Не генеалогией единой

IX

Прядкин с тоской смотрел на свои босые ноги, зловещая белизна которых предательской фосфоресцирующей дорожкой оббегала сапоги, с выглядывающими из них, словно младенец из люльки, портянками, змеилась мимо бочки золотаря, игриво скользила по бокам и хвосту подремывающей Марсельезы и исчезала в темной утробе штаба полка.
По дорожке шел Крыткин, перепоясанный, как революционный матрос, связкой лука, доставая на ходу маузер из деревянной кобуры.
"Побрезговал купелью луковой. Отпускаю тебе грехи твои...".
В голове комиссара ухнуло архиерейским звоном.

"То-вва-рищ ко-мми-сар" донеслось до Прядкина откуда-то сверху.

Прядкин открыл глаза. Над ним с участливым всепонимающим взглядом стояла Марсельеза, позвякивая колокольчиком.

— Товарищ комиссар, — Николай оттеснил козу от лежащего Прядкина. — Вас Крыткин в штаб требуют.

"Сон в ногу", – горько усмехнулся комиссар. — "По мою душу звонила Марсельеза. За развал, утерю и прочее, про что в таких случаях зачитывают бывшим комиссарам".

— Плохо выглядишь, Прядкин, — помначштаба, свежевыбритый, застегнутый на все пуговицы, при кобуре, поднялся навстречу комиссару. — Помятый, в сене весь. А я ведь тоже всю ночь не спал. О тебе думал.

"Ты еще отоспишься", — не глядя на Крыткина обреченно подумал Прядкин.

— Комиссар Прядкин, — официально продолжил помначштаба. — В общем, дело такое.

"Не тяни уже. Сам таким вот бывшим зачитывал", — Прядкин загнал складки гимнастерки назад и решительно посмотрел в глаза Крыткину.

— Вот, что я нашел в деле твоего военспеца, — Крыткин протянул комиссару смятый листок. — Он чайком баловался, а бумажку, в которой сахар завернут был, выбросил. Может за ненадобностью, а может и по невнимательности. Мой боец подобрал незаметно, я ее к делу приобщил. Значения сперва не придал, но теперь вижу, сходится все.

Комиссар машинально взял протянутый листок, в верхней части которого крупным шрифтом было набрано:
"Реввоенсовет. Завальский. Директива".

— Обратную сторону смотри, — пояснил Крыткин с победными нотками в голосе.

Обратная сторона документа содержала строчки, выведенные каллиграфическим почерком:

"Nemo enim ipsam voluptatem, quia voluptas sit, aspernatur aut odit aut fugit, sed quia consequuntur magni dolores eos, qui ratione voluptatem sequi nesciunt, neque porro quisquam est, qui dolorem ipsum, quia dolor sit, amet, consectetur, adipisci velit, sed quia non numquam eius modi tempora incidunt, ut labore et dolore magnam aliquam quaerat voluptatem".

И ниже, не менее заковыристое:

"Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах. Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем."

— Над долорем ипсум уже бьются в особом отделе фронта, — доложил помначштаба. — А наша с тобой задача, как кадрам, знакомым с обстановкой на местах, выяснить, как попал жирный пингвин на директиву товарища Завальский и что он там прячет.

— Глупый пингвин, — поправил Прядкин, вчитываясь в листок.

"Глупый Прядкин!" — едва сдерживая радость, похвалил себя комиссар. — "Спасен!".

Прядкин ликовал. Все складывалось как нельзя лучше. Бодрым шагом, забыв про бессонную ночь и натертые ноги, комиссар возвращался во вверенное ему подразделение, напевая вполголоса "кипит наш разум".
"Кипит разум, мы такую кашу теперь заварим", — погрозил комиссар невидимому врагу.

— Слушай боевой приказ, — распорядился Прядкин, с наслаждением вдыхая родной обозный аромат. — На первый-второй рассчитайсь!
— Первый! — с готовностью откликнулся Гендель, почувствовав перемену в настроении комиссара.
— Второй, — нехотя пробубнил Парасюк.
— Второй, — заподозрив неладное, на всякий случай ответил Николай.
— Отставить! — отчеканил Прядкин. — А где второй первый?
— Отсыпается. Всю ночь строчил письмо домой, — доложил Николай. — К субботе готовится, мало ли что.
— Суббота отменяется, — небрежно бросил комиссар.
— В мировом масштабе или по обозной части? — Парасюк вопросительно посмотрел на Прядкина.
— В тактическом плане, — комиссар прошелся перед обозными, заложив руки за спину. — Сталсниса разбудить, привести в чувство и в строй.

