Подвигу Ленинграда - Генеалогический форум ВГД. Тема №63862

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

С ПРАЗДНИКОМ !!!

Сегодня, в день 77 годовщины полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады "ПетербургГаз" дважды зажгли Ростральные колонны!

full-1612710361tZoTezsD2ISzK2jia0sB7PyZSs9ulCfkQCt6SmFw.jpeg

Видео https://t.me/topspb_tv/17495

На Финляндском вокзале сегодня реконструировали события 1943 года – прибытие первого поезда после прорыва блокады Ленинграда.

Событие, которое в блокадном Ленинграде сочли за чудо: 7 февраля 1943 года на перрон Финляндского вокзала прибывает первый за полтора года паровоз.

Рейс совершили благодаря построенной в рекордно короткие сроки «Дороге Победы» – железнодорожной линии «Поляны-Шлиссельбург». 33 километра рельсов, три моста, в том числе через Неву. Эту задачу после прорыва блокады ленинградские железнодорожники выполнили всего за 17 дней.

Линия пролегала по левому берегу Невы и по южному побережью Ладоги. Осуществлять рейсы было невероятно опасно – дорогу даже прозвали «коридором смерти». Тем не менее, железнодорожники продолжали выполнять свой долг – всего за год по «Дороге Победы» перевезли более 4 миллионов тонн грузов.

По проложенному пути ходили паровозы серии Э. «Дорога Победы» перестала действовать в марте 1944 года.

https://topspb.tv/news/2021/02...um=desktop
https://nevnov.ru/861776-pervy...um=desktop

СЕГОДНЯ 50 ЛЕТ СО ДНЯ ПРЕСТАВЛЕНИЯ СХИМОНАХИНИ МАРИИ.

На Шуваловском кладбище погребена старица СХИМОНАХИНЯ МАРИЯ (Маковкина) (1884–1971 гг.)

В юности будущая подвижница жила в Москве. Известно, что после окончания фельдшерских курсов она побывала в Гефсиманском скиту у старца Варнавы. Эта поездка предопределила всю ее жизнь. Келейник старца специально вышел из домика для того, чтобы из многочисленного люда пригласить именно ее, стоящую в очереди последней.

Матушка Мария позже вспоминала, что беседа с прозорливым старцем продолжалась два часа, старец предсказал всю её дальнейшую жизнь (предсказания сбылись).

По благословению старца Варнавы во время войны она начала работу в Санкт-Петербурге в Императорском госпитале, где в это время оказывали помощь раненным войнам Великие Княжны и Государыня Императрица Александра Федоровна.

Незадолго до начала войны по благословению митрополита Алексия и старца Серафима Вырицкого матушка Мария перешла на жительство при Никольском соборе. Всю блокаду матушка Мария молилась в осажденном городе. В блокаду она утешала и ободряла людей. Во время артиллерийских обстрелов старица слезно молилась Спасителю, Божией Матери, святителю Николаю об избавлении города и России от вражеского нашествия. Несмотря на слабость и воздушные тревоги, она постоянно ходила молиться на Смоленское кладбище к блаженной Ксении. Ей довелось ночами молиться в Никольском соборе о спасении России вместе с митрополитом Алексием (Симанским). Клавдия Петровна Петруненкова, рассказывала, что в Печерах она однажды услышала от одного из вернувшихся в Россию Валаамских старцев: «Мать Мария – это столп, на котором держится весь город и все вокруг».

По молитвам прозорливой старицы Марии люди спасались от преследований, исцелялись от тяжелых недугов. По свидетельству Клавдии Петровны – после кончины Святейшего Патриарха Алексия I, старица, отказавшись от пищи, молилась дни и ночи. После избрания святейшего Патрираха Пимена, она, облегченно вздохнув, сказала: «Слава Богу, верующего выбрали. Он верующий».

К прозорливой старице за духовным советом обращались монашествующие, священники и миряне, для многих их них она стала духовной матерью.

Схимонахиня Мария отошла ко Господу в 1971 году, тысячи людей пришли проводить в последний путь великую подвижницу. Похоронили схимонахиню Марию на Шуваловском кладбище.

По сей день верующие Санкт-Петербурга и других городов приходят на могилку старицы Марии и, погребенной рядом, ее сестры схимонахини Марфы (+1969), молятся об упокоении их душ и просят молитвенной помощи.

https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/pravoslav..

