Нижегородская ученая архивная комиссия

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Реклама. ООО «Центр генеалогии «Семейная реликвия», ИНН 7842196068

210-863. «По указу нижегородского губернского правления, при котором прислан арзамасской округи, помещика Челищева, деревни Козловки крестьянин Петр Михайлов за побег из жительства своего и имение при себе принадлежащего паспорта, к поступлению по законам».

На допросе Петр Михайлов показал, что он сын отставного сержанта гвардии, которым прижит вместе с двумя своими братьями по выходе отца в отставку; но так как по выходе из военной службы отец его поселился в д. Козловке, принадлежащей Челищеву и там женился на солдатке, от которой они трое им и прижиты, то Челищев их считает своими крепостными людьми, а так как они крепостными его себя не признают, то Михайлов, по смерти отца, выпросив у братьев его паспорт, пошел в Москву к Челищеву просить себе с братьями вольности; но на дороге, «по сумнительству в пашпорте», был задержан. Староста д. Козловки заявил, что Петр Михайлов с братьями действительно принадлежит их господину и по 5 ревизии записан за ним. Из справок оказалось, что деревня Козловка куплена была Челищевым от князя Шаховского, а в числе крестьян ея и Петр Михайлов с братьями, Шаховскому-же досталась деревня эта по наследству от г. Энгельгардтъ, за которой в 4 ревизию Михайловы также были записаны, Арзамасский уездный суд и губернское правление постановили братьев Михайловых с женами их и детьми из владения Челищева освободить, так как указами 31 мая 1748 года и 20 марта 1750 года «ревизию не велено почитать за укрепление», а других доказательств законного владения ими Челищевым не представлено; Челищеву же предоставлено право взыскивать свои убытки на продавце.

211-865. «О дозволении села Кичанзина продавать одновотчинным своим крестьянам земли, покупной ими на имя помещика».
Правительством было куплено в 1807 году у князя Александра Голицына в арзамасской, ардатовской и лукояновской округах 3764 души с землями и со всем их имуществом. При этой покупке крестьяне Голицына заявили, что обществом крестьян деревни Кичанзина, а также и отдельными группами крестьян были приобретены, на имя их помещика, в разное время, земли, которыми они и владеют и просили правительство дозволить им распоряжаться этою землею, как своею собственностью. Им дано было это право, с тем только ограничением, чтобы продавать купленные земли они могли одновотчинным своим крестьянам, а отнюдь не в посторонние руки.

212-867. «По просьбе коллежского асессора Николая Иванова Симанскаго в битии его арзамасского 1 квартала надзирателем Михаилом Шаншиевым натуральною тростию, в хватании за ворот и в вытолкании его из горницы за вороты». — Дело кончилось миром.

213-869. Тоже — «в бранении Симанским Шаншиева».

214-884. «По указу нижегородского губернского правления, при котором прислан ищущий от госпожи Недосекиной незаконнорожденный солдаткою Анною Яковлевою сын Константин вольности».

Незаконнорожденный Константин обратился в губернское правление с просьбою, в которой объяснил, что он и брат его Михаил рождены матерью после отдачи мужа ея в солдаты незаконно и воспитываемы были ею в разных местах, а когда ему исполнилось уже 8 лет, а брату 11, то г-жа Недосекина прислала за ними в Арзамас, где они жили, своего крестьянина, чтобы взять их, так как они записаны были за нею в ревизии, и они были отобраны от матери и увезены Недосекиною в харьковскую губернию, где и жили лет 13. Из справок оказалось, что Анна Яковлева с незаконнорожденными детьми лет шесть жила у своего брата, крепостного Недосекиной, который, по его объяснению, держал ея с ребятами потому, что она работала на него; Недосекина-же заявила, что дети Яковлевой, по ея желанию, были записаны в ревизии за него, воспитывались у нея один с пятилетнего, а другой с трехлетнего возраста, а она платила за них подати; теперь же одному из них 32, а другому 30 лет; младший обучен грамоте, парикмахерскому и цирюльному ремеслам, собственным ея иждивением, и притом же женат уже лет 9 на ея крепостной девице и имеет от нея 3 детей. По этим причинам она и считает их своими крепостными. Но так как указом 21 января 1807 года повелено отдавать незаконнорожденных на воспитание помещикам неиначе, как по достоверном исследовании, что ни мать, ни родственники воспитывать их не могут, чего в данном случае не было, то суд и постановил незаконнорожденных Константина и Михаила «с Михайловою женою и детьми из владения г. Недосекиной освободить и отослать в казенную палату для определения их, в какой род службы годны явятся».

215-976. «О взыскании сего суда с присутствующих и секретаря пени за неправильное решение дела (см. № 196—628) о битии села Тоузакова священника Ефима Александрова того села помещицы Юрловой дворовыми людьми со крестьяны».

— «По сему делу уездный суд, имея в виду все обстоятельства, всех подсудимых, кроме Чугунова, присудил к освобождению на одном гадательном рассуждении, а не на самом существе дела».

216-996. «По указу нижегородского губернского правления о учинении за недозволенную продажу и покупку здешними купцами Куракиным и Суриным дворового человека Тимофея Федорова с семейством исследования».