Спустя пять минут повторный расчет показал, как и положено, наличие двух первых и двух вторых обозных.

Марсельеза, не определившись, тыкалась рогами в колени бойцов, пытаясь занять место в строю между золотарем и посыльным.

— Я принес вам, — торжественно начал комиссар, — я принес вам...
— Победу мировой революции? — нетерпеливо перебил Гендель.
— И съестного хорошо бы. Отметить, — вставил золотарь.
— Раскрепощенных женщин тоже надо поздравить, — скромно предложил Николай.

Марсельеза звякнула колокольчиком и, отпрянув от Парасюка, прильнула теплым боком к посыльному.

— Директиву товарища Завальского, — механически озвучил невыспавшийся Сталснис.

— Тылвоенспецу Сталснису объявляю благодарность за обостренную сознательность, — объявил Прядкин.
— Служу трудовому народу, — Сталснис, вскинув голову, попытался обозначить стоптанными каблуками свою принадлежность к ревгвардии.

В строю разочарованно загудели. Марсельеза, отодвинувшись от Николая, заняла место у левой ноги писаря.

— Имеем документ, изобличающий контру, — продолжил комиссар, предъявляя обозным смятый листок.
— Директива, — прочел нараспев повеселевший Сталснис, всматриваясь в текст. — "Красному фронту — наш крепкий красный тыл".

— Наш крепкий тыл мы имеем с лица, — пояснил Прядкин. — А вот, что мы имеем сзади. Мы имеем...

По дороге из штаба в обоз комиссар, присев на кочку, перемотал портянки, еще раз прочел про робкую тварь, прячущую от пролетарского гнева свои нетрудовые жирные телеса.

"Своим сигнализирует", — решил Прядкин. — "Жирные, то есть, секретные позиции выявлены, высылайте аэроплан. Открытым текстом шлет, гад. Торопился, значит".

"Что там у него по-иностранному вначале? Ипсам волуптатэм", — разбирая непривычные буквы, произнес вслух комиссар.

"Волуптатэм" свистяще вырвалось наружу, сбросив Прядкина с кочки.

"Румынский шпион!" — щелкнул зубами комиссар, перекрывая выход вражеским звукам.

До обоза Прядкин сражался с румынскими интервентами, распространяя среди бессарабского населения "Манифест", отпечатанный на местном языке отделом агитации и пропаганды Реввоенсовета.

Получив стопку драгоценной литературы, комиссар бережно разрезал бечевку, взял из пачки верхнюю брошюру и, наслюнявив палец, раскрыл наследие основоположников на первой странице.

"Manifestul Partidului..."

— Манифестул партидулуй, — благоговейно продекламировал Прядкин.

"O stafie umbla prin Europa"

— О, стафия, умбля прин Европа, — напел комиссар приятным баритоном.

Заучив первую строчку бессмертного творения, Прядкин прошелся по сараю, выделенному штабу под командный пункт, остановился перед пристроенным у двери осколком зеркала и, вглядываясь в свое отражение, несколько раз с выражением отрепетировал обращение к народу.

Довольный произведенным на себя впечатлением, комиссар пригладил волосы, расправил гимнастерку и вышел во двор, где копошилась стайка детей.

— О, о, о, — пробуя голос и привлекая к себе внимание потенциальных слушателей, заговорщически прогудел Прядкин. — О, стафия, умбля прин Европа.

Дети с криком бросились врассыпную.

Призрак, забредший из Европы в бессарабское село, и Прядкин распоряжением командования были направлены в обоз для дальнейшего прохождения службы.

XI

Субботнее утро встретило обоз прохладой.
Бойцы, поеживаясь и позевывая, вяло поприветствовали утро и друг друга, не забыв упомянуть отцов основоположников.
Марсельеза, не имеющая определенных планов на день и по малолетству не принимающая участия в общем подъеме, приоткрыла один глаз и решила еще немного вздремнуть до завтрака.

