Нижегородская ученая архивная комиссия

1810 год

227-1261 «О крестьянском села Кирилова сыне Герасиме Лабутине в ругании им мать свою скверноматерными словами».

Два брата — младший Герасим 15 лет и старший Иван — поссорились за то, что старший отдал соседу переднюю колесную ось; Иван ударил брата по коленке палкой, а тот схватил нож и побежал за ним, но выбежав из ворот своего двора остановился и воротился в дом, где обругал и мать свою, когда та стала его упрекать. Крестьянским обществом оба брата не были одобрены, об них сказали, что они «к домостроительству нерачительны и государственные подати потому платят с великою нуждою». И потому обоих их — Ивана за начало ссоры и драки, а Герасима «за мстительное намерение к большому уязвлению брата своего ножом и за неуважение матери своей» постановлено наказать Ивана палками, а Герасима плетьми, дав первому 50, а второму 80 ударов.

228-1278. «По просьбе титулярного советника Назимнова о уничтожении данной им здешнего собора священнику Егору Федорову на дворового человека Трофима Иванова с женою верющаго письма».

На требование полиции возвратить верющее письмо, священник дал обещание доставить в суд объяснение на это требование и вслед за этим 13 мая «скрылся из города», а по возвращении объяснение доставил, в котором и заявляет, что дворовые люди им проданы 2 мая дочери своей, помещице Евдокимовой и вновь получил этих дворовых по верющему от нея письму для продажи, а потому требования Назимнова исполнить не может. В другом заявлении Назимнов доказывает, что священник не мог продать дворовых 2 мая, так как в это время он из Арзамаса не отлучался, а купчая будто бы совершена в г. Макарьев и подписана его рукою. В тоже время оказались подписанными его рукою 1 и 2 мая некоторые документы в г. Арзамасе, в соборе, как оказалось по справкам. Уездный суд потребовал от священника подписку, чтобы он по второму верющему письму, до решения о нем дела, дворовых никому не продавал; но священник заявил, что верющее письмо он возвратил дочери. Чем кончилось это дело — не видно. При деле находятся два верющих письма 1805 и 1809 г., данные без означения срока и засвидетельствованный в Арзамасском уездном суде.

229-1280. «По указу нижегородского губернского правления о учинении обследования господина штаб-ротмистра Сергея Салтыкова, села Выездной Слободы о крестьянском сыне Иване Кулькове о неоказательстве его в ревизских сказках».

Пропуск Кулькова в ревизских сказках оказался из какого-то дела, производившегося в совестном суде. В указе губернского правления, между прочим, было сказано, что земский суд видел из ревизских сказок и метрических выписей о пропуске в ревизии Кулькова, «но оставил оное без всякого внимания». Уездный суд нашел виновным в пропуске только одного сказкоподателя, который оказался умершим. С крестьянского общества были взысканы за 15 лет подати за Кулькова, чем дело и кончилось.

230-1305. «О доставлении сего суда, о приказнослужителях сведения: из какого они звания в службу вступили».

231 —1316. «О причинении экономического ведомства, села Чернухи головою Кузьмою Пименовым притеснений и побои того села крестьянам».

Крестьянка с. Чернухи Анна Иванова в прошении к губернатору жалуется на волостного голову, «который начальствует уже 5-й год по несовершенному выбору, отягощает незаконными поборами, а которые его не выбирали, тех немилосердно истязает побоями», о чем, как ея муж, так и прочие крестьяне неоднократно жаловались исправнику, но он, «закрывая ли голову или по другому какому случаю никакого защищения не производит и видя сие голова не унимается», так, крестьянина Федора Федорова избив жестоко («до последнего почти издыхания»), посадил на стул на цепь, в которой он и был исповедан и приобщен св. таин и к жалобе приступить не осмелился, «да и прочих мирских людей начальник наш так загнал, что маломочные и говорить не смеют». За жалобу же, которую ея муж подавал губернатору на волостного голову, он также губил его, посадил на цепь, а потом увез в арзамасский острог, где и теперь он содержится. В заключение Иванова говорит, что «по такому от головы нападению и я, бедная, появиться в дом свой не смею» и просит исследовать дело «через кого заблагорассудится, только миновав арзамасский уездный суд». На следствие послан был губернский стряпчий. Волостной голова на допросе заявил, что притеснений и истязаний, а также поборов от него никому не было, а упоминаемые в прошении Анны Ивановой ея муж и крестьянин Федоров, за буйства и ругательства их, действительно содержались в цепи и приговорены обществом в смирительный дом, но им прощен один из них Федоров. Обиженные крестьяне (двое) и свяшенник подтвердили жалобу Анны Ивановой; но домохозяева с. Чернухи заявили, что «голова выбран со всего их мирского согласия и от него никакого никому притеснения не учинено». Голова был признан невинным. Но вслед за этим от упоминаемого выше крестьянина Федора Федорова подана была губернатору другая жалоба, в которой он говорит, что голова из мести представил его от изувечения нездоровым под стражу в земский суд, как бунтовщика, детей его от дому отогнал, одного сына держит под стражей для отдачи в рекруты, хотя за его детей в прошлом году уже взят рекрут; «и от такового его нападения в поле хлеб потравлен». Дело вновь возникло и разбиралось уже в арзамасском уездном суде; все жалобы были признаны несправедливыми и Анна Иванова, ея муж и Федор Федоров были наказаны первая розгами, а последние плетьми и водворены в свои дома.