Покупка дворовых людей купцами Куракиным и Суриным была открыта губернским правлением из дела по обвинению (оказавшемуся лживым) Суриным этих, незаконно приобретенных им дворовых в краже у него денег. Дело оказалось в следующем виде: у помещиков Мещериновых купцом Куракиным были взяты по верющему письму для продажи якобы тит. сов. Сорокину дворовые люди — муж, жена и дочь, причем и купчая совершена на имя Сорокина; Сорокиным дворовые были отданы, для продажи, поверющему-же письму, купцу Сурину, которым они были будто бы проданы секретарю Косаткину, также по купчей. Но на самом деле, как открылось из неосторожных показаний Сурина, называвшего их своими купленными людьми, из показаний других свидетелей и самих дворовых, последние и не были никогда во владении у Сорокина и Косаткина, а после продажи их Мещериновыми были во владении сначала у Куракина, а потом у Сурина, при чем Сорокин и Косаткин служили подставными покупателями и продавцами и купчия крепости на их имена писались только для обхода закона, запрещавшего купцам владеть крепостными.
По этому делу уездный суд сделал такое постановление:
1. Вышеписанным дворовым людям .... из рабства их от купца Сурина и секретаря Косаткина по силе указов 1846 г., марта 14 и 1758 г., февраля 6 освободить и велеть им избрать род жизни, какой они похотят.
2. Вышеписанных купцов Куракина и Сурина и противозаконные поступки чрез покупку себе дворовых людей и владение ими многие годы и к закрытию оных лживые их показания при купеческом и мещанском обществе огласить и подтвердить им, чтобы они впредь того чинить не отваживались, в противном случае лишены будут честного имени и доверия.
3. Сорокину и Косаткину, по силе указа 1784 г. ноября 12, воспретить, чтобы они купцам и промчим, которые недвижимым имением, людьми и крестьянами (владеть) права не имеют, покупных ими дворовых людей и крестьян на свое имя купчия писать и под своим именем владение ими иметь не позволяли, также и верющих писем на то владение и на продажу, взамен долгу, доставляя через то свободное владение теми людьми на долгое время, не давали.
4. Как сему суду замечательно, что многие являются к свидетельству верющия письмы на продажу крепостных своих людей, чиня то доверие и отдавая тех людей до продажи в полное владение таким, кои не имеют права владения теми людьми, не назначая на ту продажу и владение ими срока, взятые же за тех людей при продаже деньги предоставляют тем поверенным своим заменить в число имеющихся на них тех поверенных долгов; и хотя суд видит через то вкрадчивость и доставление противозаконного владения дворовыми людьми тем, кто права на то законного не имеет, что из вышеписаннаго опыта и открылось — но поелику суд не имеет точного на то законного воспрещения, то и не может при остановить дачу тех верющих писем, а на основании закона находит нужным сообщить об этом на усмотрение губернского прокурора....
6. Не чиня по сему определению исполнения, предоставить сие дело на рассмотрение вышняго правительства.
Через 9 лет (9 апреля 1817 года) Уездным судом было получено окончательное определение правительствующего сената, в котором изложено: «чтоб оные дворовые люди непременно были проданы в течение полугодичного времени кому либо из имеющих право владеть дворовыми людьми».

217—1001. «По докладу сего суда секретаря Шумилова о представлении куда следует, что каменная архива приходит в ветхость».

218 — 1011. «О причиненной села Стрелки пономарем Филипом Силиверстовым того села крестьянина Спиридона Иванова дочери, девке Анне, склонением якобы ея с собою к грехопадению боем и снятием с нея платка и шубы, да и ему самому, крестьянину, обиде».

Через месяц обвиняемый и оскорбленный отец, «о вышепрописанном поговоря полюбовно, помирились» и подали об этом в суд челобитье, «но поелику вышеписанный пономаря поступок составляет не только тяжкую обиду, но, через отнятие у той девки шубы и платка, род грабежа, и тот их мир поставить не в мир». И дело пошло своим порядком. Пономарь на допросе делает такое объяснение возводимого на него обвинения: «оная девка Анна чаятельно из нетерпеливости своей такой, что я с нею, Анною, имевши прелюбодейственный грех немение года, оставил, ругала меня всячески, а жену мою Анисью Иванову порицала б…. и тут ее, Анну, я, пономарь, ударил раза два по щеке рукою из нетерпеливости за порицание жены моей; а пришедши напоследок в чистое раскаяние в содейственном с нею, Анною, грехе, такового уже со дня P. X. не имел и никогда иметь не хочу; а баранью шубу и платок снял с неё за долг». Суд постановил по исключении его из духовного звания, наказать 45 ударами плети и по молодости лет написать в военную службу и послать в действующую армию.

1809 год

219—1027. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислан деревни Корина крестьянин Григоpий Косяк к поступлению с ним за говорение господину своему обидных слов по законам».

Косяк, крепостной генерал-майора Владимиpa Васильевича Баженова, с мирского соглаcия, был послан в С.-Петербург к находящемуся там для подачи государю императору жалобы на гг. Баженовых «в отягощениях» ими своих крестьян крестьянину их общества Митрофану Иванову, а по возвращении оттуда в праздничный день зашел во время богослужения в церковь и там объявил крестьянам, что пришел жив и здоров, но боится, «чтобы с ним не случилось тоже самое, что и с Куделькой». Года за 2, за 3 перед тем крепостной Баженова, крестьянин Куделька, также был «ходателем» за свой мир и воротившись на родину, был потребован к помещику, который, узнав, что у него болит голова, заставлял его, будто бы что то выпить, а когда тот не согласился, то ему насильно влили в рот какую-то жидкость, а в нос из бумажки вдунули «какое-то желтое, сухое снадобье» лакеи Баженова, после чего вывели его в сени в беспамятстве. Об этом он сказывал своей матери, воротясь от барина. Крестьяне, будто бы, тоже видели его лежащим на барском крыльце и около него лакеев, вливавших ему насильно в рот что-то из ковша. Куделька на другой день утром помер. На суде Баженов заявил, что ничего, кроме спирту, Кудельке не давал. Тело Кудельки не анатомировали, по причине совершенного его разложения от долгого лежания, в тепле и крестьяне были убеждены, что его «извел» барин. В виду этой истории упоминание Косяка об участи Кудельки и выраженная всенародно боязнь потерпеть таковую же были признаны тяжким для Баженова бесчестием, и так как «за тое обиду Косяк заплатить бесчестие не в состоянии, и для того его, по силе уложения 10 гл. 91 п. и указа 1799 г., июля 31 числа» постановлено уездным судом и уголовной палатой наказать 80 ударами плети и по наказании отослать в вотчину, с строжайшим запрещением, чтобы он «таковых дерзостей делать не отваживался».

