Не генеалогией единой

V

В штабе Прядкин зашел к своему давнему знакомому Крыткину.

— Здорово, Крыткин, — поприветствовал он помначштаба по строевой части. — Я к тебе за советом.

Помначштаба Крыткин безвылазно сидел в своей штабной келье, перелистывая личные дела конармейцев.

— Контру выявляешь? — поинтересовался Прядкин.
— Присматриваюсь, — флегматично ответил Крыткин. — Что у тебя за срочность?
— В перспективу смотрю. Ты понимаешь, не могу при бойцах портянки перемотать без подрыва авторитета.
— Так это к фельдшеру, — зевнул помначштаба, — мазь какую пропишет.
— Ты не отмахивайся, Крыткин, дело политическое, кому попало не доверишь, — смутился комиссар. — Ноги у меня белые. И синевой отливают. Понимаешь? Как у буржуя, а не природного пролетария. Я уже и кирпичом тер, не помогает.
— А ты в луковой шелухе ноги попарь, окрас будет самый революционный, — предложил Крыткин и, подумав, добавил. — И под исподним пройдись, для верности.

— Сейчас каждая мелочь важна, — согласился комиссар. — Выставишь слабину наружу ненароком и, считай, враг трудового народа. Нутро-то у меня равномерного красного цвета, не сомневайся.
— Нутро к делу не пришьешь, — ответил Крыткин. — Задница, как бытие. Определяет сознание. Если она белая, то зараза эта и внутрь может просочиться.
— А что с военспецом? — Прядкин поспешил перевести разговор на другую тему. — Наш обозный актив сигнализировал. Продвигается?
— Механизм простой. Поступил сигнал, берешь тепленьким и как капустный кочан, слой за слоем соскабливаешь . Обнажилась вражеская суть — в архив его, а нет — ничего, наростет мясцо, еще крепче будет. И потом таким же макаром следующего кандидата, — Крыткин зевнул и многозначительно посмотрел на комиссара.

И без того плохое настроение Прядкина испортилось еще больше.
"Не посмотрят ведь на заслуги. Тот же Николай сдерет с тебя френч, как с чучела, а Гендель под директиву Сталсниса пробарабанит марш Мендельсона и оженят меня с бочкой Парасюка. Ошибочная выходит стратегия на полное искоренение врага. Не будет врага, зачем в обозе комиссар. И Крыткину не к кому будет присматриваться, если всех в архив. Придушить, вражину, но не до смертного исхода. Он трепыхается, а ты над ним свою сознательную работу проводишь. Вот такая наша задача на современном этапе".

VII

Прядкин тем временем добрался до штаба, направившись в этот раз в политотдел, надеясь застать там полкового художника. К своему удивлению, в отделе он наткнулся на Коробейникова, неторопливо беседующего с незнакомым комиссару штатским.

— Здравствуйте еще раз, товарищ Прядкин, — улыбнувшись, сказал Коробейников. — Рад, что моя незапланированная задержка позволила мне продлить удовольствие от встречи с Вами. Позвольте отрекомендовать Вам моего давнего знакомого, живописца...
— Безумно рад, —прервал его Прядкин. — Живописец мне как раз и нужен. У нас в расположении в эту пору стоят чудные пейзажи. Не желаете ли лично убедиться? Обозный колорит, живность всякая. Вам для вдохновения и у нас заодно кое-что нарисовывается по Вашему профилю. По дороге растолкую.

Коробейников увязался за комиссаром и художником.

В расположении кипела работа. Сталснис, заглубленный по ступни в землю, подбадривал окапывающих его товарищей, зачитывая отрывки из директив Завальского.

— К вопросу о кормовом базисе различных общественных формаций. Нет, тут без Прядкина не разобраться. Вот, нашел. Земляные работы в условиях, приближенным к боевым...

— Перекур, бойцы, — запыхавшись от быстрой ходьбы, распорядился комиссар. — Я с подмогой. Наглядная агитация, как средство морального разложения противника. Вот, что нам сейчас надо. Знакомьтесь.

— Здравствуйте, товарищи, — слегка грассируя, поприветствовал обозных художник. — Илья Ефимович Епин.
— Тот самый? — икнул от неожиданности Сталснис.

