Яренский уезд

http://www.kudokodu.ru/archive/052-053/art15.html
«Эту правду ты если забудешь, ум тогда навсегда потеряешь», - предупреждает из глубины веков неизвестный автор весь свой народ. Но сложилось так, что это эпическое сказание, которое по силе слова и красоте языка могло стать в один ряд с «Калевалой», «Масторавой» и «Калевипоэгом», было практически потеряно и забыто. Единственным человеком, кто донес «Курыд збыль» («Горькую правду») до наших дней, стала Лидия Кастусьевна Моисеева. Но и пенсионерке из г. Ухты удалось спасти от забвения только незначительные фрагменты древнего коми эпоса.

Наше наследие

«ГОРЬКАЯ ПРАВДА» КОМИ НАРОДА

«Спрячь и забудь!»


Впервые «Курыд збыль» Лидия Кастусьевна услышала от своей бабушки в тяжелом и голодном послевоенном сорок восьмом году. Было ей тогда восемь лет…
Родителей ее бабушки, Анны Петровны Мезенцевой – купцов из припечорского села Савинобор - неизвестные «лихие людишки» убили еще до революции, богатый дом разграбили и сожгли. Осиротевшего ребенка воспитали родственники, чьим родовым именем было Кырныш-чукцр. Но и они погибли во время гражданской войны. Анну Петровну раскулачили и выслали в Усть-Цильму. Перед отправкой на поселение она успела спрятать в лесу самое ценное, что у нее было: швейную машинку «Зингер» и Книгу в хорошо просмоленном туисе. Во время войны она получила разрешение вернуться в Савинобор, смогла перепрятать Книгу, и хранила ее под печкой, в том же просмоленном туисе. Но о таинственной Книге кто-то знал и искал ее: однажды в лесу к Анне Петровне пристал какой-то незнакомый, пришлый мужик - «шпана», «дезертир» - так называли в те годы странных людей, хоронившихся от чужих глаз в глухой парме – и стал требовать Книгу. Кто он был? Откуда знал про Книгу? – неизвестно. Но Книгу он так и не получил. В Савиноборе тоже многие знали о Книге, и хотели ее заполучить. Сосед то ли в шутку, то ли всерьез часто пытал маленькую Лиду: «Ну, как? У бабушки шева-чуман еще лежит под печкой?».
Хотя маленькая Лида и жила в одном доме с бабушкой, о существовании древней Книги она даже не подозревала. Но вот бабушка заболела и слегла. Лиду оставили ухаживать за ней. Однажды, когда она осталась с бабушкой наедине, та неожиданно попросила ее: «Лида, достань туис! Там в углу стоит под печкой». Девочка кое-как выволокла из-под печки тяжелый просмоленный туис. «Возьми топор, - приказала бабушка, - и колошмать по смоле, чтобы открыть». Голодная Лида обрадовалась – думала, что там что-нибудь вкусное лежит, и бабушка хочет ее угостить. Быстро тяжелым топором отбила с крышки черную смолу, которой в деревне смолили лодки, и открыла туис. Но, заглянув вовнутрь, разочаровалась – вместо лакомств в нем была свернута огромная книга, заполнявшая почти весь берестяной короб. Обложки у книги не было, а прошитые желтовато-коричневые листы были сделаны явно не из бумаги, а из неизвестного материала. На верхней странице пестрели черные странные буквы, каких в школе не показывали. Девочку поразили огромные листы книги и эти буквы, больше похожие на рисунки. Бабушка, даже не разрешив пролистать книгу, попросила подать ее. Видно было, что она очень ей дорожит. После того, как книга оказалась в ее руках, она сказала внучке: «Возьми бумагу. Садись и пиши!». В те годы в деревнях даже огрызок карандаша был большой редкостью, а писали в основном самодельными чернилами из сажи. Такими чернилами и стала Лида под диктовку бабушки переписывать диковинные истории из Книги. Писала не один день, а почти полгода: начали писать осенью, а закончили в конце апреля. Когда чистых тетрадок не хватало, писала на старых газетных листах. Бабушка придирчиво проверяла записанное Лидой – каждый раз после окончания очередного «диктанта» просила зачитать вслух написанное, и сверяла с древней Книгой.
Когда была переписана последняя страница, бабушка неожиданно сказала: «А теперь, все что мы написали – забудь! Спрячь и забудь! Потому что убьют и нас, и деревню сожгут, и тебе жизни не будет. Своим детям потом только расскажешь, когда они вырастут. Через тридцать лет эти записи сами тебя найдут…». Через несколько дней, второго мая сорок восьмого года бабушка, которой шел уже восемьдесят второй год, умерла. Тогда же бесследно пропала Книга. Больная бабушка уже не могла встать и спрятать свою реликвию в туис, так и умерла держа рядом с собой эту Книгу, из-за которой возможно погибли и ее родители.
Первой о смерти бабушки узнала ухаживающая за ней маленькая Лида. Она испугалась и побежала звать на помощь соседей. Одной из первых пришла родственница бабушки по мужу - Дарья. Возможно она и забрала Книгу себе. Но, если это было так, то Дарья серьезно поплатилась за свою жадность: ее дом сгорел, и в огне погиб человек. А возможно, что соседи испугавшись диковинных записей на страницах Книги, сожгли ее тут же, сразу после смерти Анны Петровны. В суматохе похорон куда-то пропали и записи, сделанные Лидой…
После окончания школы Лидия Кастусьевна уехала из Савинобора в Ухту, работала экономистом в «Севергазпроме», и о бабушкиной Книге совершенно не вспоминала. Но пророчество бабушки исполнилось, и через тридцать лет Книга сама нашла ее. В семьдесят седьмом году серьезно заболела мать, и Лидия Кастусьевна увезла ее парализованную к себе, в Ухту. Когда ее собирала, та попросила: «Лида, возьми этот сверток! Там у меня приготовлена одежда для смерти, и маленькая иконка». Через год, в 1978 году мама умерла. Спустя некоторое время во время ремонта Лидия Кастусьевна наткнулась на сверток матери. А в нем она неожиданно обнаружила… свои тетради, в которых тридцать лет назад писала под диктовку бабушки. Оказалось, что мама, выполняя наказ бабушки, тогда спрятала эти тетради от любопытных глаз, и они все это время хранились в свертке на полатях.
Но как оказалось, сохранилось далеко не все. Самодельные чернила выцвели, расплылись, и прочитать написанное было уже невозможно. Удалось только распознать те тексты, что были записаны карандашом. А сохранилось, по словам Лидии Кастусьевны, немногое – только малая часть всей Книги: четыре отрывка. Вечерами после работы она стала разбираться в своих детских записях, переписывать их в блокноты. «У меня мурашки пошли по телу, когда я прочитала это! - вспоминает Лидия Кастусьевна. – Это не стихи, и не фольклор. Это наша судьба. Это большая и серьезная тайна. И я виновата перед всем коми народом, что не сумела сохранить ее». Она переписала все, что смогла разобрать, и потом выкинула старые тетради с выцветшими чернилами. Но и новые записи в блокнотах у нее не сохранились. Так как детей у Лидии Кастусьевны не было, она отдала записи бывшему соседу Василию Попову, живущему в Корткеросском районе. Возможно, что сейчас у него хранится последняя копия древней Книги. Хотя перед смертью бабушка сказала внучке Лиде, что точно такая же вторая Книга хранится у каких-то Латкиных, или Лыткиных. Но они не из Савинобора, а из другого района. И кто они такие – Лидия Кастусьевна не знает. Да, и сохранилась ли у них Книга, неизвестно.
«Горькая правда»