Невский, Невский... Кони Клодта…
Знаменитый город мой.
Я сейчас бы шла с работы,
возвращалась бы домой.

Посидела бы в Публичке,
заглянула бы в «Пассаж»...
Очень трудно с непривычки
залезать в сырой блиндаж.

Мины лопаются с треском,
«фокке-вульф» идёт в пике,
и живу я не на Невском,
а на «Невском пятачке»...

Автор Полина Каганова.
Поисковый отряд "ВОЛХОВСКИЙ ФРОНТ"

https://vk.com/public178628026?w=wall-178628026_677

weright написал:

[q]
Девичья команда
[/q]

https://forum.vgd.ru/post/3351/89193/p3783380.htm#pp3783380

Девичья команда

В Петербурге, неподалеку от Тихорецкого проспекта, в парке Сосновка в мае 2017 года установили памятник. Тоненькая высокая девушка в военной форме держит за ошейник немецкую овчарку, а собака преданно смотрит в лицо хозяйке. В руке у девушки саперный щуп.

file.php?fid=724024&key=419637031

Именно на этом месте располагалась в войну школа служебного собаководства на базе собачьего питомника. Мало кто знает, но крупных собак в Ленинграде не съели в блокаду. Нет, с началом войны их собрали в этот питомник — и породистых, и дворняг. И тренировали на подрыв танков. Собакам укрепляли на спине взрывное устройство, которое срабатывало от соприкосновения с днищем танка.

Но в 1942 году было принято решение использовать собак в других целях. Как подрывники, они были ненадежны, случался подрыв и своих танков. И из собак стали готовить минеров, санитаров, связистов и доставщиков груза.

Мужчин не хватало, все были на фронте. И весной 1942-го заниматься с собаками призвали юных девочек 18 – 19 лет. Ленинградок. Некоторые из них до войны занимались в клубе служебного собаководства, на Рубинштейна, 40.
Из тоненьких, хрупких девочек, переживших первую блокадную зиму, был сформирован 34-й, отдельный батальон Ленинградского фронта. Их готовили к участию в прорыве блокады.

Среди этих девочек была Маргарита Меньшагина. Это она изображена в панораме на Невском пятачке. В Сосновке она одновременно и училась — саперному делу, разминированию, и учила своих новых подруг — кинологии, обращению с собаками.

Семья Нины Бутыркиной отдала своего любимца, овчарку Мига, в служебный питомник осенью 41-го. А весной 42-го Нина пошла добровольцем в военкомат. Ее призвали, и отправили в Сосновку. И первой, кого она увидела, была ее подруга Рита Меньшагина. А вторым был любимец Миг, к которому девушку отвела Рита. Так Нина с Мигом и прошли всю войну.

А с осени 1942 года собак стали учить ходить в нартах.

12 января 1943 года началась операция «Искра». Туда и был направлен 34-й отдельный батальон. Задачей «девичьей команды» было доставлять на левый берег Невы боеприпасы, а оттуда вывозить на правый берег раненых
В каждой упряжке было по 5 – 7 собак, руководили ими два кинолога. Одна девушка-кинолог бежала на лыжах перед нартами, вторая — за ними. Они везли взрывчатку, противотанковые мины, колючую проволоку, стальные щитки для укрытий. На обратном пути забирали раненых.
За время операции «Искра» бойцы 34-го отдельного батальона вывезли с поля боя 1800 раненых, и доставили многие тонны боеприпасов.

Еще собаки, под руководством девчонок, служили связистами, доставляли документы. Были и собаки-санитары — с сумками на спинах, где находились перевязочные пакеты и фляги со спиртом. Собаки безошибочно вычисляли еще живых, подбегали, начинали вылизывать лицо, помогая раненому прийти в себя. Потом подставляли спину, чтобы человек мог взять аптечку и перевязать раны.

Но самая главная заслуга 34-го отдельного батальона — разминирование. Земля и здания были буквально нафаршированы минами. Миноискатели не справлялись, приборы зашкаливало из-за огромного количества металла, оставшегося после боев. Выручал тонкий собачий нюх. После того, как собаки стали служить саперами, количество подрывов на минах в саперных подразделениях сократилось почти в 10 раз.

Собака шла вперед. Унюхав мину, садилась рядом и не шевелилась. Кинолог обследовала землю щупом, и ставила флажок для саперов, либо сама приступала к разминированию.

