На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Ленинград и Киров связывает особая дружба, которая основана на взаимных усилиях людей во имя Победы над фашизмом. Фронтовики.
Формирование госпиталей в Кировской области началось с самого первого дня войны. Госархив сообщает, что было открыто 93 госпиталя, треть из них – в городе Кирове. Под медучреждения приспособили 210 зданий. Всего за годы войны в госпиталях нашей области прошли лечение около 500 000 раненых и больных, было проведено 319 000 операций. Несмотря на голод и болезни, число добровольцев, сдавших кровь, возросло до 7 000 человек. Учреждениями Кировской области было заготовлено 31 115 литров крови. Колоссальный труд всех медицинских работников достоин, без сомнения, самой высокой похвалы. В сентябре 1941 г. из Ленинграда в Киров была эвакуирована Ленинградская военно-морская медицинская академия. В эвакуацию прибыли 983 курсанта, 301 сотрудник академии. Ковалась научная база области. Гражданское население.
Всего за период блокады из Ленинграда было эвакуировано 1,5 млн человек гражданского населения на восток СССР, в том числе и в Кировскую область.
В область прибыло более 70 промышленных предприятий, в том числе из Ленинграда. Рабочие жили в цехах, умирали от голода, но выдавали продукцию фронту. За годы войны только заводу имени Лепсе 10 раз подряд вручалось Красное знамя Государственного Комитета Обороны! На заводе 6010 рабочих удостоены почетной медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». А в области таких героев были десятки тысяч...
Не забывали вятчане и о блокадных ленинградцах. Только в 1942 году кировские предприятия выпустили для детей Ленинграда 14 тысяч пар кожаной обуви и 10 тысяч пар валенок. В 2010 году, на станции города Котельнич, установлен памятник ленинградцам, погибшим в ходе эвакуации. На гранитных плитах высечено 2768 имён тех, кто не доехал до нашего города, умер от голода, болезней и переживаний. Среди них- имена детей…
«Чистая память»
Проходят годы, сменяются поколения. Прищло время чистой, поименной памяти. Пришло время прийти на места воинских и гражданских захоронений периода Великой Войны, прибрать заброшенные, переписать памятные имена, и на поименных панихидах вознести в вечность имена всех, кто отдал за нас свои жизни. Именно это сделали волонтеры всех возрастов 42-х организаций и учреждений Кирова в 2019-2020 годах. На Лобановском кладбище Кирова реализован проект «Чистая память», руководителями и организаторами которого стали братство святителя и чудотворца Николая при Спасском соборе города Кирова, союз пенсионеров Кировской области, областной совет ветеранов.
На сегодня все задачи проекта достигнуты: найдены, расчищены, переписаны, и в соответствии с юридической формой подготовлены - единый список воинов и гражданских людей, погребенных на Лобановском кладбище в период 1941- 1945 гг. Это данные на 3 080 человек. - поименный список «об упокоении» для поминовения на панихидах.
В День Великой Победы, 9 мая 2020 года, в Спасском соборе г. Кирова впервые за 75 послевоенных лет была проведена единая поименная панихида. «Ушло в небо» 3061 имя, в том числе 2057 фронтовиков и 1004 граждан, живших в тылу. Из них 88 детей, в том числе 52 младенца. Это стало духовной основой всей проведенной работы. Также активист Кировского объединения "Жители блокадного Ленинграда" Нина Григорьевна Широбокова передала список и полную базу данных воинов-ленинградцев - 77 человек, упокоившихся также на этом мемориале. Среди них - красноармейцы, краснофлотцы, медицинские работники, курсанты, добровольцы- студенты, партизаны. Их имена также прозвучали на поименной панихиде.
А еще участники проекта расчистили 263 памятника заброшенных гражданских захоронений, покрасили 11, восстановили три надгробия. Проведено пять духовно- патриотических мероприятий, посвященных героям- железнодорожникам, медицинским работникам, детям….
Сделано немало. Итогом стало то, что введены новые и поддержаны традиции: ежегодное проведение субботников, полной поименной панихиды в День Победы 9 мая, проведение дней памяти- 8 сентября в день начала блокады и 27 января - в день снятия блокады Ленинграда.
--- Сутоки Старорусские /Залучские, Никольская слобода г.Новгород. Книга Памяти д.Сутоки
На Финляндском вокзале сегодня реконструировали события 1943 года – прибытие первого поезда после прорыва блокады Ленинграда.
