнота на улицах – непроглядна. Единственная надежда припозднившихся пешеходов – на караульщиков. Они охраняли покой симбирян, обходя ночные улицы, каждый свой квартал. Раз в месяц, уже днем, вооружась шнуровою книгой, караульщик обходил домовладельцев и учреждения своего участка, собирая положенную за свои услуги мзду, в общем необременительную – из этой суммы ему выплачивалось небогатое жалованье.
Горожане взирали на этих полуночных стражей с большою иронией. Караульщики, как один, были немолодые мужчины. Единственным их оружием был свисток – ну, иногда еще увесистая палка. Обходя участок, караульщик периодически свистел. Иногда хитрый старик даже не ходил, а посвистывал, удобно устроившись где-нибудь на лавочке. Опытные жулики, конечно, вполне могли успеть обобрать несчастную жертву, ориентируясь по звуку, далеко ли подмога. Но против жуликов неопытных или пугливых свисток оказался вполне надежным средством – уровень уличной преступности в дореволюционном Симбирске был объективно ниже, чем в современном Ульяновске.
И потом – деды-караульщики попадались вполне о-го-го, могли дать фору любому молодцу! Даже А.В. Ястребов, разделявший общий скепсис относительно «стражей», отмечал караульщика «своего» участка Арсения Кузьмича Ворожейкина: «Он был плотный, крепкий, весьма энергичный и расторопный. У него был какой-то особый нюх на преступников, и не один раз он предупреждал ограбления магазинов. Один раз он даже пострадал: преступник разбил ему голову, но к счастью, все обошлось благополучно. Его смелость была известна, и пьяные предпочитали с ним не связываться».
А сколько каждый караульщик знал историй, самых правдивых и невероятных, о всех жителях, не только своего квартала, но и целиком Симбирска! Встретившись при обходе, старики иногда часами перемывали чужие кости.
По слову А.В. Ястребова, «Они возмущались скупостью миллионера Сачкова, который не жалел денег, когда надо было пустить пыль в глаза и показать себя перед начальством. А дома наводил экономию на свеем, отчего несолоно приходилось домашним. Рассказывали они о купце Конурине, которому была сделана какая-то тяжелая операция. Жилы на губе у него были вытянуты и висели на маленьких гирьках. Однажды он расшумелся из-за пустяка, и гирьки оборвались. Конурин тут же умер, рассказывали они. Я, понятно, не знал, что это была за операция, да и сами они этого тоже не знали. Вот так иногда я коротал с ними вечера в теплую погоду».
При этом, караульщики не забывали создавать «рабочую обстановку» - пронзительно свистели, напоминая жуликам и добропорядочным симбирянам о собственном существовании".

ИСТОРИЯ 27-я. ДТП 1907 ГОДА.

"Восемь-десять верст в час – с такой скоростью двигались когда-то запряженные лошадьми экипажи. Старинные лихачи позволяли себе «пролетать» за час аж 18 верст (около 19 км) – скорости почти черепашьи, по нынешним временам. Но так ли безопасны были старинные магистрали?..
Утром 10 июня 1907 года архиепископ Симбирский Иаков готовился отслужить праздничную литургию в Кафедральном Троицком соборе. Поводов для нее было выше головы: в том году Троица совпала с Пятидесятницей, да вдобавок надлежало зачитать с алтаря Высочайший Манифест о выборах в Государственную Думу. От архиерейского дома и до собора – всего то четыреста метров, но проехать их владыке надлежало со всей возможной помпой, в закрытой карете, запряженной парой лошадей.
Архиерейский выезд считался лучшим в городе. Карета, как новая, лакированная, на рессорах. Лошади молодые, холеные, «злые». Обычно, прежде, чем архиерею пуститься путь, его кучер с полчаса гонял экипаж рысью по городу, чтобы притомить, успокоить горячих коньков. Но в тот день опытного кучера подменял легкомысленный племянник. Юноша счел, что и без того справится с упряжкой.