220-1050. «По просьбе генерал-майора Владимира Васильевича Баженова о даче ему с именного рескрипта о бытии крестьянам его и братьев его в должном повиновении, о защищении их от буйств крестьян их с показания сторонних людей в неплатеже им оброка копии».

221-1077. «О неповиновении гг. Баженовых крестьян к платежу казенных долгов».

Дворянская опека сообщает уездному суду, что крестьяне гг. Баженовых от банкового платежа в банковую 25-летнюю экспедицию «сделали отрекательство, постановляя во отговорку резон, что учрежденный на них платеж оброка по 35 рублей очень тягостен и потому положению платить они оброк не будут до возвращения из Петербурга ходоков своих и просит поступить с ними по законам». На это уездный суд ответил опеке, что «как по учиненному в сем суде определению все крестьяне гг. Баженовых, исключая престарелых 70 лет и молодых ниже 17 лет, за ослушание высочайшего е. и. в. повеления и не дачу помещикам оброков приговорены сим судом к телесному наказанию, то ко вторичному суждению о неповиновении их в платеже банковых долгов приступить не может, поелику когда они, посредством вышеписаннаго наказания приведены будут в повиновение и платеж оброку производить будут, тогда опекунство и банковые долги из тех оброков получить может».

222-1078. «По указу нижегородской палаты уголовного суда, о присылке во оную вотчины гг. Баженовых села Кардавили, деревень Понетаевки и Корина крестьян Ивана Афанасьева с товарищи, всего 16 человек, за крепчайшею стражею (на каждого по 2 человека) в кандалах, для учинения наказания за непослушание».

В деле есть предложение губернатора уездному суду об объявлении крестьянам Баженовых высочайшего повеления «о наказании в страх другим главных из них зачинщиков и поверенных их, в С.-Петербурге находящихся, и о введении к ним воинских команд, в случае дальнейшего их упорства».

223-1110. «По указу нижегородского губернского правления, при котором прислан помещика Баженова, села Кардавили крестьянин Михаил Киреев к поступлению с ним за подачу государю императору на господина своего и братьев его, гг. Баженовых, просьбы».

Интересны показания этого мирского ходатая о своей миссии. «Митрофаном ево зовут, Иванов сын, а не Михайло Киреев от роду ему 45 лет, грамоте читать и писать не умеет, старинный он житель бывшей дворцовой деревни Корина, а ныне всемилостивейше пожалованной г. ст. сов. Василию Ивановичу Баженову, а по смерти его достался с прочими той же деревни крестьянами сыну его Владимиру Васильевичу Баженову; и прошлого 1808 года, в июне месяце, согласясь он, как деревни Корина, так села Кардавили и деревни Понетаевки с крестьяны, поехал обще села Кардавили с крестьянами Михаилом Савельевым и Михаилом Киреевым в г. С.-Петербург для подачи государю императору на господ своих в неумеренных ими с них поборах и прочих притеснениях просьбы. Когда по приезде нашеде в трактире незнаемо какого человека, который по просьбе их надписал им на имя государя императора на господ их просьбу, которую из них Михайла Савельев того ж года, июля месяца 24 числа и подал г. Молчанову, но какая последовала на нее от государя резолюция он не знает. И пожив те Савельев и Киреев в С.-Петербурге по подаче первой просьбы недели с три, от него уехали. Поелику же у него, Митрофанова, ни паспорта, ни доверенности от миру не было, то взяв он от Михаила Киреева его паспорт и данную ему от миру доверенность, остался в С.-Петербурге и назывался его именем. Но как на поданную от них государю просьбу никакого решения не последовало, то он того же года, в декабре месяце уже один, понаслышке от прочих, нашеде в Глазовом кабаке называющегося вятской губернии, и какой округи или селения того не знает, крестьянином, который написал ему две просьбы, одну на имя государя императора, а другую на имя великого князя Константина Павловича, которые он и подал обе великому князю Константину Павловичу декабря 18 числа; по принятии коих приказано было от его высочества посадить его под караул на обвахту, где он содержался 12 суток и во время содержания г. Иваном Григорьевичем Ладугиным против поданной просьбы допрашиваем и по прошествии оных из под караула освобожден и по свободе приказано было ему от Ивана Григорьевича Ладугина явиться к Петру Степановичу Молчанову и при том дана ему с решительного определения копия, с коею он к тому г. Молчанову на другой день по свободе из под караула и явился и от него приказано было явиться к его сиятельству министру внутренних дел князю Алексею Борисовичу Куракину, но за болезнию его сиятельства явился он к г. генералу Козодавлеву, коему и данную ему от Ивана Григорьевича Ладугина с решительного определения копию отдал, в коей копии, помнит он, написано было, чтобы платить им в казну оброка с каждой души в 48 лет по 10 рублей, о чем он и мир чрез почту письмом уведомлял; но получено ль ими то письмо— не знает. После той подачи г. Козодавлеву означенной бумаги дня через четыре рождественской части квартальным надзирателем Андреем Абрамовым, а прозвания не знает, с квартиры его взят и представлен в рождественскую часть, где все имевшаяся у него бумаги отобраны и он посажен под караул, где и содержался недель с 6, а из оной переслан в управу благочиния, а оттуда доставлен в с.-петербургское губернское правление, а из оного в нижегородское губернское правление, оттуда, для поступления с ним по законам, в арзамасский уездный суд. Ныне же он положенного по высочайшему е. и. в. последовавшему февраля 12 числа сего года повелению, в сем суде ему читанному, оброка по 35 рублей в год господину своему платить за пришествием в разорение не может. При отправлении его и крестьян Михайлы Савельева и Михаилы Киреева от миру в С.-Петербург дано из них Михайле Савельеву на расход 200 рублей, из коих вышеписанным крестьянином Михаилом Савельевым, при отъезде его из Петербурга, оставлено ему 45 рублей, с коими он и проживал».
Нижегородская уголовная палата по делу о крестьянах гг. Баженовых постановила: поверенного Митрофана Иванова, земского Савастьяна Евсевьева, крестьян Евдокима Егорова, Ивана Фомина и Исая Семенова «по превосходству узаконенных лет к воинской службе, .... яко пущих развратителей всех крестьян спокойствия», наказать кнутом, дав 1-му 35 ударов, второму 30, последним по 25 и из них Митрофана Иванова сослать в работу в Екатеринбург, двоих поверенных Александра Иванова и Анисима Осипова и 3-хъ крестьян «в рассуждение годности» наказать плетьми, дав каждому по 80 ударов и по стольку же прочим представленным советником Воейковым 10-ти крестьянам и возвратить в вотчину, буде помещики согласятся их принять, а в противном случае сослать в иркутскую губернию в работу. Прочих всех трех селений крестьян наказать плетьми же от 9-ти десятого по жеребью, кому достанется, «с дачею каждому по 40 ударов», кроме стариков старше 70 лет и молодых, не достигших 17-летняго возраста и которые во время всех 3-х приездов чиновников в деревни их были в отлучке или больны.