Но даже из тех небольших фрагментов, что удалось восстановить, уже видно что «Курыд збыль» – далеко не рядовое явление фольклора, не бабушкины сказки, а величественное произведение, которое можно поставить в один ряд с всемирно известными эпосами. По словам писателя Владимира Тимина, оно напоминает древнегреческие статуи богов и героев, которые, несмотря на то, что потеряли различные части, тем не менее остались образцами высокого искусства. Это произведение уходит корнями в нетронутый еще христианством мир древних коми. Несмотря на то, что большое количество старинных, уже забытых коми слов затрудняют знакомство с ним современным читателем, «Курыд збыль» читается с большим интересом.
«Эту правду ты если забудешь, ум тогда ты навек потеряешь», - так в переводе звучат первые слова эпоса. Затем автор предупреждает, что «это явь, а не сказка. Явь, в которой первая капля твоих корней к жизни зародилась», и «правду эту пронесли через много веков, и хранили, как глаза, до последнего вздоха». Только правда эта «горькая» - о гибели Биармии, о потере своего языка и религии под натиском сильного многочисленного врага.
Начинается эпос с того, что на Биармию напали враги, и горячая кровь залила землю. Девушка Манса попала в полон, и стоит связанная на виду у всех, прикрытая лишь своими длинными светлыми волосами. Несмотря на то, что веревка до крови изрезала ей руки и ноги, из зеленых глаз прекрасной Мансы не текут слезы. А перед ней враги уже «испоганили сестру и мать», убили стариков, даже беременную женщину скинули со скалы. А сильных мужей «паутина двуногого паука» Виркапа уже потащила на продажу. Манса умела резать бисер, тесать фигуры богов из камня, петь, танцевать, стрелять из лука, взбираться на гору, и спустившись с нее по веревке «на ноги встать, как кошка, упавшая сверху». Неожиданно Манса слышит голос бога Нума: «слышишь ли ты шум морских волн? Это море – слезы твоего павшего народа. Это печальный голос твоего пропавшего народа». Но Манса может спастись, если уйдет вместе с Арием на север, где они возродят Биармию, и в новом месте зажгут алтарь Нуму. Хотя Арий и из чужого племени, но объединившись, они могут дать начало семи народам, которые понесут в будущее общий язык Мансы и Ария. «Нум, прошу, покажи свой облик! Твою святость чую сердцем! Может ты, такая же, как и я – смелая и красивая женщина? А может, ты молодой сильный мужчина?» - просит Манса. Нум отвечает ей, что он «и человек, я и зверь, и на птицу похож в небе. На воде, на земле живу…».
Манса вместе с Арием бегут из плена на север. Трижды земля за это время была покрыта мраком, много рек и морей они пересекли, пока пришли к месту, где поставили город новой Биармии – Кичежкар, и вместе зажгли в нем алтарь Нуму. Но и сюда пришли злые враги, набросились с двух сторон. И три народа – потомки Мансы и Ария: Вена, Йöгра и Гын пошли дальше на северо-восток, спасая учение Нума. С горечью ветхозаветного пророка автор предсказывает, что после падения Кичежкара «Гын, Йöгра и Вена разойдутся в разные стороны, и перестанут почитать слова Нума». Тогда исчезнет его учение, забудут его люди, и кровью покроются земли. Народ Гын полностью сгинет, а Вена и Йöгра будут разделены между собой. И враг, разделив народы, нагло украдет их богатство, будет хитростью захватывать земли Биармии, убивая потомков Мансы и Ария, сжигая их дома и детей. И «на пепелище обратно не придет никто из народов Йöгра. Там поселится иноязычное племя, и скажет, что его бог дал ему в этих красивых местах родину и родные дома». И падет мощная Биармия под коварством врага.
Герой второго фрагмента - «Ок морт» - человек из народа Вена-Йöгра по имени Ок. Жил он хорошо, пока не взял в жены женщину из чужого народа. Тогда он потерял разум и силу, даже имя и язык свой стал забывать. Поэтому Ок ушел от чужих к родным братьям и сестрам на реку Обь, вернулись там к нему сила и разум. Но враги погнались за Ок-мортом, и сражались они «огненными силками». И убили Ока: «так не стало у Ока жизни, язык потерял, мысль разбрызгал. Кровь смешала злая толпа. Лицо совершенно изменилось, а сам превратился в сказку. Так Оку пришел конец, и в темных прибрежных зарослях кости его остались».
События третьего фрагмента «Грымлöн Биармия» происходят в начале веков, когда возникла Земля. Сын солнца Тун одиноко жил на земле, охотился и рыбачил на берегах реки Вöлöги. А сверху за ним наблюдала дочь серебряного месяца – Эзысь. Влюбилась она в Туна, и однажды «во время светопреставления» спустилась на землю и стала его женой. После этого «ожила Земля, распустились все цветы. Лес, реки и озера удивленно заволновались. Защебетали все птицы. Солнце застелило белоснежным мхом подножье лесов и украсило разноцветием всю землю». Родились у Туна и Эзысь четыре сына и три дочери, но «сила сыновей и красота дочерей вызывали зависть у врагов» и однажды, когда сестры стирали у реки, похитили они младшую дочь – Зарни. Созвал Тун сыновей, и «Биармия начала поиски златовласой дочери-сестры…». На этом месте фрагмент неожиданно обрывается.
Последний, самый короткий фрагмент эпоса «Пöч йöра ю», ближе всего стоит к фольклору. Ее герой Шыр-ай плывет по реке Пöч йöра, мимо длинного елового леса, мимо высокого каменного холма. Солнце ласково смеется, ветер теребит волосы на его голове. Но и здесь у автора сохраняется тревога, и лес предостерегает: «Свой язык не забудь! Свою землю не разрушай! Цветы-ягоды не топчи! Лицо свое не меняй! Кровь свою с чужой не смешивай!»
Книга жизни