В 10 часов выехали: владыка внутри, кучер и монах-келейник на козлах. Почти перед самой Соборной площадью на дороге оказались две старушки, семенившие на службу. Кучер крикнул им раз, другой, махнул рукою – и перепуганные его воплем лошади понесли прямо под волжский склон!
От удара на ухабе кучер и келейник свалились с козел, отделавшись, впрочем, только испугом. Лошади продолжали бешеную скачку. Маститый старец, архиепископ открыл правую дверцу, намереваясь выпрыгнуть вон, при удобном случае. Но мимо мелькали деревья, телеграфные столбы, о которые карету с силой лупило, как щепку. С грохотом отлетела расколотая дверь.
Лошади, между тем, вылетели на Тихвинский спуск (ныне – спуск Халтурина) и продолжали свой безудержный бег вниз, к Волге. Оси кареты то и дело задевали за деревянные столбы, отделявшие неширокую дорогу от крутого ската.
В месте, где спуск делал некоторый изгиб, коньки не «вписались» в поворот. Лошади, увлекая за собой карету, пролетели между двух столбов и грянулись на расположенный ниже деревянный водовод. Зацепившись за столбы, карета завалилась на правый бок. От сильнейшего удара весь передний правый угол ее исковеркало и изломало. Переднюю вообще стенку разнесло в куски, крышу оторвало.
Но за какое-то мгновение до этого жуткого удара владыку выбросило через оторванную дверь. Иаков очутился под задним колесом опрокинувшегося экипажа – причем, столбы не допустили, чтобы карета своим весом расплющила архиерея, а колесо, «зафиксировав» его, не позволило скатиться вниз. Подбежавший полицейский и несколько зевак помогли ему выбраться, обмыться, прижечь спиртовой настойкой раны. В 11 часов преосвященный Иаков уже служил торжественную службу в Кафедральном соборе!..
«Чудо милости Божией», - назвали это происшествие старинные журналисты. Еще бы, испачканная ряса да несколько ссадин на руках, вот и все, чем отделался архиепископ из пренеприятнейшего приключения".

ИСТОРИЯ 28-я. ПРО ТОВАРИЩА КРАСНОГО, КОММУНИСТА КЛАССНОГО

"В суровые годы, среди громов и голода Гражданской войны, всячески радела Советская власть о счастье трудящегося элемента. Не всякий пролетарий вышел лицом и фигурой, не всякий, со времен старорежимных, носил фамилию приличную по звуку и значению. И если первым оставалось только ждать всемирного коммунизма, когда каждый будет прекрасен и строен, то навстречу последним власть пошла еще в грозовом 1918 году. Осенью наш великий земляк В.И. Ульянов-Ленин подписал «Декрет о праве граждан изменять свои фамилии и прозвища».
«Каждому гражданину Российской Советской и Федеративной Республики, по достижении им восемнадцатилетнего возраста, представляется право изменять фамильное и родовое прозвище свободно, по его желанию», - гласил декрет. Желающий обращался с заявлением в загс по месту жительства. Оттуда информация передавалась для опубликования (на счет просителя!) в местную и центральную прессу.
Через два месяца после того, как счастливец находил на страницах «Известий ВЦИК» набитое мельчайшим петитом уведомление, он с чистой совестью мог требовать внесения нового имени во «все акты государственного состояния». Как там говорил незабвенный Полиграф Полиграфович Шариков? – «Имя я себе совершенно спокойно могу избрать. Пропечатал в газете, и шабаш!»
Желающих оказалось неожиданно много. Гражданин подмосковного Серпухова Николай Свинолупов желал зваться Ветровым, астраханец Олег Мухоедов Тогуновым, а самарец А.М. Хренов Михайловым. Чета из Петрограда Леонид и Ираида Поп становились «Поповыми». Орел-артиллерист Семен Дураков хотел быть Семеном Бурным, а гражданин Дурейко - Некрасовым. Вологодец Нестрюк-Пищук менял прозвание на Нестеров, а жилец тамбовской глухомани – плодовую фамилию Груша на ягодную Вишнев.