Девушки с собаками занимались поиском мин до 1953 года. Только на участке северо-западного фронта 34-й отдельный батальон обезвредил более 250 тысяч мин и снарядов.

Такой вот он был, героический 34-й отдельный батальон. Хрупкие девочки-блокадницы, почти дети, и преданные им собаки. Девочки рисковали жизнью, обезвреживая мины, вытаскивали раненых, оплакивали погибших собак. И гибли сами.
Они держались — девочки и собаки. И поддерживали друг друга.

«Знаете, вот таскаешь нарты целый день – не одни собаки таскают, ты с ними, можно сказать, наравне – под обстрелом, вся взмокнешь даже на морозе, но об этом не думаешь, ведь раненые на тебе, они истекают кровью, надо спешить. И вдруг где-нибудь по дороге на передовую почувствуешь, что все, что нет у тебя больше сил, что невозможно это дольше переносить. И сядешь в сторонке на пенек или на лед и заплачешь. Просто ревешь, ведь никого нет рядом, никто не слышит, так что не стыдно. А они собьются возле тебя, морды кладут на колени, лижут и подскуливают, из сочувствия, что ли. И высохнут слезы. Потреплешь собак, поднимешься – и пошли. Опять бежим туда, опять откуда-то берутся силы. Уж и счет рейсам теряешь. А собаки все тянут, они не то что слово, вздох твой понимают, и слушаются, и готовы защитить». (Воспоминания Нины Бутыркиной, из книги П. Заводчикова и С. Самойлова «Девичья команда»).

Маргарита Меньшагина и Нина Бутыркина выжили, прошли всю войну. Выжил и Миг, и прожил долгую собачью жизнь.

Низкий поклон и вечная память всем бойцам 34-го отдельного батальона — и людям, и собакам...

file.php?fid=724023&key=278109082

(С) Диана Удовиченко (Diana Udovichenko) ВКонтакте.Шувалово-Озерки.Выборгский рвйон.

В тексте использованы материалы из книги П. Заводчикова, С. Самойлова «Девичья команда"

Павел Лукницкий
Из книги "Сквозь всю блокаду"

9 июля 1942

Вглядись в парки, сады, скверы, - не клумбы с цветами, не просто сочная трава - огороды, огороды повсюду. Каждый клочок земли в Ленинграде использован для огородов, учрежденческих и индивидуальных. Вот, все в огородах, Марсово поле - ровные шеренги грядок, к ним тянутся шланги от той закрытой для движения улицы, что проходит со стороны Павловских казарм. Закрыта она потому, что все дома (кроме одного целого) только издали кажутся домами: стоят стены, за стенами провалы руин, стены выпучились, растрескались, осели, грозят падением. Тянутся шланги, течет к огородам вода. Ее разбирают лейками.

Вот старик, медлительно поливающий свою рассаду; вот стайка детей в одинаковых широких соломенных шляпах - трудятся и они, носят воду в ведрах к грядкам у памятника Суворову. С ними две прилично одетые женщины. На грядках - палочки с фанерными дощечками, на них надписи карандашом: "Участок доктора Козиной". И весь "квартал" огородов, примыкающий к улице Халтурина, - в надписях, указывающих фамилии медперсонала. И ясно мне: это огороды того госпиталя, что помещается в Мраморном дворце.

А уборная на Марсовом поле, против Мойки, действует; зашел в нее - умывальник, открой кран - бежит чистая невская вода, можно, если взять с собой мыло, помыться. И люди из каких-то ближайших домов умываются. Уборная чиста, кафель бел и голубоват. А против женской ее половины, на свежих кустах, сушатся кружевные дамские сорочки. В какой двор ни зайди, всегда увидишь жильцов, умывающихся под водоразборными кранами.

Огороды - везде. Там, где в городе есть земля, там обязательно сейчас заросшие травой щели-укрытия да огороды, а порой даже на самих щелях-укрытиях растет какая-либо рассада. За оградой церкви на улице Рылеева грядки огородов сперва я принял было за могилы - вот именно такой высоты и протяженности насыпная земля... А на подоконниках раскрытых или чаще разбитых окон тоже вместо цветов ныне вызревает капуста или огурцы...

Разделаны под огороды даже береговые склоны Обводного канала - там, в районе Боровой, где все избито снарядами, где вода Обводного в мирное время дышала миазмами, была невероятно грязна. Теперь эта вода в канале чиста: заводы не работают, отходы в канал не сливаются!