— С тем самым я состою в духовном свойстве, - снисходительно ответил художник. — Епин — мой творческий псевдоним. Мои ранние работы я подписывал, как в метрике значится — Бестужев-Рюмин. Но, революция, эпоха, мятежная душа. В общем, надо соответствовать.
— Товарищ Епин поможет создать нам образ врага, — разъяснил Прядкин, — в его истинном, доступном для всенародного понимания, обличии.
— Мышь, подбирающаяся к народной крупе, — воодушевился Гендель. - В таком виде даже малограмотным станет ясно, с кем мы ведем борьбу.
— На крупе не написано, что она народная, — возразил Парасюк. — А вдруг она из реквизированных запасов. Обратная картина может получиться. Экспроприация экспроприированного естественными силами природы. Пусть с козы срисует. Рога, копыта и злобный контрреволюционный оскал. Николай если Марсельезу утром не подоит, она хуже гидры на него смотрит.
— Анималистика не совсем мой жанр, — замялся Епин. — Я по животным не работаю.
— Козу не осилите? — удивился Парасюк.
— А мышь? — с надеждой спросил Гендель. — Мышку, с ушками и хвостиком. Можно и не целиком. Ушки и глазки, выглядывающие из норки.
— Символическую норку в виде черного полукруга, за которым зритель легко угадывает бездну контрреволюции. И смотрящие из бездны две красные точки. То есть, глазки. Без ушек, — отрезал Епин. — Не в моих правилах поступаться творческими принципами. Крупу тоже не надо. Злаки — это отдельное направление в живописи. Крупой за работу могу взять.

Обозные недоуменно переглянулись. Прядкин, чертыхнувшись про себя, смахнул испарину со лба.

— Крупа, случаем, не греча? — обратился Коробейников к Прядкину.
— Греча в Петрограде, — тяжелый взгляд комиссара не предвещал ничего хорошего. — У нас овес, товарищ фронтовой корреспондент.

— История знает немало примеров разделения творческого труда, — поддержал художника Коробейников, отступая от Прядкина на безопасное расстояние. — Сам Шишкин не гнушался медведями, прописанными в сосновом бору рукой его собрата по цеху.
— А нам какая практическая польза с того, что Шишкин не гнушался медведями? - почесал затылок Николай. — Я вот Марсельезой не гнушаюсь. По два раза на дню.

Епин растерянно посмотрел на посыльного.

— Сена ей натаскать, подоить. — выпалил Николай. — Такая у меня боевая задача. И реквизиция. — добавил он для солидности.

— Дорогой Епин, не могли бы Вы в двух словах донести до благодарных слушателей, среди которых имею честь находиться и я, специфику Вашего метью д'арт, — попытался разрядить обстановку Коробейников.
— Специфика метью, — начал, прокашлявшись, Епин. — В двух словах. Психонервическая аппликация.
— Твою метью акацию, — опешил Парасюк. — А говорили, растениями не увлекаетесь.
— Вы меня неправильно поняли, — досадливо поморщился Епин. - Я беру чистый лист бумаги. Размышляю, примериваюсь, опять размышляю. Потом, знаете, есть журналы такие с картинками.

Николай покраснел.

— С картинками, — продолжил Епин. — Я всматриваюсь в картинки, еще размышляю, еще всматриваюсь. Жду вдохновения. Еще жду. Пришло вдохновение. Тогда я беру ножницы и, как бы отсекая все лишнее, вырезаю картинку. Потом беру клей. Смотрю на него, размышляю, как бы прислушиваясь к внутреннему голосу. Клей, то есть, голос говорит мне: "Пора". И я, уже окончательно вдохновленный, наклеиваю картинку на лист бумаги.
— И мышку так можно? С ушками? — обрадовался Гендель.
— Увы, для мелких деталей требуются особые навыки, — извиняющимся тоном закончил свою речь Епин. — А у меня тремор. Побочный творческий эффект. Увы.

IX

Прядкин с тоской смотрел на свои босые ноги, зловещая белизна которых предательской фосфоресцирующей дорожкой оббегала сапоги, с выглядывающими из них, словно младенец из люльки, портянками, змеилась мимо бочки золотаря, игриво скользила по бокам и хвосту подремывающей Марсельезы и исчезала в темной утробе штаба полка.
По дорожке шел Крыткин, перепоясанный, как революционный матрос, связкой лука, доставая на ходу маузер из деревянной кобуры.
"Побрезговал купелью луковой. Отпускаю тебе грехи твои...".
В голове комиссара ухнуло архиерейским звоном.