Но не банальная благозвучность двигала 20-летним жителем села Алешкино, что в Сенгилеевском уезде, Иваном Ивановичем Красновым. 31 октября 1918 года решительный юноша, помощник делопроизводителя Сенгилеевского военкомата явился в уездный загс и протянул свое заявление на листе оберточной бумаги:
«Не желая носить то фамилие, которое носит наш общий презренный враг, я, как ярый революционер, прошу Исполкома переменить мое фамилие. При том мне очень желательно иметь фамилие Красный, так как она напоминает мне светлую революцию. С радостью жду удовлетворения своей просьбы и преждевременно расписываюсь:
Товарищ Красный».
Однофамилец нашего товарища, 49-летний казачий генерал Петр Николаевич Краснов также был натурою страстной и увлекающейся. Советскую власть он ненавидел всеми фибрами своей души. Едва не первым, он поднял на большевиков оружие после Октябрьского переворота 1917 года, но был бит и угодил в плен к красногвардейцам. Заскучав на тюремной баланде, генерал дал торжественное обещание больше не воевать с пролетариатом. Советская власть, как неопытная девочка, доверилась россказням старого вояки – а подлец бежал на Дон, сколотил там казачью армию и снова попер на большевиков.
12 февраля 1919 года «Известия ВЦИК» довели до общего сведения, среди сотен подобных объявлений, что гражданин Краснов Иван Иванович возбудил ходатайство о перемене своей фамилии Краснов на Красный, и что возможные претензии, как частных лиц, так и целых организаций, рассматриваются в двухмесячный срок. Претензий не возникло.
Общая фамилия предполагает и общность судеб. А перемена имени или фамилии, как утверждают знающие люди, влечет изменение тех самых судеб. И точно, оба Красновых марали бумагу. Но если ярый делопроизводитель занимался этим по должности, то презренный белобандит – по вдохновению. Как писатель, Петр Николаевич, пожалуй, гляделся лучше, чем военачальник.
В том самом феврале 1919 года, когда служащие Сенгилеевского военкомата «обмывали» морковным чаем появление товарища Красного, генерал Краснов опять был бит красными, рассорился с соратниками-белыми и с треском покинул донские степи. Такая вот перемена судеб".

ИСТОРИЯ 29-я. УЗЫ И СВОБОДА ФЛЕГОНТА БАУКИНА

"Красная физиономия, в тон нарядной рубахе, серый сюртук, аршинная борода и сапоги «гармонью». Такими рисовали купцов на плакатах первых лет Советской власти. И власть активно изживала «наследие проклятой старины».
По распоряжению Губчека, 7 июля 1920 года в Симбирский концентрационный лагерь для принудительных работ доставили гражданина города Сенгилей Баукина Флегонта Михайловича, 57 лет. Почтенному мужу вменяли в вину грехи «серьезные»: при прежнем режиме купец, в 1913 – 1918 годах служил в Сенгилее городским головой и уходил из города вместе с «белыми». Для начала, бывшему купцу предстояло провести за лагерной стеной ровно год.
Сенгилеевский купец Флегонт Михайлович Баукин был в своем роде фигурой выдающейся, даже уникальной. Он происходил из крестьян небольшого села Буераки. Его отец, разбогатевший на занятиях торговлей, перебрался в уездный город. Когда вышел срок, Флегонт Баукин пошёл по призыву в армию и прослужил канониром долгих пять лет. А после смерти отца, в конце 1880-х годов, Флегонт Михайлович начал собственное дело.
Крестьянский сын достигал всего трудом и упорством. И к началу XX века, без малого три четверти населения уездного города Сенгилея трудились на баукинских мельницах, пароходах, складах, магазинах. Флегонт Михайлович, единственный в Симбирской губернии, владел собственным пароходством. Четыре судна его легко-пассажирского пароходства «Дружба» бегали между Самарой и Казанью, с выгодой и пользой обслуживая пассажиров, с успехом конкурируя здесь с крупнейшими пароходными компаниями.