Есть в городе и цветы. Полевые цветы - резеда, ромашки - букетами в руках приезжающих из ближайших, с финской стороны, пригородов, единственных доступных теперь ленинградцам. Цветы я вижу везде, во всех домах, во всех квартирах, на улицах, у гуляющих или спешащих по делам девушек. Всем хочется красоты, цветы будят представление о мире и покое, о счастливой жизни.

Э.В.Минченок (Брегвадзе): Этого не забыть!

file.php?fid=738126&key=450379656

Эмма Владимировна Минченок (р.1932) — выпускница Ленинградского хореографического училища 1953 года (педагог Ф.И.Балабина), артистка Театра оперы и балета им. С. М. Кирова (1953–1977). Классическая балерина лирико-романтического плана. Первая исполнительница партии Менады («Спартак», 1956, балетм. Л.В.Якобсон). Лучшие партии - Катерина и Ширин. Муж - артист балета Брегвадзе Борис Яковлевич.

22 июня 1941 года в Ленинграде был жаркий солнечный день. Я и моя мама поехали загорать в Озерки. Лежали на траве, наслаждаясь прекрасной погодой. Мне было восемь лет, только что закончила первый класс, впереди беззаботное лето... И в одно мгновение все переменилось! Стремительно разнесся слух, что началась война. Мы сразу сели на трамвай и поехали домой. Жили мы на Выборгской стороне в Бабурином переулке (ныне улица Смолячкова). Наш дом, построенный в 1920-х годах, задумывался как дом нового, социалистического быта. Коридор во весь этаж, по бокам около тридцати комнат, две кухни, два туалета. Мы занимали комнату с одним окном. Вскоре из этого окна мне довелось увидеть страшные картины.

Дома нас ждал мой отец. Он сообщил, что его уже призвали, и он сегодня уезжает на место службы. Отец был военным фельдшером, и его отправляли на Ладожское озеро, на минный тральщик. Впоследствии именно отец спас нас от неминуемой гибели. А тогда, в первый день войны, мы с мамой остались одни. Вскоре маму отправили рыть противотанковые рвы. Я ездила с ней и помню, как тысячи женщин кидали лопатами черную землю. Подымаясь в воздух, она закрывала все небо.

Вышел приказ о светомаскировке. Мы занавесили окно чем попало, предварительно наклеив на стекла полоски бумаги крест на крест. Начались налеты. Мама стала дежурить на чердаке — боролась с бомбами и «зажигалками». Несколько раз брала с собой и меня. Там я слышала рев немецких самолетов, уханье зениток. Однажды видела воздушный бой. Наш истребитель дрался с немецким. Не помню, кто победил, но мне хочется верить, что наш!

Все блокадники вспоминают радио — зачастую это была единственная связь с внешним миром. Помню и я леденящий душу вой сирены, монотонный звук метронома. Блокадный радиоприемник потом долгие годы хранился в нашей семье, напоминая о войне.

В подвале соседнего дома оборудовали бомбоубежище. У каждого там было свое место, лежали какие-то тряпки. Было темно и мрачно. Люди в основном сидели молча и только считали взрывы бомб и снарядов. Здесь я хочу помянуть добрым словом двух старушек, занимавших место недалеко от меня. Старушки эти были обрусевшие немки. Они, видимо, жалели меня и иногда приносили мне кусок хлеба, немного посыпанный сахаром. Это было настоящим лакомством! Потом старушки куда-то исчезли. Или их депортировали как немцев, или они умерли. Не знаю. Спасибо им за доброту!

Однажды, когда мы были в убежище, дом сильно тряхнуло, раздался оглушительный взрыв. Оказалось, это снаряд попал в край нашего дома и разрушил два этажа. Вернувшись в нашу комнату, мы обнаружили крупный осколок. Он прожег пол и был еще теплым, когда я взяла его в руки. От этого взрыва вылетели стекла, и нам пришлось заделать окно клеенкой и кусками картона. Небольшой кусочек стекла сохранился, через него я и смотрела на улицу. Дом не расселили, мы продолжали в нем жить, вернее, выживать.

Вскоре погасло электричество. Мама соорудила из какой-то бутылочки коптилку. В бутылочку наливали керосин, опускали фитилек из ваты, и крохотный огонек тускло мерцал, борясь с темнотой. С большим трудом маме удалось достать «буржуйку» — небольшую круглую железную печку. Труба от нее шла через половину комнаты и выводилась в окно. Топили, чем придется. Тепла печка давала немного, но можно было вскипятить воду в чайнике.