"То-вва-рищ ко-мми-сар" донеслось до Прядкина откуда-то сверху.

Прядкин открыл глаза. Над ним с участливым всепонимающим взглядом стояла Марсельеза, позвякивая колокольчиком.

— Товарищ комиссар, — Николай оттеснил козу от лежащего Прядкина. — Вас Крыткин в штаб требуют.

"Сон в ногу", – горько усмехнулся комиссар. — "По мою душу звонила Марсельеза. За развал, утерю и прочее, про что в таких случаях зачитывают бывшим комиссарам".

— Плохо выглядишь, Прядкин, — помначштаба, свежевыбритый, застегнутый на все пуговицы, при кобуре, поднялся навстречу комиссару. — Помятый, в сене весь. А я ведь тоже всю ночь не спал. О тебе думал.

"Ты еще отоспишься", — не глядя на Крыткина обреченно подумал Прядкин.

— Комиссар Прядкин, — официально продолжил помначштаба. — В общем, дело такое.

"Не тяни уже. Сам таким вот бывшим зачитывал", — Прядкин загнал складки гимнастерки назад и решительно посмотрел в глаза Крыткину.

— Вот, что я нашел в деле твоего военспеца, — Крыткин протянул комиссару смятый листок. — Он чайком баловался, а бумажку, в которой сахар завернут был, выбросил. Может за ненадобностью, а может и по невнимательности. Мой боец подобрал незаметно, я ее к делу приобщил. Значения сперва не придал, но теперь вижу, сходится все.

Комиссар машинально взял протянутый листок, в верхней части которого крупным шрифтом было набрано:
"Реввоенсовет. Завальский. Директива".

— Обратную сторону смотри, — пояснил Крыткин с победными нотками в голосе.

Обратная сторона документа содержала строчки, выведенные каллиграфическим почерком:

"Nemo enim ipsam voluptatem, quia voluptas sit, aspernatur aut odit aut fugit, sed quia consequuntur magni dolores eos, qui ratione voluptatem sequi nesciunt, neque porro quisquam est, qui dolorem ipsum, quia dolor sit, amet, consectetur, adipisci velit, sed quia non numquam eius modi tempora incidunt, ut labore et dolore magnam aliquam quaerat voluptatem".

И ниже, не менее заковыристое:

"Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах. Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем."

— Над долорем ипсум уже бьются в особом отделе фронта, — доложил помначштаба. — А наша с тобой задача, как кадрам, знакомым с обстановкой на местах, выяснить, как попал жирный пингвин на директиву товарища Завальский и что он там прячет.

— Глупый пингвин, — поправил Прядкин, вчитываясь в листок.

"Глупый Прядкин!" — едва сдерживая радость, похвалил себя комиссар. — "Спасен!".

Прядкин ликовал. Все складывалось как нельзя лучше. Бодрым шагом, забыв про бессонную ночь и натертые ноги, комиссар возвращался во вверенное ему подразделение, напевая вполголоса "кипит наш разум".
"Кипит разум, мы такую кашу теперь заварим", — погрозил комиссар невидимому врагу.

— Слушай боевой приказ, — распорядился Прядкин, с наслаждением вдыхая родной обозный аромат. — На первый-второй рассчитайсь!
— Первый! — с готовностью откликнулся Гендель, почувствовав перемену в настроении комиссара.
— Второй, — нехотя пробубнил Парасюк.
— Второй, — заподозрив неладное, на всякий случай ответил Николай.
— Отставить! — отчеканил Прядкин. — А где второй первый?
— Отсыпается. Всю ночь строчил письмо домой, — доложил Николай. — К субботе готовится, мало ли что.
— Суббота отменяется, — небрежно бросил комиссар.
— В мировом масштабе или по обозной части? — Парасюк вопросительно посмотрел на Прядкина.
— В тактическом плане, — комиссар прошелся перед обозными, заложив руки за спину. — Сталсниса разбудить, привести в чувство и в строй.

Спустя пять минут повторный расчет показал, как и положено, наличие двух первых и двух вторых обозных.

Марсельеза, не определившись, тыкалась рогами в колени бойцов, пытаясь занять место в строю между золотарем и посыльным.