Приезжавшая несколько лет назад в Сыктывкар председатель Калевальского союза женщин Финляндии Анели Коппонен рассказала, что «Калевала» стала книгой жизни для многих финнов. Родители в этой стране воспитывают своих детей не только расхожими фразами, как «Не делай этого!», «Веди себя хорошо!», «Будь послушным!», но часто для назидания они используют строки из «Калевалы».
Фрагменты «Курыд збыль» поражают не только приключениями героев Биармии, но и большим дидактическим пластом текста, который также мог бы стать книгой жизни для народа. Вот только несколько из наставлений Нума:
«Возьмешься целовать – сумей любить, возьмешься любить – сумей оставить детей разумными», «Если начнешь что-то делать – доводи до конца», «Если птицу и зверя убьешь до того, как они потомство оставят – будущим поколениям только облезлую шкуру оставишь», «Нельзя падаль есть, растоптанные травы и ягоды», «Нельзя со своими родителями дурным голосом сориться», «Нужно в первую очередь жить в чистоте», «Нужно поддерживать число своего народа», «Нужно слышать, что говорит другой».
Есть даже наставление о пользе растительной пищи: «если в скатерть свою больше ягод и овощей положишь, тогда кишками меньше болея проживешь». Даже про то, как подавать нож написал древний автор: «Если человек нож или тесло попросит, подавай пальцами левой руки, держа острие вниз и наружу».
Правда, среди этих правил жизни есть и утратившие свою актуальность много веков назад: «Если перед сном бисерный ободок снимаешь, большую вину своему народу сотворишь», или «нельзя жить, тело оберегом не защитив».
Но главное, что волнует автора, от чего он предостерегает – это утрата народом своего языка и лица. Несколько раз он повторяет, что погибель Биармии придет тогда, когда ее народ смешает свою кровь с кровью врага, и забудет учение Нума и свой язык. Но «Курыд збыль» оказалась забыта, а Биармия погибла.
А кто же автор?

Получилось так, что ученые прошли мимо этого эпоса. Слишком уж он не вписывался в привычные рамки фольклора и литературы. Да, и содержание его было необычным, ни на что не похожим. Как и после находки «Слова о полку Игореве» возникли разговоры о мистификации и подделке. Высказывалось мнение, что «Курыд збыль» мог написать хорошо образованный, одаренный анонимный автор конца XIX – начала XX века, прекрасно знающий древние легенды и предания. Авторство не без основания приписывали даже Каллистрату Жакову, автору эпоса «Биармия». Ведь многие его повествования «Тогай», «Миликар», «Лионелла», «Беженада-Вирси-Урго» также ничем не напоминают коми фольклор. Но именно в этих сказаниях он передал свою философскую концепцию смысла жизни. Как известно, Каллистрат Жаков, любивший и прекрасно знавший коми язык, не оставил в своем творческом наследии ни одного текста на коми языке. Так, может быть, «Курыд збыль» - это единственное произведение Палалей Калле на родном языке, которое он почему-то скрыл от читателей? А может автор - неизвестный мужик, прятавшийся в лесу, который так напугал бабушку Лидии Кастусьевны?

Но более вероятна версия, что это действительно древний текст. Так известный лингвист, профессор Евгений Игушев считает, что по большинству признаков «Курыд збыль» - памятник коми письменности, написанный на верхне-вычегодском диалекте не позднее XVI века, когда были тесны контакты коми с хантами и манси (по коми – йöгра). На контакты с манси указывает, по его мнению, и этноним Манса, и имя бога Нум, и множество мансийских заимствований. В этой поэме сохранилось и древнее коми название огня – Тул – имя одной из дочерей Туна и Эзысь.
Не должно смущать и то, что фрагменты «Курыд збыль» на первый взгляд разные и ничем не связанные между собой. «Эпос любого народа всегда состоит только из разрозненных отдельных песен, которые народом не объединяются, но представляют собой цельность», - заметил по этому поводу фольклорист Владимир Пропп.
К тому же книги, подобные этой, существовали и у других родственных народов. Ю.Вихман отмечал предания о существовании у предков удмуртов в языческое время книги из бересты, в которой было написано знаками «как надо жертвовать Богу и судить людей». Письменность этой книги была неизвестна, так же как и буквы «Курыд збыль».
Но, кто бы он ни был этот анонимный автор коми эпоса, в каком бы веке он ни жил – бесспорным фактом остается то, что писал он гениально, и «Курыд збыль» имеет полное право стоять в одном ряду со всемирно известными эпосами. Возможно, что когда-нибудь будут найдены и остальные его фрагменты. Ведь, возможно, где-то на чердаке дома Латкиных (или Лыткиных) пылится старинная книга с неизвестными буквами.
Артур АРТЕЕВ,
спецкор «Kudo+Kodu» в Республике Коми.

На снимке: Лидия Моисеева. Фото автора. На иллюстрациях графика Аркадия Мошева.

marfida написал:

[q]

Меня заинтересовала ваша информация о ревизской сказке 1762года, могу ли я найти там что-либо о Бозовых, проживавших в Жешарте?