Надвигались холод и голод. На ночь мы уже не раздевались. Ходили и спали в пальто, зимних шапках, валенках. На одеяло накидывали все, что можно, но холод все равно сковывал тело. Появилась апатия. Чувство самосохранения начало пропадать. В бомбоубежище мы уже не ходили. Не было сил спускаться каждый раз по лестнице: налеты и обстрелы стали почти беспрерывными.

В самое тяжелое время я получала 125 граммов хлеба, мама — 250. Маленький кусочек был тяжелым и водянистым, с различными примесями, но такой желанный! Помню дуранду — спрессованный жмых из подсолнечных семечек. Я подолгу сосала эти колючие плитки, хотя ничего питательного в них, по-моему, не было. Мама где-то достала отруби и сварила из них «кашу», но я не смогла ее есть — стало тошнить. Не переносила я и соевое молоко. Как-то раз мама принесла пачку клея для обоев, просеяла через сито, разбавила водой и испекла на буржуйке несколько тонких оладушек, почти прозрачных, с синеватым оттенком. Мы их съели, попрощались друг с другом и легли спать. Утром обрадовались, что живы.

В это время я почти не выходила из комнаты, почти не разговаривала. Кожа у меня стала сухой и начала шелушиться. Я сидела в оцепенении и только часто спрашивала у мамы, который час. Мама делила наш жалкий паек на три части и давала мне мою порцию в строго определенное время — это был закон. Вся моя жизнь тогда свелась к ожиданию этих часов. Становилось все хуже. В память врезалось, как мама лежит на кровати и плачет. «Мамочка, почему ты плачешь?» И мама шепчет: «Я очень хочу есть». Я лезу под стол и пытаюсь найти хоть какие-то крошки, но ничего там нет. Ложусь радом с мамой, обнимаю ее. Так мы и лежим — в холоде, голоде, темноте.

Коридор наш быстро пустел, люди стали умирать. Помню татарскую семью — отец, мать и шестеро детей — мал-мала меньше. За одну ночь оба родителя умерли. Осиротевших детей куда-то увезли. На лестнице лежала мертвая женщина с вырезанными мягкими частями тела. Было и такое. Но самое ужасное я увидела однажды из окна. Еще в сентябре смотрела на огромное зарево, — горели Бадаевские склады. Можно представить, что это был за пожар, если его было видно с четвертого этажа на Выборгской стороне, а склады находились примерно на уровне Московских ворот! Видела я и как горели американские горы в саду народного дома (сейчас это здание занимает Мюзик-холл). Пожалуй, это были два самых печально знаменитых блокадных пожара.

Как-то ночью во время налета я заметила цепочку зеленых огней, взлетающих в черное небо и дугой опускающихся на землю. Это немецкие агенты корректировали огонь немецких бомбардировщиков, стреляя из ракетниц. Я сильно испугалась, думала, что сейчас уж точно попадут в наш дом. Из моего окна был виден ряд деревянных сараев. И вот у этих сараев постепенно стала расти страшная «стенка». Это были заледенелые трупы ленинградцев, сложенные друг на друга штабелями, как дрова. Одни были завернуты во что-нибудь, другие лежали, в чем умерли. Всю зиму стена из людей росла, и только в начале весны приехал грузовик-трехтонка, тела побросали в кузов и повезли несчастных в последний путь... Царство им Небесное!

Когда наше положение стало просто отчаянным (мама уже поднималась по лестнице только на четвереньках!), пришел вызов от отца. Было это в марте или в начале апреля 1942 года. Я не помню подробностей, только то, как мы закрыли нашу комнату и, собрав последние силы, пошли на вокзал. Ехали в почти пустом поезде. Все окна были разбиты, и ледяной ветер продувал вагон насквозь. Потом долго шли по льду Ладожского озера, искали замерзший во льдах тральщик отца. Моряки хотели нас сразу накормить борщом и макаронами по-флотски, но отец знал, что этого делать нельзя. Нам безумно хотелось немедленно съесть все это фантастическое богатство. Поели чуть-чуть и сразу уснули, как убитые.