— Я принес вам, — торжественно начал комиссар, — я принес вам...
— Победу мировой революции? — нетерпеливо перебил Гендель.
— И съестного хорошо бы. Отметить, — вставил золотарь.
— Раскрепощенных женщин тоже надо поздравить, — скромно предложил Николай.

Марсельеза звякнула колокольчиком и, отпрянув от Парасюка, прильнула теплым боком к посыльному.

— Директиву товарища Завальского, — механически озвучил невыспавшийся Сталснис.

— Тылвоенспецу Сталснису объявляю благодарность за обостренную сознательность, — объявил Прядкин.
— Служу трудовому народу, — Сталснис, вскинув голову, попытался обозначить стоптанными каблуками свою принадлежность к ревгвардии.

В строю разочарованно загудели. Марсельеза, отодвинувшись от Николая, заняла место у левой ноги писаря.

— Имеем документ, изобличающий контру, — продолжил комиссар, предъявляя обозным смятый листок.
— Директива, — прочел нараспев повеселевший Сталснис, всматриваясь в текст. — "Красному фронту — наш крепкий красный тыл".

— Наш крепкий тыл мы имеем с лица, — пояснил Прядкин. — А вот, что мы имеем сзади. Мы имеем...

По дороге из штаба в обоз комиссар, присев на кочку, перемотал портянки, еще раз прочел про робкую тварь, прячущую от пролетарского гнева свои нетрудовые жирные телеса.

"Своим сигнализирует", — решил Прядкин. — "Жирные, то есть, секретные позиции выявлены, высылайте аэроплан. Открытым текстом шлет, гад. Торопился, значит".

"Что там у него по-иностранному вначале? Ипсам волуптатэм", — разбирая непривычные буквы, произнес вслух комиссар.

"Волуптатэм" свистяще вырвалось наружу, сбросив Прядкина с кочки.

"Румынский шпион!" — щелкнул зубами комиссар, перекрывая выход вражеским звукам.

До обоза Прядкин сражался с румынскими интервентами, распространяя среди бессарабского населения "Манифест", отпечатанный на местном языке отделом агитации и пропаганды Реввоенсовета.

Получив стопку драгоценной литературы, комиссар бережно разрезал бечевку, взял из пачки верхнюю брошюру и, наслюнявив палец, раскрыл наследие основоположников на первой странице.

"Manifestul Partidului..."

— Манифестул партидулуй, — благоговейно продекламировал Прядкин.

"O stafie umbla prin Europa"

— О, стафия, умбля прин Европа, — напел комиссар приятным баритоном.

Заучив первую строчку бессмертного творения, Прядкин прошелся по сараю, выделенному штабу под командный пункт, остановился перед пристроенным у двери осколком зеркала и, вглядываясь в свое отражение, несколько раз с выражением отрепетировал обращение к народу.

Довольный произведенным на себя впечатлением, комиссар пригладил волосы, расправил гимнастерку и вышел во двор, где копошилась стайка детей.

— О, о, о, — пробуя голос и привлекая к себе внимание потенциальных слушателей, заговорщически прогудел Прядкин. — О, стафия, умбля прин Европа.

Дети с криком бросились врассыпную.

Призрак, забредший из Европы в бессарабское село, и Прядкин распоряжением командования были направлены в обоз для дальнейшего прохождения службы.

XI

Субботнее утро встретило обоз прохладой.
Бойцы, поеживаясь и позевывая, вяло поприветствовали утро и друг друга, не забыв упомянуть отцов основоположников.
Марсельеза, не имеющая определенных планов на день и по малолетству не принимающая участия в общем подъеме, приоткрыла один глаз и решила еще немного вздремнуть до завтрака.

Помывка прошла без экцессов.
Тылвоенспецы, помня наставления Прядкина, молча и скоро смыли налет обозных буден, вернулись в расположение, выслушали план комиссара и, заняв исходную позицию, замерли в тревожном ожидании.

Судный час настал.

Со стороны штаба показался Прядкин в сопровождении Коробейникова.

— Прошу комиссию по смычке занять места в президиуме,— сухо распорядился комиссар.

Бывшая особая тройка чинно присела на краю полуотрытого окопа. Гендель занял наблюдательный пост на дереве.
Марсельеза благоразумно переместилась ближе к спасительной рощице.