[/q]

Marfida, к сожалению ревизские сказки 1762 года находятся в Вологде и сказать, что либо по Вашей фамилии за этот период
не могу.

http://nord.pomorsu.ru/library.html
Юлия Сергеевна ДОМОРОЩЕНОВА

АРХИТЕКТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ МЕЗЕНИ

«Римом России» называл наш Север художник Ник. Рерих. Подобно «Вечному городу», русский Север был и остается сокровищницей национального опыта и исторических воспоминаний. Но для самих русских Север долгое время оставался полузабытым краем. На просторах этой необъятной земли лежали деревни, отрезанные от мира лесами и болотами, некогда процветавшие провинциальные города. «Исторические условия сложились так, что Север, ревниво хранивший чистоту древнего быта и искусства, оказался к началу XX века в стороне от новых дорог», — так пишет о Севере, начиная свою книгу «Северные этюды», писатель С. Разгон.
Да, наш Север хранит свои сокровища свято и бережно, хотя, к сожалению, не всегда. С трепетом в сердце смотришь на то, что веками создавал наш северный народ, сооружая церкви, дома, обетные кресты, мельницы, амбары... Для нас, для тех, кто сейчас живет на Севере, главная задача — сохранить памятники архитектуры, являющие для нас большую ценность. И чем дольше они будут стоять, тем сильнее будет радоваться наше сердце, тем крепче будет наша душа и сильнее наше поколение. Север всегда жил своей жизнью, какой-то немного отчужденной, диковатой. Но влюбленностью в свою Родину отличался ее народ, дети ее. Поэтому и создавали они то, что сейчас мы называем архитектурными памятниками. На северных реках сохранились кое-где избы, мельницы, амбары, изредка — церкви и часовни, по которым мы можем судить о деревянной архитектуре прошлого. Эти постройки говорят о народных вкусах и талантах, о долгой и упорной борьбе с суровой северной природой. Хочется назвать несколько наиболее знаменитых памятников Мезенского района: Одигитриевская церковь в селе Кимжы, дом Клокотова В. Я. в Заозерье, дом П. С. Водыниной в селе Погорельском, обетные (или оветные) кресты в деревнях и многие другие.
А сколько в Мезени домов, хранящих свои тайны, переживших разное время, знакомых с разными людьми!.. Такими домами являются нынешние кинотеатр, детский садик, музей, типография, здание бывшего нарсуда, магазины, администрация, простые жилые дома... Эти здания являют собой неповторимый пейзаж Мезени.
Одигитриевская церковь — один из немногих сохранившихся памятников деревянного культурного зодчества Севера, относящихся к типу «шатер на крещатой бочке». В описях церковного имущества указаны две даты постройки церкви — 1700 год (когда была выдана грамота на строительство церкви) и 1763 г. (когда церковь была освящена). Кресты на этой церкви были поставлены не честырехконечные, а восьмиконечные (старообрядческие). Вот описание церкви Семена Борисова, которое дает представление о церкви в начале XVII века; «Церковь теплая, о пяти главах, на главах кресты осьмиконечные, зданием четвероуголна, алтарь круглый, пятиуголной, в длину две сажени, поперег ж сажени один аршин с четвертью, вышина от помосту олтарного до подволоки сажень 12 вершков, алтарние стены гладкие и подволока все скоблены; церковь длиною внутри 3 сажени 1 аршин 2 вершка и с уступом, а уступ от алтаря два аршина, поперег 2 сажени 2 вершка, во церкви с летную сторону 2 окна, с севера третье, вси в колодах, вышина от помосту церковного до подволоки 2 сажени 8 вершков, в церкви стены гладкие и подволока все скоблено; в трапезы внутре длина до 5 сажени, поперег мерою ж столько, в трапезы ж с летную сторону 3 окна, с севера четвертое, все в колодах, вышины трапезы от полу до потолку две сажени в церковь в трапезу ис паперти по угожеству построены на крюках, а все то здание церковное от земли до мостов 4 ряда, на пятом пороги, в трапезе печь черная бита глиняна устьем в трапезу, паперть забрана тесом в косяки, крыльце на запад ис паперти двоесходное». Потом внутреннее обустройство изменялось, паперть стала бревенчатая, черная печь переделана на белую, но потолок еще оставался черным. А в описи 1824 года уже говорится, что потолок в трапезе «белой бревенчатой».
В описи 1824 г. сообщаются также внешние размеры церкви. «По фундаменту трапеза длина и ширина равна 4 сажени, церковь по фундаменту в длину 3 сажени, в ширину тоже, святой алтарь равен 2 сажени с половиною. Паперть в ширину 4 сажени и длина 2 сажени». В той же описи говорится, что в церкви появились окна — «проймы», прорубленные в стене между церковью и трапезой, появилась деревянная ограда вокруг церкви.
В описании 1834 года говорится о двух столбах в трапезной и о заплатной конструкции церковной ограды. В 1802 году впервые упоминалась отдельно стоящая колокольница: «4 столба, 1 лисница без крышки, на которой колокольницы 4 колокола небольши веснут на железных крюках, пол тесаной, плашинной, обешалой, ругом в столбах брусье тесано». В 1824—1834 гг. колокольня была, видимо, перестроена. Появилась колокольня «о двух ярусах, деревянная, на крепком фундаменте, сделанная на пяти столбах, покрыта чешуею, дверей не имеющая, на ней висит 4 колокола». В 1895 г. начался ремонт церкви. В церкви в 1898 г. были проконопачены углы; в 1899 г. работы по ремонту церкви были закончены.
Хочется назвать имя «первого плотника» артели, строившего Одигитриевскую церковь. Это Иев Прокофьев (в поручной записи — Иола Прокопьева сын). Как выясняется из записи допроса в архиерейском и духовном приказе, Иев «в жизни своей в Холмогорской и Устюжской епархиях страивал... всего церквей с 5». Очевидно, первый плотник артели И. Прокофьев был местным жителем. В поручной записи лампоженские крестьяне пишут о нем: «той же Ломпоженской слоботки плотник Кимженской новопостроенной церкви»; сам же плотник называет своим духовным отцом, у которого он уже был на исповеди, заакакурского священника Федора. Вот каких людей имела Мезенская земля! Если и остальные 4 церкви были так же искусно и с любовью построены, то остается только восхищаться ими, ведь не каждый мастер мог создать такую красоту! Но есть версии, что под руководством Иева были построены еще 9 церквей, в том числе и церковь Михаила Архангела в Юроме.
Когда смотришь на церковь долго и внимательно, то создается удивительное впечатление гармонического целого. Обе площадки крыльца, стоящие еще на земле перед лестницами, покрыты двускатной крышей. Та же форма у всего крыльца. Нарастающее уступами движение подхватывается упругими движениями бочек. Еще выше — главками, напоминающими в разрезе ту же форму. Вытянутые шеи главок и маковок и сам шатер мы уже воспринимаем как единый объем. И, наконец, движение вверх затухает в центральной главке, снова повторяющей нам уже знакомые очертания. Еще более стремительным оно кажется со стороны алтарного прируба. Итак, все части тесно связаны друг с другом. Так было, и так есть.