Мы стали жить в землянке на берегу озера, потом при медпункте, где работал отец. Постепенно начали приходить в себя, так как с питанием здесь было получше, чем в Ленинграде. Своего последнего погибшего ленинградца я помню, как сейчас. Это был мальчик, младенец. Он умер по дороге из города и лежал в нашем медпункте. Не знаю, почему я подошла к нему и взяла на руки. Головка его качалась из стороны в сторону, а я смотрела на его лицо. О чем я тогда думала? Не знаю. Сейчас я вспоминаю о миллионах загубленных, ни в чем не повинных душ, и мне становится тяжело на сердце.

Через пару месяцев, уже по открытой воде, нас переправили через Ладогу, и мы оказались в деревне Варваровка под Омском. Как только в январе 1944 года Ленинград был полностью освобожден от Блокады, нас отправили домой, но до любимого города мы не доехали. На станции Саблино, что под Ленинградом, нас сняли с поезда, и маму мобилизовали на работы по восстановлению железнодорожных путей. Кроме того, мама хоронила убитых немецких солдат. У одного из них нашли фотографию молодой, симпатичной женщины, по-видимому, жены. Мама сохранила эту фотографию как еще одно свидетельство бесчеловечности войны, этого абсолютного зла.

Через три месяца нам наконец разрешили вернуться домой. Никого из довоенных соседей на нашем этаже не оказалось. Люди были все новые, кто из разрушенных домов, кто из эвакуации. Это означало, что почти все наши знакомые погибли. Еще десять месяцев шла война, но уже далеко от нас.

Наступило 9 мая. По радио объявили о Победе. Все выскочили в коридор. Кричали, смеялись, плакали, целовались... Мне не передать словами, что чувствовали мы в тот счастливейший день. И была такая надежда на лучшее, такая уверенность в будущей прекрасной жизни, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

https://zen.yandex.ru/media/ts...60b66241da

Л.Л.Мельникова «Я — из второго блокадного набора...

Людмила Леонидовна Мельникова (Коротеева) (1934–2001) — выпускница ЛГХУ 1952 г. (педагог М. Ф. Романова), артистка Театра оперы и балета им. С.М.Кирова (1952–1974), педагог классического танца Академии Русского балета имени А.Я.Вагановой (1974–2001). Подробности биографии http://melnikova-ballet.ru/biography.php

file.php?fid=740865&key=1057853788

Я стала ученицей Ленинградского государственного хореографического училища 14 сентября 1943 года. Приказ о зачислении второго блокадного набора детей до сих пор хранится в Академии.

Кто не жил в то время в Ленинграде, тот не может до конца понять, что такое война и блокада. Развалины домов, бомбежки, летящие осколки снарядов, темнота, голод и пронизывающий холод... чтобы вся трагедия блокадного времени дошла до глубины человеческого сердца, надо рассказывать об этом подробно. Мои же воспоминания — о том, как я попала в хореографическое училище.

8 сентября 1941 года после первой бомбежки у нас в комнате вылетели стекла. Два окна закрыли, чем возможно, но в щели все равно проникал холодный воздух...

Бомбежки и надвигающийся голод! Олицетворение той жизни я увидела позже на выставке произведений Ильи Глазунова. На одной из картин изображена пожилая женщина, старуха; иссохшее лицо, кости, обтянутые «пергаментной» кожей; безысходность отчаяния в огромных глазах. Расшатанными от цинги зубами женщина до боли прикусила руку. Картина называется «Голод». На другом полотне художник изобразил бесконечность снежного поля, безлюдную пустыню, по которой пробираются две маленькие фигурки — старая женщина и ребенок. Мотив пронзительный до слез. Не все в творчестве И. Глазунова меня привлекает. Но эти две картины — истинное. Глазунов был в блокадном Ленинграде...

В 1941 году я ходила в детский сад. Какими самоотверженными были наши воспитатели, спасавшие нас! Память сохранила несколько эпизодов. Однажды во время бомбежки мы, дети, находились на застекленной веранде. Мне стало плохо. Я прилегла на диван, стоявший напротив окон. Где-то рядом разорвался снаряд, однако подняться и уйти я уже не могла. Воспитательница Розалия Ивановна схватила меня на руки и вынесла в соседнюю комнату, лавируя среди летящего битого стекла и осколков снарядов...

Наши воспитательницы изобретали для нас игры. Так как игрушек было очень мало, мы их делали из бумаги сами к Новому году.