Помывка прошла без экцессов.
Тылвоенспецы, помня наставления Прядкина, молча и скоро смыли налет обозных буден, вернулись в расположение, выслушали план комиссара и, заняв исходную позицию, замерли в тревожном ожидании.

Судный час настал.

Со стороны штаба показался Прядкин в сопровождении Коробейникова.

— Прошу комиссию по смычке занять места в президиуме,— сухо распорядился комиссар.

Бывшая особая тройка чинно присела на краю полуотрытого окопа. Гендель занял наблюдательный пост на дереве.
Марсельеза благоразумно переместилась ближе к спасительной рощице.

— Корреспондент Коробейников, — провозгласил Прядкин, — комиссия готова выслушать Вас.

Комиссия изобразила на лицах доброжелательность и радушие.

— Я несколько иначе представлял себе нашу встречу, — занервничал Коробейников.
— Извините, что без оркестра, — перебил его Парасюк. — Время военное.
— Это записывать? —уточнил Сталснис.
— Каждое слово. Каждое, — приказал комиссар. — И число не забудь проставить.
— Это больше похоже на допрос, — с вызовом ответил корреспондент. — Мне сказали, что речь пойдет о культуре, о смычке.
— Вот и изложите комиссии, где, когда и с какой цель Вы вступили на путь смычки, — не давая времени на размышление, сказал Прядкин.
— С культурой? — удивился корреспондент.
— Можете называть это так, — согласился комиссар. — Нас интересуют конкретные фамилии.
— С чего позволите начать? — насмешливо спросил Коробейников. — Ab ovo?
— Это по-румынски? — Прядкин дал знак комиссии.
— В некотором роде. По-древнерумынски, — парировал корреспондент.
— Сталснис, пиши. Состоит в продолжительной связи с румынскими кругами, — довольно потер руки комиссар.
— Но позвольте, это идиома. Латынь. Начать с самого начала. С яйца, — рассмеялся Коробейников.
— Не делайте из нас идиому. Это что? Что за лорем ипсум? — предъявил Прядкин злополучную листовку.
— Ах, это. Dolorem ipsum. Это Цицерон. "О пределах добра и зла".
— Из бывших? – не унимался Прядкин.
— Из кавалеристов, — подыграл Коробейников. — Из римских всадников. Но с тех пор прошло две с небольшим тысячи лет.

— На срок давности намекает, — с видом знатока заметил Николай. — Без конфискации.
— Наше дело маленькое, — одернул его Парасюк. — Привести в исполнение. А формулировки для протокола.

— Это я и без Вас знал. Проверить решил, — начал что-то подозревать Прядкин. — Что можете сообщить о пингвине? Что Вы с ним прятали и от кого?

— Пингвин? — оторопел Коробейников. — Робкий жирный? Да будет вам известно, что это вовсе не пингвин.
— Личность мы установим, не сомневайтесь, — пригрозил Прядкин.

— Пишите. Дело было во Франции. Беседуя с пролетарским писателем Горьким на берегу моря у живописной скалы, я сказал ему: "mon cher Alexis, voyez-vous cet oiseau? C'est un pingouin". И у меня тот час же родились строки: "Sur les blanches plaines de la mer, le vent assemble les nuages. Entre les nuages et la mer...". Суть, над седой равниной моря ветер тучи собирает, между тучами и морем... С моего любезного разрешения Алексис, пардон, товарищ Горький, использовал мою удачную находку в одном из своих произведений.

— А pingouin, — закончил Коробейников, — это обыкновенный чистик, типичная французская птичка, вроде чайки. Ошибся Алексис с переводом.

Члены комиссии, меняя доброжелательное и радушное выражение лица на крайне озабоченное, посмотрели на Прядкина.
Марсельеза сделала еще несколько шажков в сторону рощицы.

— Товарищ военспец, — окликнул Коробейников спускавшегося с пригорка бывшего вольноопределяющегося, — Вы только подумайте, меня в шпионы определили.

— Я вот прогуливаюсь, решил заглянуть, — сказал военспец. — Очень мило тут у Вас.

— Я Вам листок показывал, товарищ Сталснис упражнялся, — представил писаря Коробейников.