Событие, которое в блокадном Ленинграде сочли за чудо: 7 февраля 1943 года на перрон Финляндского вокзала прибывает первый за полтора года паровоз.
Рейс совершили благодаря построенной в рекордно короткие сроки «Дороге Победы» – железнодорожной линии «Поляны-Шлиссельбург». 33 километра рельсов, три моста, в том числе через Неву. Эту задачу после прорыва блокады ленинградские железнодорожники выполнили всего за 17 дней.
Линия пролегала по левому берегу Невы и по южному побережью Ладоги. Осуществлять рейсы было невероятно опасно – дорогу даже прозвали «коридором смерти». Тем не менее, железнодорожники продолжали выполнять свой долг – всего за год по «Дороге Победы» перевезли более 4 миллионов тонн грузов.
По проложенному пути ходили паровозы серии Э. «Дорога Победы» перестала действовать в марте 1944 года.
СЕГОДНЯ 50 ЛЕТ СО ДНЯ ПРЕСТАВЛЕНИЯ СХИМОНАХИНИ МАРИИ.
На Шуваловском кладбище погребена старица СХИМОНАХИНЯ МАРИЯ (Маковкина) (1884–1971 гг.)
В юности будущая подвижница жила в Москве. Известно, что после окончания фельдшерских курсов она побывала в Гефсиманском скиту у старца Варнавы. Эта поездка предопределила всю ее жизнь. Келейник старца специально вышел из домика для того, чтобы из многочисленного люда пригласить именно ее, стоящую в очереди последней.
Матушка Мария позже вспоминала, что беседа с прозорливым старцем продолжалась два часа, старец предсказал всю её дальнейшую жизнь (предсказания сбылись).
По благословению старца Варнавы во время войны она начала работу в Санкт-Петербурге в Императорском госпитале, где в это время оказывали помощь раненным войнам Великие Княжны и Государыня Императрица Александра Федоровна.
Незадолго до начала войны по благословению митрополита Алексия и старца Серафима Вырицкого матушка Мария перешла на жительство при Никольском соборе. Всю блокаду матушка Мария молилась в осажденном городе. В блокаду она утешала и ободряла людей. Во время артиллерийских обстрелов старица слезно молилась Спасителю, Божией Матери, святителю Николаю об избавлении города и России от вражеского нашествия. Несмотря на слабость и воздушные тревоги, она постоянно ходила молиться на Смоленское кладбище к блаженной Ксении. Ей довелось ночами молиться в Никольском соборе о спасении России вместе с митрополитом Алексием (Симанским). Клавдия Петровна Петруненкова, рассказывала, что в Печерах она однажды услышала от одного из вернувшихся в Россию Валаамских старцев: «Мать Мария – это столп, на котором держится весь город и все вокруг».
По молитвам прозорливой старицы Марии люди спасались от преследований, исцелялись от тяжелых недугов. По свидетельству Клавдии Петровны – после кончины Святейшего Патриарха Алексия I, старица, отказавшись от пищи, молилась дни и ночи. После избрания святейшего Патрираха Пимена, она, облегченно вздохнув, сказала: «Слава Богу, верующего выбрали. Он верующий».
К прозорливой старице за духовным советом обращались монашествующие, священники и миряне, для многих их них она стала духовной матерью.
Схимонахиня Мария отошла ко Господу в 1971 году, тысячи людей пришли проводить в последний путь великую подвижницу. Похоронили схимонахиню Марию на Шуваловском кладбище.
По сей день верующие Санкт-Петербурга и других городов приходят на могилку старицы Марии и, погребенной рядом, ее сестры схимонахини Марфы (+1969), молятся об упокоении их душ и просят молитвенной помощи.
В Петербурге, неподалеку от Тихорецкого проспекта, в парке Сосновка в мае 2017 года установили памятник. Тоненькая высокая девушка в военной форме держит за ошейник немецкую овчарку, а собака преданно смотрит в лицо хозяйке. В руке у девушки саперный щуп.
Именно на этом месте располагалась в войну школа служебного собаководства на базе собачьего питомника. Мало кто знает, но крупных собак в Ленинграде не съели в блокаду. Нет, с началом войны их собрали в этот питомник — и породистых, и дворняг. И тренировали на подрыв танков. Собакам укрепляли на спине взрывное устройство, которое срабатывало от соприкосновения с днищем танка.