Во дворе детского сада была аллея — кусты жасмина и жимолости. Вот их-то мы и украсили самодельными новогодними игрушками. Шарики мы делали из снега. «Снежки» быстро окунали в разведенные акварельные краски (все это происходило во дворе, замораживали на террасе детского сада, а наши воспитательницы раскладывали на ветках кустов. Когда светило солнце, шарики ослепительно блестели. Эти «игрушки» не таяли, зима 1941–42 годов была очень суровой. Мороз доходил до минус сорока...

По безмолвным улицам шли на работу люди. Их было мало. Но им было легче, чем неработающим: у них была цель, чтобы жить, и рабочая карточка, а значит — чуть больше хлеба. Те же, кто не работал, зачастую умирали первыми... чтобы можно было пройти по темным улицам, каждому ленинградцу выдали круглое «зеркальце». Оно было покрыто фосфорической краской, прикреплялось к пальто, в темноте мерцало сиреневатым светом. Случалось, этот слабый огонек двигался навстречу и вдруг исчезал. Означало это одно: человек упал. Если не было помощи, наступала смерть.

Город без воды, без канализации; горы нечистот во дворах. От эпидемии нас спасли только невероятные холода. За водой мы ходили с отцом, Леонидом Анисимовичем Коротеевым (он был инвалидом, поэтому его в армию не призвали). Мы шли от улицы Введенской к проспекту Добролюбова и далее к Петропавловской крепости, где была прорубь. На саночках везли два литровых бидона. У людей не хватало сил вытащить из проруби даже маленький бидончик, наполненный водой. Вода выливалась, замерзала, и постепенно края проруби становились высокими и очень скользкими. Случалось, что обессиленные взрослые люди тонули: бидон с водой утаскивал их под лед... Весной 1942 года, когда растаял на Неве лед, по реке поплыли трупы.

Деньги не имели никакой цены. На рынке только за одежду можно было выменять какие-то скудные продукты, но часто обманывали. Однажды папа принес домой кулечек муки (граммов 200), оказалось, что в нем мука была только на поверхности, остальное — толченые кости. Чьи? В городе были случаи каннибализма.

Весной мы с папой ходили ловить рыбу. Когда появилась трава, листья на деревьях, бабушка рассказала мне, что может быть съедобным. Листочки жасмина пахли свежим огурцом, цветы акации напоминали горох, сладковатыми были плоды боярышника. Из крапивы и лебеды варили супы (вода и трава — ничего больше).

В 1942 году от истощения умер мой дядя (он работал в финансово-экономическом институте и, пока мог, нас подкармливал). А в 1943 году умерла бабушка. Нас осталось четверо. Сестра Ольга ходила в школу. Отец (художник-модельер по обуви) во время войны работал в мастерской по пошиву обмундирования для генералов и офицеров. Мама служила медсестрой в госпитале. Иногда, мы, дети, выступали там перед ранеными: кто пел, кто танцевал, кто читал стихи. Этому мы научились в детском саду.

Однажды мы с мамой дошли до Театра музыкальной комедии, где прочитали сообщение о концерте артистов, оставшихся в Ленинграде. Концерт начинался минут через десять. Для меня, блокадной девочки, то, что происходило на сцене, было невероятным чудом. Во-первых, электрический свет. После каждодневного мрака в доме и на улицах это было потрясающе! Блеск украшений, разноцветье костюмов артистов, музыка, танцы, пение — все несло энергию давно забытой радости. Я запомнила стройные ноги артистки в серебряных туфлях на высоких каблуках. Мы же знали только сапоги и валенки. Обладательница этих ног и туфель вихрем носилась по сцене в роскошном костюме. Возможно, это была примадонна музыкальной комедии Нина Васильевна Пельцер. В зале мы сидели в пальто, валенках и варежках, помещение не отапливалось. А на сцене, видимо, царило жаркое лето какой-то неизвестной мне страны, где были мир и счастье!

file.php?fid=774066&key=1878066687

Фото 1945 года

Концерт окончился, как мне показалось, внезапно. Так хотелось продолжения! Возникло острое желание танцевать на сцене. Там же, в Театре музкомедии, мы узнали о наборе в балетное училище и через несколько дней пошли на улицу Зодчего Росси, 2. Комиссия не была строгой. Отбирали «за личико», внешний вид играл решающую роль. Физические способности многих, как я теперь понимаю, оставляли желать лучшего. В наш класс поступило двадцать три человека (семнадцать девочек и шестеро мальчиков), а окончили — четверо: Татьяна Легат, Татьяна Удаленкова, Людмила Коротеева (ныне Мельникова, автор этих строк), Александр Грибов.