224— 1122. «По просьбе генерал-майора Константина Васильевича Баженова в неповиновении его села Кардавили крестьянина Семена Иванова и возмущении прочих как села Кардавили, так и деревень Корина и Понетаевки крестьян».

Баженов в прошении в уездный суд пишет, что «не токмо известно оному уездному суду, но и губернскому начальству и всей даже губернии, что все крестьяне мои и братьев моих против нас взбунтовались и ни в чем не повинуются»; упоминая дальше о всех наказаниях, каким подвергнуты были от начальства крестьяне их, он пишет, что не смотря на то один из его крестьян Семен Иванов «не устрашась принятого им наказания, вменил его ни во что и соединясь с единомышленниками своими, начал еще более простирать дерзость свою к неповиновению и всячески склоняет всю свою братию, чтоб она оставалась в прежнем своем ожесточении и первобытном неблагоустройстве и в том успевает», а потому и просит суд сослать его вечно на казенную работу.
Семен Иванов в суде дал обещание повиноваться господину и платить оброки за свое семейство (за 2,5 тягла 87 р. 50к.).

225—1140. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислано о удавившемся деревни Корина крестьянине Василье Белякове следствие к рассмотрению».

Белякову было 85 лет от роду. Его сыновья и соседние крестьяне объяснили причину самоубийства тем, что старик «впал в тоску, воображая себе, что семейству его за вступление вообще с миром во ослушание противу помещика своего будет беда и почасту говоря с семейством, крайне соболезновал об оном, в чем хотя родственники его и крестьяне и разговаривали его, однако ни малой перемены в нем не видали, от чего в течении последней недели крайне мало пищи употреблял».

226-1087. «По жалобе коллежского асессора Николая Иванова сына Симанского о поступлении с надворным советником Бабушкиным и коллежским асессором Бетлингом за битье Симанского означенными Бабушкиным и Бетлингом в деревне Панфилове по законам».

Симанский был приглашен Бабушкиным к нему «отобедать»; приехал он к хозяину вместе с помещиком Мартусом, а у него застали Бетлинга. За обедом Бабушкин обратился к Симанскому с просьбою продать ему какую-то тяжбу, говоря:
«где тебе бедняку хлопотать»;
Бетлинг также стал его уговаривать уступить «дядюшке», но Симанский отказался продать; Бабушкин обругал Симанскаго, называя его канальей и говоря:
«здесь воля моя, могу и силой заставить тебя подписать бумагу, которой давно желаю; защитить тебя некому — они родные»;
после этого Бетлинг закричал: «дядюшка разорвем этого червяка»!
«Врешь, галанский бык»! ответил Симанский;
но тут Бетлинг с Бабушкиным принялись его бить, а когда тот свалился, то Бабушкин приказал слугам поднять его и снова бил по лицу и избитого велел бросить в хлев, где он и пробыл все время, пока Мартус не поехал домой и не взял его с собою. «По свойству» с обидчиком Симанский простил его.

1810 год

227-1261 «О крестьянском села Кирилова сыне Герасиме Лабутине в ругании им мать свою скверноматерными словами».

Два брата — младший Герасим 15 лет и старший Иван — поссорились за то, что старший отдал соседу переднюю колесную ось; Иван ударил брата по коленке палкой, а тот схватил нож и побежал за ним, но выбежав из ворот своего двора остановился и воротился в дом, где обругал и мать свою, когда та стала его упрекать. Крестьянским обществом оба брата не были одобрены, об них сказали, что они «к домостроительству нерачительны и государственные подати потому платят с великою нуждою». И потому обоих их — Ивана за начало ссоры и драки, а Герасима «за мстительное намерение к большому уязвлению брата своего ножом и за неуважение матери своей» постановлено наказать Ивана палками, а Герасима плетьми, дав первому 50, а второму 80 ударов.

228-1278. «По просьбе титулярного советника Назимнова о уничтожении данной им здешнего собора священнику Егору Федорову на дворового человека Трофима Иванова с женою верющаго письма».