В консервативной Симбирской губернии купец Ф.М. Баукин слыл за «красного». С великим скрипом утверждали предержащие власти купца в качестве попечителя к устраиваемым от его щедрот благотворительным и учебным заведениям. Еще бы, ведь в полном согласии и едва не по инициативе своего хозяина, работники его предприятий пытались создать в 1907 году один из первых в нашем крае «Профессиональный союз служащих пароходства «Дружба» и торговли Ф.М. Баукина»! Губернская власть не разрешила союз под пустячным предлогом.
Дальше – больше. Став Сенгилеевским городским головой, в 1913 году купец, по собственным словам, «решил передать все свои торгово-промышленные предприятия своим сотрудникам для совместной эксплуатации их на кооперативных началах. Был выработан даже устав, но дело это не вышло, с одной стороны вследствие не утверждения устава правительством, а с другой, вследствие несогласия самих служащих».
Открывшийся от щедрот Флегонта Михайловича в 1899 году в Сенгилее Ольгинский детский приют трудолюбия для беспризорных девочек по справедливости считался не просто лучшим в губернии, но даже и в целом по Империи.
С гордостью писал бывший купец о том, что «в 1916 году моими стараниями в городе Сенгилее была открыта первая в России пролетарская гимназия, с высшими классами, с правами правительственных гимназий, чтобы дать детям трудящегося населения города и уезда получить полное среднее образование бесплатно, для чего мною и было внесено в городскую казну 100 тысяч рублей». К характеристике следует добавить, что Сенгилеевская гимназия стала среди первых учебных заведений в стране, где совместно обучались девочки и мальчики.
Уже два с лишним месяца длилось заключение Баукина в концлагере, когда в середине сентября 1920 года в губернские административные органы вдруг поступило прошение «от бывших служащих гражданина г. Сенгилея Ф.М. Баукина».
Служащие не просили. Они требовали от Советской власти освободить недавнего пароходовладельца из концлагеря «как человека вполне надежного в политическом отношении и могущего принести несомненную пользу как специалиста по переработке хлебных продуктов, по содержанию в должном состоянии мельничных заведений.
Он не был эксплуататором труда лично для себя, а наоборот, оказывал материальную помощь всем, кто к нему обращался. 20 процентов с валового дохода своих предприятий он отчислял ежегодно в пользу своих служащих»! Под бумагой стояло пять дюжин подписей природных пролетариев, и власть не могла проигнорировать сей «глас народный».
Советское руководство Сенгилеевского уезда также благожелательно отозвалось о своем предшественнике – городском голове: «До Октябрьской революции к местному населению относился хорошо. Во время нахождения в Сенгилее «белых», Баукин отдельным лицам не вредил и эвакуировался из города более всего из боязни «красного террора», как принадлежащий к буржуазному классу».
Уже 2 октября 1920 года Флегонт Михайлович Баукин получил свободу.
Делай добро, и оно отзовется!.."

ИСТОРИЯ 30-я. КАРЛ МАРКС ИЗ КВАРЦА И ГРАНИТА

"Наверняка, вам доводилось видеть этот памятник в самом центре Ульяновска. Мраморный колосс клонит тяжелую голову. «Карлу Марксу. 1920 г.», - значится на постаменте. Памятник отцу-основателю научного коммунизма стал если не самым первым, то самым замечательным монументом, украсившим наш город на заре советской эпохи. Эпоха закончилась, Карл Маркс, слава Богу, остался.
Памятники… В дореволюционном Симбирске их было всего три. В 1845 году торжественно открылся монумент симбирскому уроженцу, историографу Николаю Михайловичу Карамзину. В 1913 году рядом со зданием Дворянского собрания (современный Дворец Книги) поставили бюст застреленного террористом реформатора-министра Петра Аркадьевича Столыпина. А вот появившийся в 1916 году на пересечении улиц Гончаровской и Чебоксарской (ныне Бебеля; на том самом месте установлено теперь большое деревянное Распятие) монумент императору Александру II даже не успели официально открыть: грянула «буржуазная» Февральская революция 1917 года. «Царя-освободителя» сбросили с постамента, та же участь ожидала и П.А. Столыпина.