— Корреспондент Коробейников, — провозгласил Прядкин, — комиссия готова выслушать Вас.

Комиссия изобразила на лицах доброжелательность и радушие.

— Я несколько иначе представлял себе нашу встречу, — занервничал Коробейников.
— Извините, что без оркестра, — перебил его Парасюк. — Время военное.
— Это записывать? —уточнил Сталснис.
— Каждое слово. Каждое, — приказал комиссар. — И число не забудь проставить.
— Это больше похоже на допрос, — с вызовом ответил корреспондент. — Мне сказали, что речь пойдет о культуре, о смычке.
— Вот и изложите комиссии, где, когда и с какой цель Вы вступили на путь смычки, — не давая времени на размышление, сказал Прядкин.
— С культурой? — удивился корреспондент.
— Можете называть это так, — согласился комиссар. — Нас интересуют конкретные фамилии.
— С чего позволите начать? — насмешливо спросил Коробейников. — Ab ovo?
— Это по-румынски? — Прядкин дал знак комиссии.
— В некотором роде. По-древнерумынски, — парировал корреспондент.
— Сталснис, пиши. Состоит в продолжительной связи с румынскими кругами, — довольно потер руки комиссар.
— Но позвольте, это идиома. Латынь. Начать с самого начала. С яйца, — рассмеялся Коробейников.
— Не делайте из нас идиому. Это что? Что за лорем ипсум? — предъявил Прядкин злополучную листовку.
— Ах, это. Dolorem ipsum. Это Цицерон. "О пределах добра и зла".
— Из бывших? – не унимался Прядкин.
— Из кавалеристов, — подыграл Коробейников. — Из римских всадников. Но с тех пор прошло две с небольшим тысячи лет.

— На срок давности намекает, — с видом знатока заметил Николай. — Без конфискации.
— Наше дело маленькое, — одернул его Парасюк. — Привести в исполнение. А формулировки для протокола.

— Это я и без Вас знал. Проверить решил, — начал что-то подозревать Прядкин. — Что можете сообщить о пингвине? Что Вы с ним прятали и от кого?

— Пингвин? — оторопел Коробейников. — Робкий жирный? Да будет вам известно, что это вовсе не пингвин.
— Личность мы установим, не сомневайтесь, — пригрозил Прядкин.

— Пишите. Дело было во Франции. Беседуя с пролетарским писателем Горьким на берегу моря у живописной скалы, я сказал ему: "mon cher Alexis, voyez-vous cet oiseau? C'est un pingouin". И у меня тот час же родились строки: "Sur les blanches plaines de la mer, le vent assemble les nuages. Entre les nuages et la mer...". Суть, над седой равниной моря ветер тучи собирает, между тучами и морем... С моего любезного разрешения Алексис, пардон, товарищ Горький, использовал мою удачную находку в одном из своих произведений.

— А pingouin, — закончил Коробейников, — это обыкновенный чистик, типичная французская птичка, вроде чайки. Ошибся Алексис с переводом.

Члены комиссии, меняя доброжелательное и радушное выражение лица на крайне озабоченное, посмотрели на Прядкина.
Марсельеза сделала еще несколько шажков в сторону рощицы.

— Товарищ военспец, — окликнул Коробейников спускавшегося с пригорка бывшего вольноопределяющегося, — Вы только подумайте, меня в шпионы определили.

— Я вот прогуливаюсь, решил заглянуть, — сказал военспец. — Очень мило тут у Вас.

— Я Вам листок показывал, товарищ Сталснис упражнялся, — представил писаря Коробейников.

— Как же, как же. Переписано почти без ошибок, да и почерк отменный. Вы не бросайте этого занятия, — похвалил военспец. — Да вот беда, листок-то затерялся. Прошу простить покорно. Товарищ Прядкин, а ведь мы не закончили нашу дискуссию. Помните, третьего дня, о кормовом базисе. Вы ведь, пожалуй, правы. Корма одинаковые, а формации разные. Возьмем огурец...

Марсельеза проводила гостей до пригорка, постояла еще немного на возвышенности, откуда, как на ладони, было видно расположение обоза, взглянула умными и грустными глазами на знакомые места и неторопливо потрусила вниз.

Французы ходят с красными флагами и поют "Катюшу".
Чего хотят, непонятно.
На хлеб не хватает, так пирожные можно есть.