В училище был открыт только 3-й зал на третьем этаже. Там мы занимались классикой, историко-бытовыми танцами, музыкой. Направо от дверей стояла круглая железная печь. Топил ее высокий седовласый мужчина Степан Христофорович (Кравченко — как сейчас я узнала из архивных документов). Он же был комендантом училища и бомбоубежища. Однажды на уроке классического танца я сделала grand battement jeté (была в валенках); валенок слетел с моей ноги, попал на печку. Явился Степан Христофорович с лестницей, и валенок был снят. В воспоминаниях Матильды Кшесинской и Тамары Карсавиной есть такой эпизод: дети, занятые в вечернем спектакле, бывало, засыпали в карете, пока их везли из Мариинского театра в училище; из кареты до дортуара малышей нес черноволосый красавец гайдук Степан. В архиве Академии упоминается только один человек с таким именем и отчеством — значит, это был наш Степан Христофорович. Многие поколения учащихся его помнят.

До возвращения училища из Перми в школе на улице Росси существовало только два класса: наборы 1942 и наш — 1943 года. Общеобразовательными предметами мы занимались в помещении третьего этажа, направо от лифта (тогда он не работал). Сейчас в бывшем нашем классе располагается раздевалка для девушек-старшеклассниц. Дальше — помещение столовой, но столовая не работала. Мы приносили в школу с собой кто что мог: ломтик хлеба, «дуранду» — твердый кусочек кукурузного жмыха. Позже нас водили в столовую Дворца пионеров. Там нам давали суп «из хряпы» (темные листья капусты), кашу-размазню серого цвета, иногда — соевое молоко.

Но вернусь в здание на улице Росси, на третий этаж. Поворот налево — наш 3-й зал. Затем — кабинет естествознания, его у нас вела Павла Николаевна Воскресенская. От кабинета естествознания направо, в небольшом коридоре размещались костюмерная и гардероб. Русский язык преподавала Мария Николаевна Кедринская; арифметику — Ярослав Владимирович Вербовский; французский — Евгения Брониславовна Пиотровская; было у нас и рукоделие, мы вязали и шили кисеты для раненых.

Историко-бытовой танец вел Н. А. Иосафов. Моим первым педагогом классического танца стала Любовь Ипполитовна Ярмолович, ученица А. Я. Вагановой. Она же учила и предыдущий набор, где в основном были детдомовские дети. Их быт был суровее нашего. Ярмолович старалась в этих экстремальных условиях вложить в своих учениц любовь и уважение к профессии.

Замерзшие дети приходили в ватниках и пальто. Но, немного разогревшись, пальто снимали, чтобы вид соответствовал статусу «балетных». Специальные туфли и платьица шила нам тетя Лора, она числилась гардеробщицей и заодно костюмершей. Фасон платья был один для всех классов, от 1-го до 6-го. Мое платье (впоследствии я отдала его в музей Академии) было сшито из белой бязи. Рукав-фонарик на резинке. Передняя часть декольтированного лифа присборена резинкой и стягивалась шнуром, а задняя, с открытой спиной, застегивалась на пуговицы и для плотного облегания тоже стягивалась шнуром. Юбочка состояла из двух частей — длиной кокетки до бедра, присборенной на талии, к которой пришивался широкий волан. Талию подчеркивал пояс, который сзади застегивался на две пуговицы. Старшие девушки занимались в хитонах.

Мы были очень обессилены голодом, холодом, бомбежками и, конечно, очень малы, чтобы вполне понять подвижничество блокадного педагога, но старались изо всех своих небольших сил. Любовь Ипполитовна не только учила нас в классе, но и ставила концертные номера, с которыми мы выступали в госпиталях. Таким образом, мы трудились для фронта, и у нас появились рабочие и дополнительные продовольственные карточки.

В конце года состоялся экзамен. Из 1/2 класса (1-го по классике, 2-го по общеобразовательным предметам) мы перешли во 2/3 класс. Первые три года полагалось учиться у одного педагога. Это был законченный цикл обучения в младших классах. В комиссию вошли: директор училища Лидия Семеновна Тагер, педагоги Вера Сергеевна Костровицкая и Анна Петровна Бажаева.

https://zen.yandex.ru/media/ts...77fcb5913b