Но в 1942 году было принято решение использовать собак в других целях. Как подрывники, они были ненадежны, случался подрыв и своих танков. И из собак стали готовить минеров, санитаров, связистов и доставщиков груза.
Мужчин не хватало, все были на фронте. И весной 1942-го заниматься с собаками призвали юных девочек 18 – 19 лет. Ленинградок. Некоторые из них до войны занимались в клубе служебного собаководства, на Рубинштейна, 40. Из тоненьких, хрупких девочек, переживших первую блокадную зиму, был сформирован 34-й, отдельный батальон Ленинградского фронта. Их готовили к участию в прорыве блокады.
Среди этих девочек была Маргарита Меньшагина. Это она изображена в панораме на Невском пятачке. В Сосновке она одновременно и училась — саперному делу, разминированию, и учила своих новых подруг — кинологии, обращению с собаками.
Семья Нины Бутыркиной отдала своего любимца, овчарку Мига, в служебный питомник осенью 41-го. А весной 42-го Нина пошла добровольцем в военкомат. Ее призвали, и отправили в Сосновку. И первой, кого она увидела, была ее подруга Рита Меньшагина. А вторым был любимец Миг, к которому девушку отвела Рита. Так Нина с Мигом и прошли всю войну.
А с осени 1942 года собак стали учить ходить в нартах.
12 января 1943 года началась операция «Искра». Туда и был направлен 34-й отдельный батальон. Задачей «девичьей команды» было доставлять на левый берег Невы боеприпасы, а оттуда вывозить на правый берег раненых В каждой упряжке было по 5 – 7 собак, руководили ими два кинолога. Одна девушка-кинолог бежала на лыжах перед нартами, вторая — за ними. Они везли взрывчатку, противотанковые мины, колючую проволоку, стальные щитки для укрытий. На обратном пути забирали раненых. За время операции «Искра» бойцы 34-го отдельного батальона вывезли с поля боя 1800 раненых, и доставили многие тонны боеприпасов.
Еще собаки, под руководством девчонок, служили связистами, доставляли документы. Были и собаки-санитары — с сумками на спинах, где находились перевязочные пакеты и фляги со спиртом. Собаки безошибочно вычисляли еще живых, подбегали, начинали вылизывать лицо, помогая раненому прийти в себя. Потом подставляли спину, чтобы человек мог взять аптечку и перевязать раны.
Но самая главная заслуга 34-го отдельного батальона — разминирование. Земля и здания были буквально нафаршированы минами. Миноискатели не справлялись, приборы зашкаливало из-за огромного количества металла, оставшегося после боев. Выручал тонкий собачий нюх. После того, как собаки стали служить саперами, количество подрывов на минах в саперных подразделениях сократилось почти в 10 раз.
Собака шла вперед. Унюхав мину, садилась рядом и не шевелилась. Кинолог обследовала землю щупом, и ставила флажок для саперов, либо сама приступала к разминированию.
Девушки с собаками занимались поиском мин до 1953 года. Только на участке северо-западного фронта 34-й отдельный батальон обезвредил более 250 тысяч мин и снарядов.
Такой вот он был, героический 34-й отдельный батальон. Хрупкие девочки-блокадницы, почти дети, и преданные им собаки. Девочки рисковали жизнью, обезвреживая мины, вытаскивали раненых, оплакивали погибших собак. И гибли сами. Они держались — девочки и собаки. И поддерживали друг друга.
«Знаете, вот таскаешь нарты целый день – не одни собаки таскают, ты с ними, можно сказать, наравне – под обстрелом, вся взмокнешь даже на морозе, но об этом не думаешь, ведь раненые на тебе, они истекают кровью, надо спешить. И вдруг где-нибудь по дороге на передовую почувствуешь, что все, что нет у тебя больше сил, что невозможно это дольше переносить. И сядешь в сторонке на пенек или на лед и заплачешь. Просто ревешь, ведь никого нет рядом, никто не слышит, так что не стыдно. А они собьются возле тебя, морды кладут на колени, лижут и подскуливают, из сочувствия, что ли. И высохнут слезы. Потреплешь собак, поднимешься – и пошли. Опять бежим туда, опять откуда-то берутся силы. Уж и счет рейсам теряешь. А собаки все тянут, они не то что слово, вздох твой понимают, и слушаются, и готовы защитить». (Воспоминания Нины Бутыркиной, из книги П. Заводчикова и С. Самойлова «Девичья команда»).
