Не генеалогией единой

XI

Субботнее утро встретило обоз прохладой.
Бойцы, поеживаясь и позевывая, вяло поприветствовали утро и друг друга, не забыв упомянуть отцов основоположников.
Марсельеза, не имеющая определенных планов на день и по малолетству не принимающая участия в общем подъеме, приоткрыла один глаз и решила еще немного вздремнуть до завтрака.

Помывка прошла без экцессов.
Тылвоенспецы, помня наставления Прядкина, молча и скоро смыли налет обозных буден, вернулись в расположение, выслушали план комиссара и, заняв исходную позицию, замерли в тревожном ожидании.

Судный час настал.

Со стороны штаба показался Прядкин в сопровождении Коробейникова.

— Прошу комиссию по смычке занять места в президиуме,— сухо распорядился комиссар.

Бывшая особая тройка чинно присела на краю полуотрытого окопа. Гендель занял наблюдательный пост на дереве.
Марсельеза благоразумно переместилась ближе к спасительной рощице.

— Корреспондент Коробейников, — провозгласил Прядкин, — комиссия готова выслушать Вас.

Комиссия изобразила на лицах доброжелательность и радушие.

— Я несколько иначе представлял себе нашу встречу, — занервничал Коробейников.
— Извините, что без оркестра, — перебил его Парасюк. — Время военное.
— Это записывать? —уточнил Сталснис.
— Каждое слово. Каждое, — приказал комиссар. — И число не забудь проставить.
— Это больше похоже на допрос, — с вызовом ответил корреспондент. — Мне сказали, что речь пойдет о культуре, о смычке.
— Вот и изложите комиссии, где, когда и с какой цель Вы вступили на путь смычки, — не давая времени на размышление, сказал Прядкин.
— С культурой? — удивился корреспондент.
— Можете называть это так, — согласился комиссар. — Нас интересуют конкретные фамилии.
— С чего позволите начать? — насмешливо спросил Коробейников. — Ab ovo?
— Это по-румынски? — Прядкин дал знак комиссии.
— В некотором роде. По-древнерумынски, — парировал корреспондент.
— Сталснис, пиши. Состоит в продолжительной связи с румынскими кругами, — довольно потер руки комиссар.
— Но позвольте, это идиома. Латынь. Начать с самого начала. С яйца, — рассмеялся Коробейников.
— Не делайте из нас идиому. Это что? Что за лорем ипсум? — предъявил Прядкин злополучную листовку.
— Ах, это. Dolorem ipsum. Это Цицерон. "О пределах добра и зла".
— Из бывших? – не унимался Прядкин.
— Из кавалеристов, — подыграл Коробейников. — Из римских всадников. Но с тех пор прошло две с небольшим тысячи лет.

— На срок давности намекает, — с видом знатока заметил Николай. — Без конфискации.
— Наше дело маленькое, — одернул его Парасюк. — Привести в исполнение. А формулировки для протокола.

— Это я и без Вас знал. Проверить решил, — начал что-то подозревать Прядкин. — Что можете сообщить о пингвине? Что Вы с ним прятали и от кого?

— Пингвин? — оторопел Коробейников. — Робкий жирный? Да будет вам известно, что это вовсе не пингвин.
— Личность мы установим, не сомневайтесь, — пригрозил Прядкин.

— Пишите. Дело было во Франции. Беседуя с пролетарским писателем Горьким на берегу моря у живописной скалы, я сказал ему: "mon cher Alexis, voyez-vous cet oiseau? C'est un pingouin". И у меня тот час же родились строки: "Sur les blanches plaines de la mer, le vent assemble les nuages. Entre les nuages et la mer...". Суть, над седой равниной моря ветер тучи собирает, между тучами и морем... С моего любезного разрешения Алексис, пардон, товарищ Горький, использовал мою удачную находку в одном из своих произведений.

— А pingouin, — закончил Коробейников, — это обыкновенный чистик, типичная французская птичка, вроде чайки. Ошибся Алексис с переводом.

Члены комиссии, меняя доброжелательное и радушное выражение лица на крайне озабоченное, посмотрели на Прядкина.
Марсельеза сделала еще несколько шажков в сторону рощицы.

— Товарищ военспец, — окликнул Коробейников спускавшегося с пригорка бывшего вольноопределяющегося, — Вы только подумайте, меня в шпионы определили.

— Я вот прогуливаюсь, решил заглянуть, — сказал военспец. — Очень мило тут у Вас.

— Я Вам листок показывал, товарищ Сталснис упражнялся, — представил писаря Коробейников.

— Как же, как же. Переписано почти без ошибок, да и почерк отменный. Вы не бросайте этого занятия, — похвалил военспец. — Да вот беда, листок-то затерялся. Прошу простить покорно. Товарищ Прядкин, а ведь мы не закончили нашу дискуссию. Помните, третьего дня, о кормовом базисе. Вы ведь, пожалуй, правы. Корма одинаковые, а формации разные. Возьмем огурец...