К чести своей, большевики не успели приложиться к сносу царского монумента. Но они же скоро сообразили использовать по назначению пустующий «императорский» постамент – к первой годовщине Октябрьской революции, в ноябре 1918 года на него взгромоздили гипсовый бюст Владимира Ильича Ульянова-Ленина «в натуральную величину». Бюст украшал центральную улицу Симбирска, которая тогда же из Гончаровской была переименована в Карла Маркса. Этот первый памятник эпохи военного коммунизма существовал недолго, слишком нестоек был материал, и так несуразно выглядел крохотный портрет вождя на массивном основании.
В первые годы Советской власти существовала целая государственная программа «монументальной пропаганды» по увековечиванию памяти революционных борцов и прогрессивных деятелей человечества. Как рассуждали власть предержащие, безграмотные массы начнут приобщаться к великим идеям, созерцая изображения их создателей. Ставили монументы наскоро, из дешевых и нестойких материалов, гипса, дерева, даже картона. Важно, что над их сооружением трудились по-настоящему выдающиеся художники, люди с мировыми именами.
Вот и наш монумент заказали очень известному советскому скульптору Сергею Дмитриевичу Меркулову (1881 – 1952). Памятники его работы украшали Москву, столицы бывших советских республик. Художник этот, кроме прочего, прославлен тем, что снял более 50 посмертных масок с выдающихся деятелей СССР – Ленина, Кирова, Горького и так далее.
19 июля 1920 года скульптор С.Д. Меркулов заключил с Президиумом Симбирского губисполкома договор с обязательством «выполнить для города Симбирска гранитную статую – монумент Карла Маркса величиною до 5-6 аршин (в зависимости от наличия имеющегося розового гранита)». Подходящего цельного куска в столице, где творил скульптор, так и не нашлось – поэтому отец-основатель оказался собран из двух кусков. На постамент, сооружаемый в Симбирске «силами и средствами Губисполкома» пошел местный кварцит.
На постройку монумента из губернского бюджета было ассигновано пять миллионов рублей. Памятник намеревались открыть уже осенью того же 1920 года (отсюда и дата на постаменте). Для «черных» работ широко привлекался труд заключенных-«буржуев», коротавших сроки в Симбирском концлагере, под который новая власть определила ряд помещений Спасского женского монастыря (на месте КДЦМ).
Заключенный священник Александр Смирнов вспоминал, как «в Великие Дни Страстей Христовых … был на принудительных работах: рыл канавы, поднимал тяжелые камни для памятника Карлу Марксу». Но ударных сроков и темпов выдержать не удалось.
Подвела столица. На просьбы и требования прислать к осени 15 мастеров-гранитчиков, которых в Симбирске не было, из Москвы прислали двух – в декабре!.. И еще, как снег на голову – «новая экономическая политика», НЭП, объявленная центральными властями. Свободный рынок повлек инфляционный взрыв, в результате роста цен расходы превысили первоначальную смету в семь раз, составив в итоге 35 миллионов рублей. И, тем не менее, Карл Маркс оказался выгодным вложением средств – цены скакали так стремительно, что скоро не один десяток «лимонов» стала стоить единственная буханка хлеба.
Памятник был торжественно открыт 7 ноября 1921 года. На сохранившихся старых снимках видна процедура торжества: войска, транспаранты, зеваки, мальчишки на деревьях, сам скульптор Меркулов в пенсне и черной бороде. Памятник поставили лицом к Дому Свободы (бывшему губернаторскому), спиной к отживающему прошлому – действующим еще соборам на центральной площади.
Однако монументальный Карл Маркс оказался весьма «неугомонным». Прежде, чем оказаться на нынешнем месте.
Между прочим, изменила свое направление и улица Карла Маркса. Теперь именем отца-основателя называется бывшая улица Дворцовая (после 1918 года – Лассаля). Говорят, что среди резонов при обсуждении этого решения, приводился и такой: улица Карла Маркса пересекается с улицей Ленина. Может показаться, что В.И. Ленин и Карл Маркс держат путь в разные стороны!.. А ведь путь у них один, к победе мирового коммунизма!.."