Маргарита Меньшагина и Нина Бутыркина выжили, прошли всю войну. Выжил и Миг, и прожил долгую собачью жизнь.
Низкий поклон и вечная память всем бойцам 34-го отдельного батальона — и людям, и собакам...
Вглядись в парки, сады, скверы, - не клумбы с цветами, не просто сочная трава - огороды, огороды повсюду. Каждый клочок земли в Ленинграде использован для огородов, учрежденческих и индивидуальных. Вот, все в огородах, Марсово поле - ровные шеренги грядок, к ним тянутся шланги от той закрытой для движения улицы, что проходит со стороны Павловских казарм. Закрыта она потому, что все дома (кроме одного целого) только издали кажутся домами: стоят стены, за стенами провалы руин, стены выпучились, растрескались, осели, грозят падением. Тянутся шланги, течет к огородам вода. Ее разбирают лейками.
Вот старик, медлительно поливающий свою рассаду; вот стайка детей в одинаковых широких соломенных шляпах - трудятся и они, носят воду в ведрах к грядкам у памятника Суворову. С ними две прилично одетые женщины. На грядках - палочки с фанерными дощечками, на них надписи карандашом: "Участок доктора Козиной". И весь "квартал" огородов, примыкающий к улице Халтурина, - в надписях, указывающих фамилии медперсонала. И ясно мне: это огороды того госпиталя, что помещается в Мраморном дворце.
А уборная на Марсовом поле, против Мойки, действует; зашел в нее - умывальник, открой кран - бежит чистая невская вода, можно, если взять с собой мыло, помыться. И люди из каких-то ближайших домов умываются. Уборная чиста, кафель бел и голубоват. А против женской ее половины, на свежих кустах, сушатся кружевные дамские сорочки. В какой двор ни зайди, всегда увидишь жильцов, умывающихся под водоразборными кранами.
Огороды - везде. Там, где в городе есть земля, там обязательно сейчас заросшие травой щели-укрытия да огороды, а порой даже на самих щелях-укрытиях растет какая-либо рассада. За оградой церкви на улице Рылеева грядки огородов сперва я принял было за могилы - вот именно такой высоты и протяженности насыпная земля... А на подоконниках раскрытых или чаще разбитых окон тоже вместо цветов ныне вызревает капуста или огурцы...
Разделаны под огороды даже береговые склоны Обводного канала - там, в районе Боровой, где все избито снарядами, где вода Обводного в мирное время дышала миазмами, была невероятно грязна. Теперь эта вода в канале чиста: заводы не работают, отходы в канал не сливаются!
Есть в городе и цветы. Полевые цветы - резеда, ромашки - букетами в руках приезжающих из ближайших, с финской стороны, пригородов, единственных доступных теперь ленинградцам. Цветы я вижу везде, во всех домах, во всех квартирах, на улицах, у гуляющих или спешащих по делам девушек. Всем хочется красоты, цветы будят представление о мире и покое, о счастливой жизни.
--- Сутоки Старорусские /Залучские, Никольская слобода г.Новгород. Книга Памяти д.Сутоки
Эмма Владимировна Минченок (р.1932) — выпускница Ленинградского хореографического училища 1953 года (педагог Ф.И.Балабина), артистка Театра оперы и балета им. С. М. Кирова (1953–1977). Классическая балерина лирико-романтического плана. Первая исполнительница партии Менады («Спартак», 1956, балетм. Л.В.Якобсон). Лучшие партии - Катерина и Ширин. Муж - артист балета Брегвадзе Борис Яковлевич.
22 июня 1941 года в Ленинграде был жаркий солнечный день. Я и моя мама поехали загорать в Озерки. Лежали на траве, наслаждаясь прекрасной погодой. Мне было восемь лет, только что закончила первый класс, впереди беззаботное лето... И в одно мгновение все переменилось! Стремительно разнесся слух, что началась война. Мы сразу сели на трамвай и поехали домой. Жили мы на Выборгской стороне в Бабурином переулке (ныне улица Смолячкова). Наш дом, построенный в 1920-х годах, задумывался как дом нового, социалистического быта. Коридор во весь этаж, по бокам около тридцати комнат, две кухни, два туалета. Мы занимали комнату с одним окном. Вскоре из этого окна мне довелось увидеть страшные картины.