На требование полиции возвратить верющее письмо, священник дал обещание доставить в суд объяснение на это требование и вслед за этим 13 мая «скрылся из города», а по возвращении объяснение доставил, в котором и заявляет, что дворовые люди им проданы 2 мая дочери своей, помещице Евдокимовой и вновь получил этих дворовых по верющему от нея письму для продажи, а потому требования Назимнова исполнить не может. В другом заявлении Назимнов доказывает, что священник не мог продать дворовых 2 мая, так как в это время он из Арзамаса не отлучался, а купчая будто бы совершена в г. Макарьев и подписана его рукою. В тоже время оказались подписанными его рукою 1 и 2 мая некоторые документы в г. Арзамасе, в соборе, как оказалось по справкам. Уездный суд потребовал от священника подписку, чтобы он по второму верющему письму, до решения о нем дела, дворовых никому не продавал; но священник заявил, что верющее письмо он возвратил дочери. Чем кончилось это дело — не видно. При деле находятся два верющих письма 1805 и 1809 г., данные без означения срока и засвидетельствованный в Арзамасском уездном суде.

229-1280. «По указу нижегородского губернского правления о учинении обследования господина штаб-ротмистра Сергея Салтыкова, села Выездной Слободы о крестьянском сыне Иване Кулькове о неоказательстве его в ревизских сказках».

Пропуск Кулькова в ревизских сказках оказался из какого-то дела, производившегося в совестном суде. В указе губернского правления, между прочим, было сказано, что земский суд видел из ревизских сказок и метрических выписей о пропуске в ревизии Кулькова, «но оставил оное без всякого внимания». Уездный суд нашел виновным в пропуске только одного сказкоподателя, который оказался умершим. С крестьянского общества были взысканы за 15 лет подати за Кулькова, чем дело и кончилось.

230-1305. «О доставлении сего суда, о приказнослужителях сведения: из какого они звания в службу вступили».

231 —1316. «О причинении экономического ведомства, села Чернухи головою Кузьмою Пименовым притеснений и побои того села крестьянам».

Крестьянка с. Чернухи Анна Иванова в прошении к губернатору жалуется на волостного голову, «который начальствует уже 5-й год по несовершенному выбору, отягощает незаконными поборами, а которые его не выбирали, тех немилосердно истязает побоями», о чем, как ея муж, так и прочие крестьяне неоднократно жаловались исправнику, но он, «закрывая ли голову или по другому какому случаю никакого защищения не производит и видя сие голова не унимается», так, крестьянина Федора Федорова избив жестоко («до последнего почти издыхания»), посадил на стул на цепь, в которой он и был исповедан и приобщен св. таин и к жалобе приступить не осмелился, «да и прочих мирских людей начальник наш так загнал, что маломочные и говорить не смеют». За жалобу же, которую ея муж подавал губернатору на волостного голову, он также губил его, посадил на цепь, а потом увез в арзамасский острог, где и теперь он содержится. В заключение Иванова говорит, что «по такому от головы нападению и я, бедная, появиться в дом свой не смею» и просит исследовать дело «через кого заблагорассудится, только миновав арзамасский уездный суд». На следствие послан был губернский стряпчий. Волостной голова на допросе заявил, что притеснений и истязаний, а также поборов от него никому не было, а упоминаемые в прошении Анны Ивановой ея муж и крестьянин Федоров, за буйства и ругательства их, действительно содержались в цепи и приговорены обществом в смирительный дом, но им прощен один из них Федоров. Обиженные крестьяне (двое) и свяшенник подтвердили жалобу Анны Ивановой; но домохозяева с. Чернухи заявили, что «голова выбран со всего их мирского согласия и от него никакого никому притеснения не учинено». Голова был признан невинным. Но вслед за этим от упоминаемого выше крестьянина Федора Федорова подана была губернатору другая жалоба, в которой он говорит, что голова из мести представил его от изувечения нездоровым под стражу в земский суд, как бунтовщика, детей его от дому отогнал, одного сына держит под стражей для отдачи в рекруты, хотя за его детей в прошлом году уже взят рекрут; «и от такового его нападения в поле хлеб потравлен». Дело вновь возникло и разбиралось уже в арзамасском уездном суде; все жалобы были признаны несправедливыми и Анна Иванова, ея муж и Федор Федоров были наказаны первая розгами, а последние плетьми и водворены в свои дома.

232-1439. «О исследовании о незаконно¬рожденной солдаткою Серебряковою дочери Анне, присвояемой госпожою Ульяниною».

Дочь Серебряковой воспитывалась у своего дяди, крепостного крестьянина помещицы Ульяниной, которая и считает ее своею крепостною, потому, «как оная девка рождена и воспитана в вотчине ея, никакого права на свободу не имеет и должна оставаться в ея владении»; но уездный суд отказал Ульяниной в ея требовании на основании указа 1806 г., ноября 20, которым повелевалось отдавать на воспитание и во владение помещикам только тех незаконнорожденных солдатками детей, которых ни матери, ни родственники воспитывать не могут.

233-1263. «О удавившейся вотчины г. Бахметьевой, деревни Должниковой крестьян¬ской женке Агафье Ипатьевой».
Сколько ей лет — не сказано, женатый сын ея 20 лет объяснил причину самоубийства задумчивостью.

1811 год

234-1440. «О волчихинской женке Анне Емельяновой».