Храм неразрывно связан со своим окружением: отдельные его части располагаются уступами так же, как и порядки домов, один над другим; крыльцо, притвор, трапезная своими пропорциями и кровлями напоминают формы изб, но в то же время вертикальной устремленностью (высота до креста более 37 метров) церковь противостоит горизонтальным линиям берега и растянувшемуся по нему селу. Храм находится примерно посередине площади, так что между ним и окружающими домами — разрыв. Свободное пространство вокруг, в отличие от тесноты рядовой застройки, усиливает впечатление исключительности сооружения, «выходящего из ряда вон», помогает при подходе к церкви увидеть ее всю, в полный рост. И еще любопытно: церковь поставлена как раз так, что порядки домов, повторящие изгибы берега, с обеих сторон упираются в церковную площадь. Значит, маковки были видны почти из любой избы. А для всех подплывающих к селу церковь возвышалась впереди, как маяк.
Ее архитектура, как видим, во многом определялась местом. Перенесенный отсюда памятник многое потерял бы в своей художественной логике. Такой Одигитриевская церковь могла возникнуть только здесь. Если бы рубили ее мезенцы в другом селе, то можно сказать наверняка — даже при повторении того же типа, пропорции ее были бы другими. Сейчас памятник находится в плачевном состоянии; многие бревна подгнили, крыша течет, разрушается и необычный, редко встречающийся закрученный лемех, напоминающий рыбную чешую. Внутри церкви гуляет ветер. От убранства интерьера не сохранилось ничего, кроме двух столбов в трапезной, скромно украшенных резьбой.
Наибольшую сложность для исследования представляли полностью несохранившиеся ансамбли, натурные следы которых наблюдались частично или исчезали совсем под позднейшими постройками. Такая судьба постигла немалое количество деревянных храмовых ансамблей. В числе их, к сожалению, вошли и те, что по праву относятся к вершинам мастерства севернорусских зодчих. Одним из таких блестящих ансамблей был Юромский — Великодворский погост. И. Э. Грабарь, писавший о нем в начале века, справедливо выделял этот ансамбль из многих других, украшавших в ту пору берега северных рек и озер: «Необыкновенно сильное впечатление составляют целые группы таких церквей на великих северных реках; их издали можно принять за укрепленные городки со множеством башен и глаз. Особенно хороша группа церквей Юромского погоста на Мезени, прямо захватывающая беспощадной суровостью своих простых контуров».
Высокие художественные качества ансамбля были отмечены в публикациях начала века; но дальнейшее его изучение в натуре вести было уже невозможно: церковь Михаила Архангела сгорела в 1933 году 12 июля от молнии, а Ильинская церковь и колокольня вскоре были разобраны. Но мириться с потерей уникального ансамбля не хотелось, необходимо было восстановить его хотя бы в чертежах. Работа по реконструкции началась в 1965 году. С помощью старожилов удалось определить местонахождение всех трех сооружений погоста. Затем исследовательская работа была продолжена в архивах.
Первым в 1898 г. Юромский ансамбль обследовал архитектор Ф. Горностаев. Он сделал обмер церкви Мих. Архангела и 2 фотоснимка ансамбля с запада и востока. (На них церковь до обшивки стен тесом и замены лемехового покрытия на жесть, произведенных в 1903—1904 гг.). В архивах был найден и карандашный крок обмера плана Ильинской церкви. Фотографии Юромского ансамбля были сделаны еще Шабуниным Н. А. и Каретниковым А. А. С помощью этих фотографий восстановили плановое взаиморасположение элементов ансамбля. Были получены вертикальные размеры Ильинской церкви и выполнен масштабный чертеж в любой его проекции. Проделанная реконструкция позволила провести композиционный анализ одного из совершенных ансамблей русского Севера, включающих два сооружения, крытых шатром на крещатой бочке, — одного из оригинальных покрытий, рожденного фантазией мастеров северорусской архитектурной школы.
Две знаменитых церкви 1865 и 1743 годов, рубленные из лиственичных бревен метрового диаметра, стояли на самом возвышенном месте села Юрома, на «Гриве». Наиболее древняя имела высоту более 40 метров. Ее крытое бочкой великолепное крыльцо на два выхода стояло у самого берегового обрыва. За этой церковью — колокольня, а за ней двухпридельная церковь с двумя шатрами. И хотя два последних сооружения были ниже Михайло-Архангельской церкви, казались они почти такими же, потому что стояли на более высоком месте. Этот неповторимый ансамбль погиб, но, к счастью, сохранилась оттуда деревянная скульптура Георгия Победоносца, созданная, вероятно, с церковью. Храбрый воин в золотистой кольчуге, с развевающимся за его спиной красным плащом пронзает копьем змия-чудовище. Крепко сидящий в седле всадник, уверенно скачущий конь создают поэтический образ воина-победителя.
В грандиозном ансамбле Юромского погоста северные древоделы достигли вершины своего виртуозного мастерства. Нелегко поверить, что такое под силу было простым мужикам, «вооруженным» только топором. Старики рассказывали, будто самую древнюю церковь рубил богатырь Пашко. Один он валил в лесу громадные лиственницы и на себе носил их к погосту. Невиданной силы человек, каждый кулак его был больше человеческой головы. О работе плотников слагались сказания. Одно из них — «Повесть об Иване Семенове», знаменитом мезенском плотнике XVII века. Как и всякая средневековая повесть, не лишена она чудес. Во сне является плотнику св. Екатерина и повелевает соорудить монастырь в указанном месте. Следуют реалистические картины жизни мезенского крестьянина. Иван выжигает ниву, сооружает крест на церкви. Действие повести развивается тягуче, медленно. Иван видит сон, и снова сон. Повесть обрывается на одном из них. Место, которое выбрал Иван, не подошло для постройки монастыря, но так, где он выжег ниву, стали жить люди. А сегодняшняя жизнь — она рядом, в тех же исторических деревнях, которые строил И. Семенов и его потомки.
Плотник — существенная работа на Мезени. Рубятся новые дома, подновляются старые. Тем и удивителен Север, тем и своеобразен он, что новое и старое, традиционное, в нем рядом. Они не противостоят, не противоречат друг другу, а скорее дополняют друг друга. И возвращаются люди в Мезенские края, строят дома, бани, обрабатывая нашу не очень уж щедрую, не очень ласковую, но родную землю. И процветать скоро будет Мезень, раз любят ее люди.