Дома нас ждал мой отец. Он сообщил, что его уже призвали, и он сегодня уезжает на место службы. Отец был военным фельдшером, и его отправляли на Ладожское озеро, на минный тральщик. Впоследствии именно отец спас нас от неминуемой гибели. А тогда, в первый день войны, мы с мамой остались одни. Вскоре маму отправили рыть противотанковые рвы. Я ездила с ней и помню, как тысячи женщин кидали лопатами черную землю. Подымаясь в воздух, она закрывала все небо.
Вышел приказ о светомаскировке. Мы занавесили окно чем попало, предварительно наклеив на стекла полоски бумаги крест на крест. Начались налеты. Мама стала дежурить на чердаке — боролась с бомбами и «зажигалками». Несколько раз брала с собой и меня. Там я слышала рев немецких самолетов, уханье зениток. Однажды видела воздушный бой. Наш истребитель дрался с немецким. Не помню, кто победил, но мне хочется верить, что наш!
Все блокадники вспоминают радио — зачастую это была единственная связь с внешним миром. Помню и я леденящий душу вой сирены, монотонный звук метронома. Блокадный радиоприемник потом долгие годы хранился в нашей семье, напоминая о войне.
В подвале соседнего дома оборудовали бомбоубежище. У каждого там было свое место, лежали какие-то тряпки. Было темно и мрачно. Люди в основном сидели молча и только считали взрывы бомб и снарядов. Здесь я хочу помянуть добрым словом двух старушек, занимавших место недалеко от меня. Старушки эти были обрусевшие немки. Они, видимо, жалели меня и иногда приносили мне кусок хлеба, немного посыпанный сахаром. Это было настоящим лакомством! Потом старушки куда-то исчезли. Или их депортировали как немцев, или они умерли. Не знаю. Спасибо им за доброту!
Однажды, когда мы были в убежище, дом сильно тряхнуло, раздался оглушительный взрыв. Оказалось, это снаряд попал в край нашего дома и разрушил два этажа. Вернувшись в нашу комнату, мы обнаружили крупный осколок. Он прожег пол и был еще теплым, когда я взяла его в руки. От этого взрыва вылетели стекла, и нам пришлось заделать окно клеенкой и кусками картона. Небольшой кусочек стекла сохранился, через него я и смотрела на улицу. Дом не расселили, мы продолжали в нем жить, вернее, выживать.
Вскоре погасло электричество. Мама соорудила из какой-то бутылочки коптилку. В бутылочку наливали керосин, опускали фитилек из ваты, и крохотный огонек тускло мерцал, борясь с темнотой. С большим трудом маме удалось достать «буржуйку» — небольшую круглую железную печку. Труба от нее шла через половину комнаты и выводилась в окно. Топили, чем придется. Тепла печка давала немного, но можно было вскипятить воду в чайнике.
Надвигались холод и голод. На ночь мы уже не раздевались. Ходили и спали в пальто, зимних шапках, валенках. На одеяло накидывали все, что можно, но холод все равно сковывал тело. Появилась апатия. Чувство самосохранения начало пропадать. В бомбоубежище мы уже не ходили. Не было сил спускаться каждый раз по лестнице: налеты и обстрелы стали почти беспрерывными.
В самое тяжелое время я получала 125 граммов хлеба, мама — 250. Маленький кусочек был тяжелым и водянистым, с различными примесями, но такой желанный! Помню дуранду — спрессованный жмых из подсолнечных семечек. Я подолгу сосала эти колючие плитки, хотя ничего питательного в них, по-моему, не было. Мама где-то достала отруби и сварила из них «кашу», но я не смогла ее есть — стало тошнить. Не переносила я и соевое молоко. Как-то раз мама принесла пачку клея для обоев, просеяла через сито, разбавила водой и испекла на буржуйке несколько тонких оладушек, почти прозрачных, с синеватым оттенком. Мы их съели, попрощались друг с другом и легли спать. Утром обрадовались, что живы.
В это время я почти не выходила из комнаты, почти не разговаривала. Кожа у меня стала сухой и начала шелушиться. Я сидела в оцепенении и только часто спрашивала у мамы, который час. Мама делила наш жалкий паек на три части и давала мне мою порцию в строго определенное время — это был закон. Вся моя жизнь тогда свелась к ожиданию этих часов. Становилось все хуже. В память врезалось, как мама лежит на кровати и плачет. «Мамочка, почему ты плачешь?» И мама шепчет: «Я очень хочу есть». Я лезу под стол и пытаюсь найти хоть какие-то крошки, но ничего там нет. Ложусь радом с мамой, обнимаю ее. Так мы и лежим — в холоде, голоде, темноте.