Марсельеза проводила гостей до пригорка, постояла еще немного на возвышенности, откуда, как на ладони, было видно расположение обоза, взглянула умными и грустными глазами на знакомые места и неторопливо потрусила вниз.

Французы ходят с красными флагами и поют "Катюшу".
Чего хотят, непонятно.
На хлеб не хватает, так пирожные можно есть.

Ах, эта девушка с веслом

Блин аршином не измерить
И остался в горле ком.
Был ошибочным критерий,
Мы страдали не о том.
Торговали нефтью с газом,
Это ж бросовый товар.
Это точно кто-то сглазил,
Нанеся стране удар.

Гуманоид их на Марсе побывал,
А Россию Энгельс с Марксом обобрал.
Не о прибыли мечтает капитал,
Он культуру продвигает за Урал.

Голубком колотят в темя:
"Не в то место бились лбом
И в неправильной системе
Мы неправедно живём."
Напевают хором стройным:
"Что построено - на слом,
Нам мешают жить достойно
Бюсты девушек с веслом."

Без весла Россия краше заживёт,
Ведь весло, оно ж ни пашет, ни куёт.
Эти статуи без края и конца
Переплавить предлагаем в кузнеца.

Не идёт миниатюре
Этот бюст и этот крой,
Явно виден у фигуры
Ниже талии застой.
А кузнец свой в доску парень,
Он не выдаст, не продаст.
Он и в бане равноправен,
Хочешь в профиль, хочешь в фас.

"Капитал" читать бы надо между строк:
Плюс большой в движеньи НАТО на восток.
Не холодная война, а мирный фронт.
Обновляй, страна родная, генофонд.

Выслать пьяную соседку
За сто первую версту,
Пусть взамен подселят шведку
Или прочую звезду.
Вся в соку, лица не мажет,
Больше опытом берёт.
Если родина прикажет
Выдаст тройню или взвод.

Подают пример же Польша и Китай:
Ты, давай, бери побольше и кидай.
Это значит разделение труда,
Вы нам жвачку, а мы зелени туда.

Правду резала цензура,
"Там" мечтали об одном -
Обеспечить нас культурой,
Ситным хлебом и теплом.
Мы не в те залезли сани,
Снова спутав берега,
И по пьяни в лес Сусанин
Не того завел врага.

Наш "партнер" не может кушать, как Дантес,
Проявляя к нашим душам интерес.
Слепят бюст, приставят новое весло
И три раза сплюнут в душу. Чтоб везло.

Повести одной бабки

II

  Бабы раньше богатой духовной жизнью не жили. Да и небогатой тоже. Беременели и рожали, рожали и беременели.
  А какая и была против такого порядка, муж ее за косы и по сусалам. Не было, мол, такого общественного запроса ни у матери твоей, ни у бабки. Беременей и рожай.
  У мужиков запросы, конечно, были. Но больше, чтобы бабы беременели и рожали. А по духовной части и балалайки хватало, кто сильно не употреблял.
  Стало общество думать, что же мы все беременеем и рожаем, рожаем и беременеем. От такого перекоса дух тяжелей становится, а духовной жизни никакого прибытку. Надо бы тонкое место общественным запросом подпереть.
  Подперли и наблюдают, чтобы самотека не допустить. Кто до запроса охоч был, рожать меньше стал, больше по духовному месту развитие пошло.
  Наблюдают дальше. Запрос шире, беременеют реже. Говорят, до стройности дошли и даже в другую сторону чуть наклонилось, надо подпорку ослабить.
  Ослабили подпорку, смотрят, не появится ли из тонкого места пополнение для удовлетворения запроса. На глаз пополнения не видно, а уклон все заметней.
  Крепкий вышел запрос, даже без подпорки не трескается и в свою сторону все круче забирает.
  Надо, говорят, в тонкое место всем миром крикнуть громче, может запрос трещиной пойдет и что-нибудь и просочится. А другие место освятить советуют. Говорят, раньше помогало.
  Грехи наши тяжкие.

Повести одной бабки

III

  Раньше ценностей особо не было. Огурцом закусывали, вот и вся ценность. Да и за ценностью далеко ходить нужды не было. Бочка в подполе, а в бочке огурцы с хрустом в укропном окружении. Отряхнул огурец от окружения и в рот. Хорошо. А что нашему мужику хорошо,  то прочим заковыка.
  Пробовал и ихний люд,  которые покрепче,  огурцами причащаться. От хруста звон в голове, от укропа дух помрачительный, а хрен и вовсе с ног валит. Им, понятное дело, огорчение от такой несправедливости.
  Давайте, говорят, для общего равенства такие ядреные ценности ограничим. Чтоб без хруста и без хрена. Укроп в бочку не класть, а на тарелочке отдельно подавать, кому невтерпеж. А лучше мужикам вашим мы ценность в готовом и культурном виде доставим, так что и бочки без надобности.
Остались, значит, мужики, без хрена и без хруста, а от привычной ядрености только вошь.
  Грехи наши тяжкие.