Фотоальбом:
http://rtk-rk.uhta24.ru/foto/foto.php?id=20495
← →

Автор: Константиныч
Закачано: 13 февраля 2012, 09:39
Описание: Ухтинский переволок. По притоку Вычегды Выми этот путь поднимался до волока, соединявшего вымский приток Шомвуква с рекой Ухтой - около впадения в неё речки Улысъель и чуть ниже по

http://www.artlad.ru/magazine/all/598/599/612/614
На земле Ижемской
Александр Панюков

Через час пятнадцать минут самолёт вынырнул из толщи густых серых облаков, и перед нашим взором предстала вечнозелёная парма, извивающаяся среди лесов и весей р. Ижма с расположенным на её правом берегу селом Ижма... В Сыктывкаре, откуда мы прилетели, шёл дождь, а здесь падал снег, гуляла вьюга. С первых шагов на ижемской земле слышу тянущий к себе мягкий приятный говор – изьватас сёрни. Встречающим нас женщинам Екатерине Николаевне Усачевой и Татьяне Николаевне Филипповой рассказываю о своих планах. Приехал сюда с целью изучения культуры и быта ижемцев, узнать, какими путями-дорогами ижемцы с давних пор приезжали в Нёбдино на Афанасьевскую ярмарку и привозили на оленьих нартах царскую рыбу – сёмгу, оленину, парки, пимы из оленьего меха; как оленьи чомы добирались до Вишерской Богородской церкви, где ижемцы покупали амулеты – кусочки рога священного оленя, висевшие при входе в этот храм, и чтобы поклониться образу Вишерской Божьей матери, считавшейся чудотворной. Хотелось бы и заодно выяснить, какими путями ижемцы шли на богомолье в Ульяновский Троицко-Стефановский монастырь, что на Верх-ней Вычегде, заказать у нынешних оленщиков грузовые оленьи нарты для музея, и наконец, выяснить, что нынешние жители Ижмы знают о жившем на р. Куча, притоке р. Ижмы, легендарном Яг-Морте, а также прочитать в Ижемской ср. школе лекцию о 620-летии коми письменности, Стефане Пермском и корткеросском колдуне Кöрт Айке. Идём по центру села, на отведённую квартиру по ул. Хатанзейского – Героя Советского Союза, коренного ижемца.
Навстречу едут рысью и вскачь подводы-кошевки, встречаются пьяные мужики, из небольших киосков видны батареи бутылок с горячительными напитками. Заходим в дом под номером сорок. Хозяин дома Серапион Григорьевич Терентьев и жена его Елизавета Васильевна приветливо встречают нас. Серапион Григорьевич много лет работал ветфельдшером, с оленными стадами кочевал в тундре, жил в Корткеросе, знает сёла Маджа, Пезмог, реки Вычегда, Локчим, Пожъян, Кия. Многое в жизни пережила и повидала его мать, Варвара Фёдоровна Терентьева, которой исполнилось уже 80 лет. Отец её, Фёдор Ипатьев, был писарем, дед Гаврил казначеем в волостном правлении. Елизавета Васильевна родом из д. Ласта, что в 10 километрах от Ижмы. Дом их, как и у большинства ижемцев, одноэтажный, но по высоте значительно ниже домов на Вычегде. Внутри же дом довольно вместителен: пять комнат с прихожей, веранда. Из кухни вторая дверь выходит в хозяйственный двор. Ретирадное место на улице, отдельно, как и у сибирских коми. Елизавета Васильевна, не мешкая, собирает на стол, приглашает на кухню обедать.
– По дороге из Ижмы в д. Ласта есть «Олыся места». Когда проходишь мимо – слышны странные звуки: блеяние, плач, человеческий говор, – рассказывает за обедом Варвара Фёдоровна: – Однажды я иду из Ласты и слышу, навстречу идёт подвода, запряжённая в двойку. Лошади весьма норовистые, идут вскачь. Телега мчится с бешеной скоростью. Крикнула я, чтобы остановились. Но подвода промчалась мимо. Вскоре лошади и подвода исчезли из виду. На телеге никого не было. Пронеслись, и наступила тишина. И так не раз бывало.
Варвара Фёдоровна налила чаю, отпила несколько глотков. Перебросилась несколькими словами с сыном и снохой и продолжила: «Однажды, этак, с лет тридцать тому назад, пастухи, пасшие стадо коров у р. Куча-ю, а была я тогда дояркой, на берегу р. Куча, там, где в него впадает ручей, видели открытую большую пещеру-чом. Никто не знает, кто там жил. Ныне, говорят, остатки этого чома имеются».
– В чём-то эта пещера-чом напоминает жилище Яг-Морта,– добавил я.– По преданию-то как раз она в береговом обрыве была вырыта,– напомнил я слова из предания.
Варвара Фёдоровна встала из-за стола. Прошла в смежную комнату и принесла толстую палку длиной в аршин с четвертью (около 91 см – А.П.).
– Раньше вокруг селения ночные дозоры были. У каждого дозорщика на руках вот такая палица. Палица эта с узорами разными: кольцами, канавками, крестиками вырезанными. У каждого своеобразная. И в другой руке палка – в две четверти чуть менее (в четверти 18 см – А.П.). Длинную палицу упираешь в плечо и левой кистью держишь в упоре. Правой ударяешь по ней. Удар – звук, ещё удар, ещё звук. У каждого свой звук. В селе знали, кто сегодня в ночном дозоре ходит. И с медведями три раза встречалась. И все три раза у р. Куча. Но хозяин леса меня ни разу не тронул. Может, потому что дух Яг-Морта там витал...
Поговорив ещё о Яг-Морте, о поездках в тундру, с ветфельдшером разговорились об оленях, оленных людях, нартах...
– Оленеводы больше живут в Сизябске, в колхозе «Ижемский оленевод» они работают. Это селение недалеко от Ижмы. Там же и можете заказать для музея нарты,– поясняет Серапион Григорьевич,– узнать о путях-дорогах ижемцев на Вычегду, оттуда, в основном, и ездили.
– А о том, как прежде жили, об истории Ижмы могут рассказать старожилы Устинья Фёдоровна Хозяинова, 90 лет, Полина Канева, 92 года, Пелагея Ивановна Попова, около 80 лет,– добавляет Елизавета Васильевна.
Договорившись с Александрой Серапионовной Поповой (дочь Терентьевых, ведёт коми язык в школе) о чтении лекции «620 лет коми письменности» в их классе и поблагодарив хозяев за гостеприимство, выхожу на улицу. Дальше путь по Ижме...
Ижма – одна из самых красивых сёл на севере. Крепкие, добротные, одно- и двухэтажные дома стоят вдоль улиц его. Параллельно улице Хатанзейского идёт ул. Советская. Почти напротив дома Серапиона Терентьева на круче реки стоят остатки дома братьев Поповых, Михаила и Николая – виноторговцев в Ижме. Невдалеке от него, по Советской же, трёхэтажная коромина со множеством окон – бывшего торговца мануфактурными товарами А. Е. Филиппова (Зиня). Тут же где-то дом чердынца, пароходчика Степана Николаевича Норицына и его наследников: Устиньи Никоноровой, Андрея Степановича, Николая Степановича, Людмилы Николаевны...