Коридор наш быстро пустел, люди стали умирать. Помню татарскую семью — отец, мать и шестеро детей — мал-мала меньше. За одну ночь оба родителя умерли. Осиротевших детей куда-то увезли. На лестнице лежала мертвая женщина с вырезанными мягкими частями тела. Было и такое. Но самое ужасное я увидела однажды из окна. Еще в сентябре смотрела на огромное зарево, — горели Бадаевские склады. Можно представить, что это был за пожар, если его было видно с четвертого этажа на Выборгской стороне, а склады находились примерно на уровне Московских ворот! Видела я и как горели американские горы в саду народного дома (сейчас это здание занимает Мюзик-холл). Пожалуй, это были два самых печально знаменитых блокадных пожара.
Как-то ночью во время налета я заметила цепочку зеленых огней, взлетающих в черное небо и дугой опускающихся на землю. Это немецкие агенты корректировали огонь немецких бомбардировщиков, стреляя из ракетниц. Я сильно испугалась, думала, что сейчас уж точно попадут в наш дом. Из моего окна был виден ряд деревянных сараев. И вот у этих сараев постепенно стала расти страшная «стенка». Это были заледенелые трупы ленинградцев, сложенные друг на друга штабелями, как дрова. Одни были завернуты во что-нибудь, другие лежали, в чем умерли. Всю зиму стена из людей росла, и только в начале весны приехал грузовик-трехтонка, тела побросали в кузов и повезли несчастных в последний путь... Царство им Небесное!
Когда наше положение стало просто отчаянным (мама уже поднималась по лестнице только на четвереньках!), пришел вызов от отца. Было это в марте или в начале апреля 1942 года. Я не помню подробностей, только то, как мы закрыли нашу комнату и, собрав последние силы, пошли на вокзал. Ехали в почти пустом поезде. Все окна были разбиты, и ледяной ветер продувал вагон насквозь. Потом долго шли по льду Ладожского озера, искали замерзший во льдах тральщик отца. Моряки хотели нас сразу накормить борщом и макаронами по-флотски, но отец знал, что этого делать нельзя. Нам безумно хотелось немедленно съесть все это фантастическое богатство. Поели чуть-чуть и сразу уснули, как убитые.
Мы стали жить в землянке на берегу озера, потом при медпункте, где работал отец. Постепенно начали приходить в себя, так как с питанием здесь было получше, чем в Ленинграде. Своего последнего погибшего ленинградца я помню, как сейчас. Это был мальчик, младенец. Он умер по дороге из города и лежал в нашем медпункте. Не знаю, почему я подошла к нему и взяла на руки. Головка его качалась из стороны в сторону, а я смотрела на его лицо. О чем я тогда думала? Не знаю. Сейчас я вспоминаю о миллионах загубленных, ни в чем не повинных душ, и мне становится тяжело на сердце.
Через пару месяцев, уже по открытой воде, нас переправили через Ладогу, и мы оказались в деревне Варваровка под Омском. Как только в январе 1944 года Ленинград был полностью освобожден от Блокады, нас отправили домой, но до любимого города мы не доехали. На станции Саблино, что под Ленинградом, нас сняли с поезда, и маму мобилизовали на работы по восстановлению железнодорожных путей. Кроме того, мама хоронила убитых немецких солдат. У одного из них нашли фотографию молодой, симпатичной женщины, по-видимому, жены. Мама сохранила эту фотографию как еще одно свидетельство бесчеловечности войны, этого абсолютного зла.
Через три месяца нам наконец разрешили вернуться домой. Никого из довоенных соседей на нашем этаже не оказалось. Люди были все новые, кто из разрушенных домов, кто из эвакуации. Это означало, что почти все наши знакомые погибли. Еще десять месяцев шла война, но уже далеко от нас.
Наступило 9 мая. По радио объявили о Победе. Все выскочили в коридор. Кричали, смеялись, плакали, целовались... Мне не передать словами, что чувствовали мы в тот счастливейший день. И была такая надежда на лучшее, такая уверенность в будущей прекрасной жизни, что ни в сказке сказать, ни пером описать!