Анна Емельянова, осужденная за побег от мужа своего, помещичьего крестьянина, призналась в прелюбодеянии с разными неизвестными ей людьми и присуждена была духовным начальством «за таковое грехопадение» к 7-летней эпитимии, состоявшей в том, чтоб ходить ей ко всякой службе в церковь, класть по 25 земных поклонов и каждый пост исповедоваться. Сельский священник в продолжение 3-х лет рапортовал в консисторию, что «оная женка из крайнего своего нерачения, самовольства и непокорности эпитимии не исправляет и надежды ко исправлению ея ни мало не предвидится». Консистория советовала ему вразумлять Емельянову духом кротости, а наконец оказать снисхождение уменьшением эпитимии, но и это ни к чему не повело; тогда сообщено, было о ея неповиновению в уездный суд, на допросе которого она и заявила, что исполнить эпитимию, по домашним надобностям и за множеством работ, никак не может. Уездный суд приговорил ее к наказанию 20-ю ударами плети и обязал, «чтоб она во все посты, а по крайней мере единожды в год, исповедовалась и приобщалась».

235 —1456. «Об отобрании данных господином Косаткиным разным людям о продаже дворовых людей доверенностей».

В деле есть 4 таких доверенности, данные мещанам и священнику на продажу дворовых; в этих доверенностях, или верющих письмах, сроков, в которые дворовые должны быть проданы, не означено.

236-1465. «О даче Владимиру Василье¬вичу Баженову с представленной от него жалованной грамоты на деревню Понетаевку копии».
При деле есть копия с грамоты (Александра 1-го).

237-1558. «О поступлении деревни Пиявочного Озера с крестьянином Тимофеевым за любодейственное с солдаткою Моисеевою житие по законам».

Через 6 лет после отдачи мужа в солдаты Моисеева поселилась у одинокого холостого крестьянина помещицы Тучковой Тимофеева и в течение 10 лет родила от него сына и дочь, которым теперь одному 2, а другой 5 лет. Уездный суд и уголовная палата постановили: «предать их церковному покаянию и по исполнении оного Моисееву с дочерью отпустить, дав им паспорт, а Тимофеева отослать в вотчину и обязать вотчинных начальников, чтобы они к сожитию с Моисеевой его не допускали, а сына их отобрав отослать в военное сиротское отделение, как рожденного от солдатки».

238-1623. «О солдатском сыне Марке Новоженове, отданном в ратники господином Мерлиным».

Решения по этому делу не оказалось, но в нем заслуживает внимания отзыв помещика, данный в суде, по поручению Мерлина, его старостою на требование суда, каким образом оказался приписанным к вотчине помещика солдатский сын и отдан в 1807 году за вотчину в ратники. В отзыв этом помещик ссылается на манифест 28 июня 1787 года, в котором сказано, «что всякое дело, которое в течении 10 лет не сделалось гласным, долженствует предано быть вечному забвению. Право сего срока распространено на все дела гражданские, как между частными людьми, так между ними и казной (дело начато было военным ведомством) и потому о недвижимом имении или движимом, кто не учинил иска десять лет, таковой иск да уничтожится и дело да предастся вечному забвению».

239- 1486. «О удавившейся мещанки Быстровой — девке Авдотье Ивановой».

Быстрова (мещанка из дворян) отдала по верющему письму двух своих крепостных девицу Авдотью Иванову и дворового Козлова — купцу Скоблину. Козлов, живший у Скоблина 15 лет, рассказывал на суде, что ночью, часу во 2, он услышал в избе, где спал, разговор Авдотьи Ивановой с каким-то человеком и когда окликнул их, то девица, не подозревавшая его присутствия, испугалась и упрашивала его не говорить хозяевам о том, что он слышал и сказала, что утопится или удавится, если он скажет. Козлов обещал ей молчать. Утром ее нашли повесившеюся.

1812 год

240— 1641. «По просьбе турецкой нации непомнящего себе родства Ивана Алексеева, о даче ему свидетельства, по которому бы он мог себе избрать род жизни и быть приписанным в крестьянское звание».

Иван Алексеев обратился с просьбою в уездный суд; в просьбе он пишет, что после матери остался лет 5 (теперь ему 40) и из оставленных ею каких-то записок, которые потеряны уже, видно было, что мать его турчанка, принявшая православие; он также был крещен, но где и кем не знает, не знает и своего отца. Староста, крепостной помещика Салтыкова, заявил что называющийся Иваном Алексеевым проживал у них долгое время в селе Выездной Слободе и слыл турчонком. Основываясь на этих показаниях уездный суд, губернское правление и казенная палата разрешили, согласно его желанию, «быть ему в крестьянском сословии и приписаться к какому либо селению».

1814 год

241—142. «По просьбе гвардии прапорщика Сергея Федорова Панютина о обращении отпущенных на волю вечно сестрою его девицею Анисьею Федоровою Панютиною дворовых людей, Павла Александрова с прочими, в первобытное холопское состояние».

Доставшиеся по наследству брату и сестре Панютиным крепостные не были разделены между ними; имением управляла сестра и выдала из числа крепостных 14-ти дворовым отпускные. Через три года с половиною по смерти сестры Панютин подал просьбу о возвращении ему отпущенных на волю его сестрою дворовых людей, доказывая свое право на них тем, что раздельного акта в имении между ним и сестрою не было и, следовательно, она не имела права распоряжаться общим их имением, как своею собственностью, уездный суд по тем основаниям, какие предоставил Панютин, признал требование его законным и постановил: «отпускные, на основании уложения 17-й гл. и указа 1754 г., мая 13 числа, 12 п., признав недействительными, отобрав от них (отпущенных) уничтожить, обратя их в первобытное состояние. Но губернское правление постановление уездного суда признало незаконным на том основании, что брать по смерти сестры (вместе с которою дворовые и получили свободу) об уничтожении отпускных не просил, а 3,5 года молчал, «через что на отпуск тех дворовых людей явное согласие открыл; к тому же взамен оных отпущенных людей и следующие сестре его Анисье из отеческого и материнского имения указные части у него, Панютина, остались и для того, на основании высочайшего манифеста 1775 г., марта 7, указов 1812 г., марта 12, 1813 г., июня 30, утвердить оные отпускные во всей их силе и тех дворовых людей оставить от рабства свободными ...., а с присутствующих (уездного суда), подписавших то решение и крепившего секретаря взять штраф».