У домов редкие приземистые сосны и лиственницы. Улицы и многие ещё ныне стоящие дома «знают» приезжавших сюда флигель-адъютанта Крузенштерна, литератора и промышленника, члена императорского вольного экономического и географического обществ, почётного потомственного гражданина г. Устьсысольска Василия Николаевича Латкина, печорского лесничего барона Эммануила Павлова фон Тизенгаузена, лесного кондуктора Ивана Петрова Кузнецова, объезд-чиков: Семёна Артеева, Никиту Чилипанова, Андрея Чупрова, Алексея Семяшкина, лесников: Василия Дуркина, Антона Витязева, Михаила Терентьева, оленных людей: Ивана Антонова Чупрова и Максима Артеева, епископа Архангельского и Холмогорского Иоаникия (приезжал в 1903 г. летом – А.П.). Иоаникий был последним епископом, который совершал богослужение в 1903 г. в Ижемской Преображенской церкви.
Церковь в Ижме одна из самых древних. Первая основана была в 1600 году. За ней была тоже деревянная церковь Ильинская, построенная в год 1678-й. Ныне рядом высятся полуразрушившиеся строения каменного храма Преображения Господня, построенного в 1803–1828 гг., и деревянной церкви, построенной в 1861–1863 гг. Рядом с каменным храмом с 1835 года высилась каменная же колокольня. В храме было три престола: Преображения господня (на верхнем этаже), Пророка Ильи и Свято-Великомученикам Пантеймона (внизу). В деревянной церкви тоже три престола: Успения Пресвятой Богородицы, Николая Чудотворца и Митрофана и Тихона. В церковной библиотеке насчитывалось 88 томов книг (данные 1917 года), – по ф. 229 в ЦГА. Вблизи храма стояли дома причта: два у священников и два у псаломщиков и один у дьякона, выстроенные в 1854, 1861, 1899, 1905 гг. ижемскими прихожанами. Причту было отрезано 18 десятин, 1424 кв. саженей сенокосов (десятина = 1,09 га = 2400 саженей – А.П.). Пашней причт не пользовался. Взамен этого прихожане платили 82 руб. 40 коп. Священником с 24 сентября 1898 г. служил Василий Николаевич Новиков (1867 г. р.), с 1915 г. января 2 дня ставший Благочинным первого Благочиния Печорского уезда. Имел доход в год: от казны жалование 300 руб., за обучение Закона Божьего в Ижемском двухклассном приходском училище – 150 руб., за ведение Закона Божьего в Ижемском женском училище – 60 руб., кружечный сбор за требоисправления: отпевание покойников, крещение младенцев, венчание – 810 руб. и за заведование свечным складом – 3 руб. Жена священника – Александра Дмитриевна, дети: Елена, Василий, Валентина, Катерина, Юлия. Вторым священником был Ардальон Александров Качин, 46 лет, по увольнении из 3 класса Архангельской духовной семинарии служил дьяконом в Мохченской Вознесенской церкви, с 1897 г. в Ижемской церкви. Жена – Юлия Андреева, дети: Иосиф, Николай, Ольга. Жалование в год из казны 300 руб., за преподавание Закона Божьего в одноклассной школе 60 руб. и доход за требоотправление 810 руб. Дьякон Павлин Семенов Микулин, 35 лет, жалование 150 руб., доход за требоисполнение 540 руб. С 1902 г. служил учителем в Сизябской образцовой второклассной школе. Жена – Нина Ивановна, дети: Николай, Евгений. Псаломщик Александр Иванов Жаворонков, 41 год. В Ижемской церкви с 1912 г., обучается в Архангельском духовном училище, женат третьим браком. Дети: от первой жены Тася, Нина, Гаврил; от второй – Лиза, Фёдор; от третьей жены – Параскева. Второй псаломщик Евдоким Моисеев Чупров, 29 лет, окончил Сизябскую второклассную образцовую школу, был псаломщиком в Устькожвинской церкви с 1903–1907 гг., в Ижемской церкви с 1913 г., жалование из казны 100 руб, доход за требоотправления 270 руб. Церковный староста Николай Иванов Попов, 50 лет. Сиротствующие: псаломщическая вдова Анна Ивановна Синцова, 48 лет, дети: Мария, Александра, Михаил, Пётр, Клавдия. Получает пенсию от казны 100 руб. и для детей пособие из Эмеритской кассы 45 руб. в год. У духовного звания (причта) – 5 дворов, 12 мужского и 13 женского пола лиц. Всех прихожан на 392 двора 1433 мужского и 1590 женского пола. (ЦГА ф. 229. Оп. 1. Ед. хр. 23).
Рядом с храмом Преображения Господня расположены здания райадминистрации и райдома культуры, на самой береговой круче р. Ижма стоят старинные амбары-склады, из-за которых видны селения на том берегу: Бакур, Сизябск, Мохча. Напротив здания райадминистрации памятник В. И. Ленину, а к востоку от него – средняя школа.
Захожу ненадолго в отдел культуры. Расспрашиваю заведующую Нину Степановну Дегтяреву и инспектора Ольгу Ивановну Каневу об интересующих меня деталях. И снова иду по Ижме. Версты через полтора дома поредели, уменьшились в размере. Дорога повернула к востоку, слева вдали показалась елово-сосновая парма, справа – строения доручастка и в метрах ста от него – мост через р. Куча. Перехожу через мост на ту сторону, где дорога ведёт в аэропорт, и слева начинается дорога на Щельяюр. Останавливаюсь: «Здравствуй, легендарная речка Куча-ю, место, где жил Яг-Морт!» Вспоминается рассказ Дегтяревой Нины Степановны.
– Да-да, странные места на р. Куча есть,– рассказывала она,– как-то один известный мне охотник построил там избушку. Живёт он там и каждый вечер туда же в избушку стал наведываться дед с длинной бородой. И каждый раз говорит, что это его место и нельзя было тут строиться. И пришлось ему разобрать избушку и перейти на другое место.
Познакомившись с Кучей, возвращаюсь в центр села. Захожу в редакцию газеты «Новый Север». Снаружи здание приличное. Внутри же поразили меня покосившиеся стены и лестница, широкие щели, маленькие комнатки для журналистов. Но более всего – метод общения с типографией, что внизу. Сотрудница редакции подавала газетный материал вниз, в типографию, через широкую щель в полу. Я бывал в очень многих редакциях, но такого нигде не приходилось видеть. В трудных условиях работают ижемские журналисты,– заключил я и направился в местный краеведческий музей, расположенный на третьем этаже РДК.