— Как же, как же. Переписано почти без ошибок, да и почерк отменный. Вы не бросайте этого занятия, — похвалил военспец. — Да вот беда, листок-то затерялся. Прошу простить покорно. Товарищ Прядкин, а ведь мы не закончили нашу дискуссию. Помните, третьего дня, о кормовом базисе. Вы ведь, пожалуй, правы. Корма одинаковые, а формации разные. Возьмем огурец...

Марсельеза проводила гостей до пригорка, постояла еще немного на возвышенности, откуда, как на ладони, было видно расположение обоза, взглянула умными и грустными глазами на знакомые места и неторопливо потрусила вниз.

Французы ходят с красными флагами и поют "Катюшу".
Чего хотят, непонятно.
На хлеб не хватает, так пирожные можно есть.

Ах, эта девушка с веслом

Блин аршином не измерить
И остался в горле ком.
Был ошибочным критерий,
Мы страдали не о том.
Торговали нефтью с газом,
Это ж бросовый товар.
Это точно кто-то сглазил,
Нанеся стране удар.

Гуманоид их на Марсе побывал,
А Россию Энгельс с Марксом обобрал.
Не о прибыли мечтает капитал,
Он культуру продвигает за Урал.

Голубком колотят в темя:
"Не в то место бились лбом
И в неправильной системе
Мы неправедно живём."
Напевают хором стройным:
"Что построено - на слом,
Нам мешают жить достойно
Бюсты девушек с веслом."

Без весла Россия краше заживёт,
Ведь весло, оно ж ни пашет, ни куёт.
Эти статуи без края и конца
Переплавить предлагаем в кузнеца.

Не идёт миниатюре
Этот бюст и этот крой,
Явно виден у фигуры
Ниже талии застой.
А кузнец свой в доску парень,
Он не выдаст, не продаст.
Он и в бане равноправен,
Хочешь в профиль, хочешь в фас.

"Капитал" читать бы надо между строк:
Плюс большой в движеньи НАТО на восток.
Не холодная война, а мирный фронт.
Обновляй, страна родная, генофонд.

Выслать пьяную соседку
За сто первую версту,
Пусть взамен подселят шведку
Или прочую звезду.
Вся в соку, лица не мажет,
Больше опытом берёт.
Если родина прикажет
Выдаст тройню или взвод.

Подают пример же Польша и Китай:
Ты, давай, бери побольше и кидай.
Это значит разделение труда,
Вы нам жвачку, а мы зелени туда.

Правду резала цензура,
"Там" мечтали об одном -
Обеспечить нас культурой,
Ситным хлебом и теплом.
Мы не в те залезли сани,
Снова спутав берега,
И по пьяни в лес Сусанин
Не того завел врага.

Наш "партнер" не может кушать, как Дантес,
Проявляя к нашим душам интерес.
Слепят бюст, приставят новое весло
И три раза сплюнут в душу. Чтоб везло.

Повести одной бабки

II

  Бабы раньше богатой духовной жизнью не жили. Да и небогатой тоже. Беременели и рожали, рожали и беременели.
  А какая и была против такого порядка, муж ее за косы и по сусалам. Не было, мол, такого общественного запроса ни у матери твоей, ни у бабки. Беременей и рожай.
  У мужиков запросы, конечно, были. Но больше, чтобы бабы беременели и рожали. А по духовной части и балалайки хватало, кто сильно не употреблял.
  Стало общество думать, что же мы все беременеем и рожаем, рожаем и беременеем. От такого перекоса дух тяжелей становится, а духовной жизни никакого прибытку. Надо бы тонкое место общественным запросом подпереть.
  Подперли и наблюдают, чтобы самотека не допустить. Кто до запроса охоч был, рожать меньше стал, больше по духовному месту развитие пошло.
  Наблюдают дальше. Запрос шире, беременеют реже. Говорят, до стройности дошли и даже в другую сторону чуть наклонилось, надо подпорку ослабить.
  Ослабили подпорку, смотрят, не появится ли из тонкого места пополнение для удовлетворения запроса. На глаз пополнения не видно, а уклон все заметней.
  Крепкий вышел запрос, даже без подпорки не трескается и в свою сторону все круче забирает.
  Надо, говорят, в тонкое место всем миром крикнуть громче, может запрос трещиной пойдет и что-нибудь и просочится. А другие место освятить советуют. Говорят, раньше помогало.
  Грехи наши тяжкие.