ИСТОРИЯ 31-я. САМСОНИХА: ЖЕНЩИНА-ЛЕГЕНДА

"Чем-то древним и былинным веет от названия горы, находящейся в Ульяновске неподалеку от речного порта: Самсониха. Под горою – одноименный пляж, в летнее время весьма популярный у горожан.
А для старожилов «Самсониха» - это еще и ассенизационный обоз: бочки на дрогах, запряженных лошадями, которыми управлял «рабочий в клеенчатом халате с капюшоном, в высоких, выше колен сапогах и с черпалкой и ведром в руках». По ночам бочки объезжали город, наполняясь пахучим содержимым выгребных ям: канализация в Ульяновске развивалась неспешно. Свою «добычу» возчики свозили к управлению очистки Ульяновского горкомхоза и спускали в Стрижев овраг. Управление помещалось в районе упомянутой горы.
Что и говорить, специфическая работенка. Но без нее город утонул бы в собственном дерьме. Ассенизаторам платили неплохо, зато и характерный запах навеки въедался в кожу трудяг. Контингент в обозе подбирался специфический. Но самые прожженные мужики трепетали при одном только виде своей начальницы – Самсонихи.
Да, более тридцати лет, с 1931 по 1962 годы, беспокойное дело очистки в Ульяновске вела не дрожавшею рукой женщина, Евдокия Михайловна Самсонова, 1896 года рождения, русская, член КПСС с 1942 года, с незаконченным средним образованием. Статная, темноволосая, в отутюженной гимнастерке и начищенных хромовых сапогах: за манеры ее называли еще «обломком военного коммунизма».
Заботиться о чистоте родного города всегда было задачею не из легких, особенного после того, как в 1928 году Ульяновск утратил статус губернского города. Мощности ассенизационного обоза сократились к середине 1930-х годов с 70 до 22 лошадей, с 60 до 24 бочек, это при том, что количество жителей, не охваченных канализацией (хотелось сказать, «цивилизацией»!) возросло 53 до 66 тысяч человек. Самсонихе подчинялся также городской общественный транспорт: тройка старых, еле дышавших на ладан автобусов, обслуживавших сразу три городских маршрута.
Тут, по присловью, выдюжил бы не всякий мужик. А Евдокия Михайловна тянула и пахала. В 1935 году она ездила в Москву, добилась встречи с членом ВЦИК, младшей сестрой своего гениального брата Марией Ильиничной Ульяновой и добыла через нее для города двух новеньких автобусов.
Здесь, кстати, об общественном транспорте. После войны, вспоминают старожилы, ассенизационные обозы были, вдобавок, ещё и единственной на весь Ульяновск его разновидностью. В большие бочки впрягались цугом, одна за другой, две лошади. И вот, верхом на первой помещался возница-золотарь, а на второй, без всякого седла – пассажир, а то и двое-трое. Особенно комично бывало наблюдать какого-нибудь ответственного работника: полный дяденька в хорошем костюме и шляпе, обхватив портфель с бумагами, с достоинством взирал на мир с высоты неторопливо бегущей клячи, а сзади громыхала полная нечистот бочка.
В знаковом 1937-м «железную» женщину даже поставили заведовать всем коммунальным хозяйством Ульяновска. Но дальновидная Евдокия Михайловна, понимая, что высокий пост безусловно грозит обвинениями во вредительстве и шпионаже, скоро пожелала вернуться к своему обозу.
В победном 1945 году контора по очистке была отмечена переходящим красным знаменем, как лучшее предприятие города. Трудовые достижения самой Самсонихи были отмечены двумя медалями и знаком отличника Министерства коммунального хозяйства РСФСР. А в январе 1962 года, «за долголетнюю безупречную работу и в связи с уходом на пенсию» Евдокию Михайловну почтил Почетной грамотой Ульяновский облисполком.
Вот такая история – женщины и горы".