В Ижемском музее

На полке исписанный простым карандашом блокнот. Читаю: «Д. Ласта, Али (выдано) 2 фунта сахару по 26 коп. и 1/4 фунта чая по 40 коп. 25 января 1910 г.» Эту запись сделал ижемский богатей Зиня – А. Е. Филиппов. Рядом из чёрного мрамора чернильница с крышкой из бронзы. Ручка. Будто Степан Николаев Норицын только что пользовался пишущим прибором и поставил его на место. (О Нарицынах будет написан для «НС» отдельный очерк – А.П.). Рядом записи: «С. Н. Норицын в 1895 г. на Печоре открыл первую электрическую станцию». Над ними на стене план с. Ижма, составленный в 1850 г. На следующей полке Артеева Ивана Библия, выпущенная в 1832 г., которая побывала у 19 человек. Крестьянин из с. Ижма Егор Рочев в 1840 г. сделал на нём запись: «Один Бог знает о наших нуждах. На Бога вся надежда». Тут же Часослов 1836 года Истомина Егора. Рядом церковный колокол и венец из меди. На стене бронзовая доска с надписью: «В царствование императора Александра Павловича по благословению епископа Архангельского и Холмогорского начата постройка каменной церкви и окончена при государе императоре Николае Павловиче в 1818 г.».
Мы в Ижемском государственном краеведческом музее, который работает с января 1993 г. На стеллажах, на полу старая утварь, посуда, одежда, орудия труда, документы. Там и тут вышитые полотенца. На одном из них разноцветными нитками вышито: «Господину чиновнику по крестьянским делам Петру Платонову Матафину в день освящения нового здания для Мохченского училища от благодарного учителя Егора Филиппова 1899 г.» Учил Егор Филиппов в Ижме, о чём говорит находящееся здесь же свидетельство: «Егор Филиппов, сын умершего крестьянина Мезенского уезда Мохченской волости Ижемского селения и волости Ильи Никитина Филиппова, родившегося в 1871 г. апреля 6 дня, успешно окончил курс лечения в Ижемском в двухклассном училище, а потому имеет право на льготу третьего разряда при отбывании воинской повинности. В чём и выдано сие свидетельство за печатью училища. 1887 г. сентября 30 дня». В Ижме первая школа открыта 159 лет назад, в 1869 здесь открылось двухклассное приходское училище. В 1905 году для училища построено новое здание. Другие экспозиции рассказывают о становлении Советской власти на Печоре, гражданской войне, коллективизации, Великой Отечественной войне. Есть здесь и церковные книги и другие предметы. Организатором первого музея был Иван Фёдоров Ануфриев. Ныне музеем руководит его дочь, Тамара Ивановна Новикова.



Второй съезд изьватас

Сильные люди обосновались на высоком берегу быстрой р. Ижмы. Они научились держать оленей, делать замшу, не боялись ходить по северному морю-океану. Русский писатель С. В. Максимов высоко оценил смекалку, выносливость и умения коми-ижемцев. Отдельные от других коми – жизнь изменила их образ бытия, труда, одежду, жилища. Изменилось и произношение слов. К примеру, картофельную шаньгу с тонкой корочкой называют калиткой, рыбник-черинянь – кулебякой, крупу-шыдöс – панов, муравей-кодзувкот по-ижемски кот кодзув, уважаемого человека называют мада. Говор ижемцев мягкий, привлекательный. Женщины в домах ещё носят длинные сарафаны, платок завязывают так, чтобы левый конец был выше правого. Конец платка называют кепом. Численность ижемцев более 60 тысяч, живут они по Усе, Печоре, Оби, на Кольском полуострове. Из изьватас вышли известные люди: Фёдор Терентьев из Краснобора: один из создателей вакцины от сибирской язвы, писатели: Яков Рочев, Владимир Попов, Яков Чупров, Егор Рочев. Кипиевцу Александру Чупрову и Андрею Хатанзейскому из Мохчи присвоено звание Героя Советского Союза. Из изьватас вышли олимпийские чемпионы Раиса Сметанина и Василий Рочев. В сентябре 1990 г. ижемцы основали свою общественно-политическую организацию «Изьватас», 19 марта 1993 г. проходил её второй съезд. Предложили зайти на съезд и мне. Приехали гости из Ловозера, с Оби, Усинска, Печоры, Сыктывкара. В зале очень холодно. Все, кроме президиума, сидят в верхней одежде. С докладом выступает Ф. Г. Вокуев – глава администрации с. Ижма, он же председатель «Изьватас».
– Как и везде, жизнь продолжает ухудшаться,– говорит он.– В прошлом году родилось на 53 ребёнка менее, чем в 1991 году, число брачующихся уменьшилось на 50 пар, за два месяца 1993 г. родилось 53, умерло 56 человек. Меньше выпускников школ поступило в вузы. Посещая дома в Ижме, Сизябске, многие мне говорили (С. Г. Терентьев, О. Ф. Кызродева, Г. М. Канева, Я. И. Чупров и др.), что ижемскую районную газету выпускают на русском языке. Ведь если язык не используется, то он и исчезает как таковой. Язык – основа народа, исчезнет язык, исчезнет и изьватас. Ведь те, кто из ижемцев живёт в Печоре, Усинске, Сыктывкаре, уже не говорят на родном языке, не приучают к тому же детей своих.
Можно добавить, что и в самой Ижме многие уже не говорят на родном языке, и даже в школе, где я читал лекции о 620-летии коми письменности, пришлось говорить по-русски.
Попросив слово вне очереди, так как в 12 часов надо было выехать в Сизябск, я высказал свои мысли перед делегатами.

19.03. 1993 – 07.03.1994