1815 год

242—233. «По предложению начальника губернии, по секрету».

По описи дело это названо так: «О взятом в г. Арзамасе отставном солдате Николае Тарасове и о названии себя обер-офицером». Заключается оно в следующем:
В марте 1815 года Тарасов заключил в Петербурге с генерал-майором Владимиром Васильевичем Баженовым условие в том, что бы ехать Тарасову в вотчину Баженова, в деревню Понетаевку, и управлять ею; жалованья ему положено 200 р. в год и готовое содержание. Приехал он в усадьбу Баженова в апреле; служить ему там не понравилось и в мае он уже отказался от своей должности. 24 мая арзамасский исправник получил от помещика Михайлова письмо (сведение), в котором тот извещает его, что в его деревню Кожино, как известила его письмом жена, приезжал неизвестный человек и делал «буйствы», а приехав в деревню узнал, что он делал разные разглашения будучи у помещицы Жемайловой, в сельце Князевке, как-то: «будто он послан от вдовствующей императрицы Марии Федоровны для извещения крестьян помещичьих, что они отымутся от господ и будут казенные и что он незаконнорожденный сын покойной императрицы Екатерины 2-й. Узнав от Жемайловой, что этот человек уехал в деревню Чуварлейку, Михайлов отправился туда и нашел его у крестьянина Абросимова; по одеянию его заключил, что он солдат, взял его и с Абросимовым представил в полицию. Исправник донес об этом губернатору, который приказал исследовать дело. Тарасова допрашивали несколько раз, но он не сознавался и говорил сначала, что никаких слухов не распространял, а потом — что ничего не помнит, так как был пьян. Жемайлова на допросе показала: «24 мая, утром, часов в 10 приехал ко мне неизвестный солдат, обвешанный медалями и на вопрос — откуда он, объявил, что он поручик, едет из С.-Петербурга от вдовствующей государыни императрицы Марии Федоровны для обвещения помещичьих крестьян, что они будут казенные, а не помещичьи, а он сам побочный сын покойной императрицы Екатерины 2-й и через три дня из Нижнего привезет бумаги», которые и объявит актом; потом спросил мое имя, отечество и фамилию, просил водки, почему приказала подать ему оной, он выпил рюмку и поехал в село Кожино, к г. Михайлову». Дворовый Жемайловой Федосеев показал, что не знает, что говорил неизвестный человек с его госпожой, а по выходе от нея в лакейскую спрашивал его из каких он «и как я объявил, что из дворовых, то оный человек сказал так: «ты и будешь дворовым человеком, а кто взят из крестьян, тот будет опять крестьянином, но только казенным, а не помещичьим, ибо все помещичьи крестьяне будут казенными». Священник села Пешелани Семен Иванов показал, что проездом из Нижнего остановился в Арзамасе на площади; к нему подошел неизвестный человек, повидимому служивый, и на его вопрос сказал, что он отставной офицер, едет ревизором из Петербурга седьмой месяц и осталось ездить еще четыре месяца, по фамилии Петров, а потом объявил, что он Абрамов и начал нанимать его извозчика довести до Нижнего, а нанявши поехал вместе с ним до села Пешелань, взяв в 2-х полуштофах горячего вина. В селе священник остановился, а с ним остался до утра и его попутчик, но в дом сначала не вошел, а сел на завалину; к нему подошло много крестьянских детей и два крестьянина, что он с ними говорил — ему неизвестно, крестьяне сказали ему только после, что служивый посылал их за начальником, но так как начальника дома не было, то он и вошел в дом. Крестьяне, с которыми его видели разговаривающим в разных местах, на допросах заявляли, что ничего от него «о вольности» не слыхали.
На основании этих показаний свидетелей уездный суд постановил: «оному отставному рядовому Николаю Тарасову во первых, за оскорбление ея императорского величества в Бозе почивающую государыню императрицу Екатерину II, что он есть незаконнорожденный ею сын, во вторых, за оболгание ея императорское величество вдовствующую государыню императрицу Марию Федоровну, что он ею послан нарочито из С.-Петербурга для обвещения всех помещичьих крестьян о бытии им казенными, в третьих, за название себя обер-офицером, поручиком, ношение медалей и знака отличия св. Анны, не имея на сие никакого права, в четвертых, за утайку своего прозвания (Степанов) и напоследок, за разглашение вольности помещичьим крестьянам ...., учиня наказание кнутом, вырезав ноздри до кости и поставя на лбу и на щеках литерные знаки, сослать вечно в каторжную работу».
Дело было послано на ревизию и возвращено с ревизию 18 мая 1818 года.

243—253. «О найденном в деревне Озерках, в колодце, старосте деревни Пасьянова Анисиме Иванове, неизвестно кем убитом во время праздника».

244 — 254. «О кириловской женке, в намерении лишить себя жизни».
Ей 86 лет; на допросе показала, что сын ея делает ей ежедневно разные притеснения и неимеет к ней должного почтения, «от чего 25 июня в азарте, схватя веретено, тыкала им в рот, а потом искала нож, чтобы лишить себя жизни, но не нашла». Сын ея, женатый на вдове, с дочерью 5 лет от первого мужа, рассказывает, что мать его с молодых лет имеет «худую нравственность, склонную на ежеминутную сварливость». Их было 3 брата и 1 сестра, из которых один лет 20 тому назад бежал, другой охотою ушел в солдаты, сестра в монастырь, а отец в богадельню и только он остался пропитывать ее, никогда не противореча ей; с самых первых дней его женитьбы мать начала гнать и поносить его жену и дочь ея: часто в злобе била все в доме, а минувшего 24 июня, «разсердясь начала бить окошки и посуду, рассыпала семя конопляное смешивая оное с водою, золою и гущею и обмачивая своею уриною и кричала: дом мой, зажгу и подернет пеплом!» Все это подтвердили крестьяне, видевшие их жизнь, «на каковые ея деяния», говорят они, «стекалось много народу и прихаживали голова сотский и крестьяне для уговаривания, но никто не был в силах».
Уездный суд постановил: «оную Петрову, как неспокойного человека и не стерпимую быть в обществе, в страх другим, по немолодым летам, вместо телесного наказания выдержать в смирительном доме, дондеже не исправится». Но уголовная палата постановила наказать ее 50-ю ударами плети и «оставить на жительстве, сделав притом ей строгое подтверждение, чтобы она впредь от подобных сему буйственных поступков удержалась».

1816 год

245—508. «По жалобе штабс-капитана Андрея Васильевича сына Остафьева на подпоручика Николая Александрова сына Булыгина о вызове им, Булыгиным, г. Остафьева на поединок».

В деле есть письмо Булыгина, которым он за какую-то обиду просит удовлетворения, предлагая для этого назначить время и место, с правом выбрать оружие. Остафьев, представляя в суд «для поступления с Булыгиным по законам» его письмо, пишет: «но как я знаю, что законы в. и в. наистрожайше сие чинить запрещают, то на оное его, Булыгина, предприятие не только не согласился, но исторгнул его совсем из внимания своего».

246-520. «По жалобе села Собакина священника Василия Андреева на крестьянина того же села Федора Старкова в битии им, Старковым, священника и изорвании у него рубахи».

«Оный Старков», жалуется священник, «пришед в мой дом и меня, лежащего на пече, неизвестно по какой причине стащил со оной за волосы на пол, где таскал и бил немилосердно и даже разорвал всю имеющуюся на мне рубаху, каковые буйственные поступки продолжал бы и более, ежели б на крик мой не сбежался народ». Старков же говорит, что он пришел к священнику требовать долг с него, «но оный священник, не сказав ничего, слез с печи, схватил меня за волосы, как на голове, так и на бороде имеющиеся, рвал их немилосердно, а между тем руки мои кусал зубами, каковые его ему увечьи продолжал бы и более, ежели б на крик его не сбежался народ». Дело кончилось тем, что «поговоря полюбовно» они помирились.

1817 год

247-696. «По просьбе полковника Александра Иванова сына Михайловского-Данилевского о даче ему с записки в крепостных книгах в 1777 году копии с рядной записи».
По справке в архиве крепостных книг не оказалось и неизвестно — сгнили они или утрачены другим каким образом. Интересна в деле справка о способе хранения и заведования архивными делами (стр. 22—26).

1818 год

248-742. «О разрезании г. Ульянина дворовым человеком Иваном Васильевым ножом себе брюха».

Ему 17лет. Занимается сапожничеством на барском дворе и пьянствует. Брюхо себе разрезал сапожным ножом нечаянно, упавши на него. Помещик заявил, что Иван Васильев поведения дурного, играет в карты и почасту «обращается в пьянстве» и хотя был им многократно наказываем, но и затем от «оного не воздерживается», а потому и назначен им в рекруты; «по сделанному же им ныне разрезанием ножом брюха действию наводит ему сомнение в умышленном, избегая той отдачи, сего произведении» и просит суд, в случае негодности «за сею раною» в рекруты, сослать его на поселение с зачетом за рекрута. Суд постановил: «от следствия за разрезание брюха Ивана Васильева освободить, а за пьянство выдержать его в рабочем доме по воле помещика».

249-765. «По просьбе села Водоватова крестьянина Щелокова в недопущении его того же села крестьянами ко владению земли, снятой им у крестьян деревни Пушкарки».

В деле есть 4 условия о сдаче в аренду (кортому) пахотной земли крестьянами д. Пушкарки, первые три заключены в 1801 году на следующих условиях:
1) с 1805 г. на 1 год, 36 десятин в 3-х полях, за 50 рублей;
2) с 1806 г. на 1 год, 15 десятин, в одном поле, за 50 рублей;
3) на 1 год, 21 десятина, в 2-х полях (под яровое 6, да под пар 15) за 50 р.,
последнее условие заключено в 1818 году на 4 года, 5 десятин (десятина и 30 с. на 70) в одном поле за 75 р. ассигнациями.

250-895. «По просьбе из дворян унтер-офицера Богомолова крепостной девки Лукерьи Сидоровой, находящейся в услужении у мещанина Николая Крюкова, о даровании ей свободы».

Сидорова в прошении в уездный суд объясняет, что в 1808 году она отдана была Богомоловым Крюкову по верющему письму для продажи охочим людям; но он ее не продал, а держал для домашних услуг. Ссылаясь далее на указ 23 октября 1816 года, 9-м п. которого повелевалось все верющие письма, писанные на прежнем основании на имя разночинцев и не имеющих права владеть крепостными, уничтожить, а для перемены их назначался срок для одних годовой, а для других 2-х годовой, после чего, если они останутся не уничтоженными, то находящиеся по их силе крепостные становились свободными, Сидорова просит освободить ее от Крюкова, так как верющее письмо, по которому она у него находится, не переменено в указанный срок. Уездный суд признал ее свободною, но так как постановление суда требовалось объявить Богомолову и вызвать его в суд для выслушания решения, а Богомолов только через 6 лет (в 1824 г.) дал подписку, что в суд явится, но не явился, то Сидорова получила свободу только в июле 1828 года.

Нижегородская ученая архивная комиссия

Дела и выписки по Арзамасскому уезду.