232-1439. «О исследовании о незаконно¬рожденной солдаткою Серебряковою дочери Анне, присвояемой госпожою Ульяниною».

Дочь Серебряковой воспитывалась у своего дяди, крепостного крестьянина помещицы Ульяниной, которая и считает ее своею крепостною, потому, «как оная девка рождена и воспитана в вотчине ея, никакого права на свободу не имеет и должна оставаться в ея владении»; но уездный суд отказал Ульяниной в ея требовании на основании указа 1806 г., ноября 20, которым повелевалось отдавать на воспитание и во владение помещикам только тех незаконнорожденных солдатками детей, которых ни матери, ни родственники воспитывать не могут.

233-1263. «О удавившейся вотчины г. Бахметьевой, деревни Должниковой крестьян¬ской женке Агафье Ипатьевой».
Сколько ей лет — не сказано, женатый сын ея 20 лет объяснил причину самоубийства задумчивостью.

1812 год

240— 1641. «По просьбе турецкой нации непомнящего себе родства Ивана Алексеева, о даче ему свидетельства, по которому бы он мог себе избрать род жизни и быть приписанным в крестьянское звание».

Иван Алексеев обратился с просьбою в уездный суд; в просьбе он пишет, что после матери остался лет 5 (теперь ему 40) и из оставленных ею каких-то записок, которые потеряны уже, видно было, что мать его турчанка, принявшая православие; он также был крещен, но где и кем не знает, не знает и своего отца. Староста, крепостной помещика Салтыкова, заявил что называющийся Иваном Алексеевым проживал у них долгое время в селе Выездной Слободе и слыл турчонком. Основываясь на этих показаниях уездный суд, губернское правление и казенная палата разрешили, согласно его желанию, «быть ему в крестьянском сословии и приписаться к какому либо селению».

1815 год

242—233. «По предложению начальника губернии, по секрету».

По описи дело это названо так: «О взятом в г. Арзамасе отставном солдате Николае Тарасове и о названии себя обер-офицером». Заключается оно в следующем:
В марте 1815 года Тарасов заключил в Петербурге с генерал-майором Владимиром Васильевичем Баженовым условие в том, что бы ехать Тарасову в вотчину Баженова, в деревню Понетаевку, и управлять ею; жалованья ему положено 200 р. в год и готовое содержание. Приехал он в усадьбу Баженова в апреле; служить ему там не понравилось и в мае он уже отказался от своей должности. 24 мая арзамасский исправник получил от помещика Михайлова письмо (сведение), в котором тот извещает его, что в его деревню Кожино, как известила его письмом жена, приезжал неизвестный человек и делал «буйствы», а приехав в деревню узнал, что он делал разные разглашения будучи у помещицы Жемайловой, в сельце Князевке, как-то: «будто он послан от вдовствующей императрицы Марии Федоровны для извещения крестьян помещичьих, что они отымутся от господ и будут казенные и что он незаконнорожденный сын покойной императрицы Екатерины 2-й. Узнав от Жемайловой, что этот человек уехал в деревню Чуварлейку, Михайлов отправился туда и нашел его у крестьянина Абросимова; по одеянию его заключил, что он солдат, взял его и с Абросимовым представил в полицию. Исправник донес об этом губернатору, который приказал исследовать дело. Тарасова допрашивали несколько раз, но он не сознавался и говорил сначала, что никаких слухов не распространял, а потом — что ничего не помнит, так как был пьян. Жемайлова на допросе показала: «24 мая, утром, часов в 10 приехал ко мне неизвестный солдат, обвешанный медалями и на вопрос — откуда он, объявил, что он поручик, едет из С.-Петербурга от вдовствующей государыни императрицы Марии Федоровны для обвещения помещичьих крестьян, что они будут казенные, а не помещичьи, а он сам побочный сын покойной императрицы Екатерины 2-й и через три дня из Нижнего привезет бумаги», которые и объявит актом; потом спросил мое имя, отечество и фамилию, просил водки, почему приказала подать ему оной, он выпил рюмку и поехал в село Кожино, к г. Михайлову». Дворовый Жемайловой Федосеев показал, что не знает, что говорил неизвестный человек с его госпожой, а по выходе от нея в лакейскую спрашивал его из каких он «и как я объявил, что из дворовых, то оный человек сказал так: «ты и будешь дворовым человеком, а кто взят из крестьян, тот будет опять крестьянином, но только казенным, а не помещичьим, ибо все помещичьи крестьяне будут казенными». Священник села Пешелани Семен Иванов показал, что проездом из Нижнего остановился в Арзамасе на площади; к нему подошел неизвестный человек, повидимому служивый, и на его вопрос сказал, что он отставной офицер, едет ревизором из Петербурга седьмой месяц и осталось ездить еще четыре месяца, по фамилии Петров, а потом объявил, что он Абрамов и начал нанимать его извозчика довести до Нижнего, а нанявши поехал вместе с ним до села Пешелань, взяв в 2-х полуштофах горячего вина. В селе священник остановился, а с ним остался до утра и его попутчик, но в дом сначала не вошел, а сел на завалину; к нему подошло много крестьянских детей и два крестьянина, что он с ними говорил — ему неизвестно, крестьяне сказали ему только после, что служивый посылал их за начальником, но так как начальника дома не было, то он и вошел в дом. Крестьяне, с которыми его видели разговаривающим в разных местах, на допросах заявляли, что ничего от него «о вольности» не слыхали.
На основании этих показаний свидетелей уездный суд постановил: «оному отставному рядовому Николаю Тарасову во первых, за оскорбление ея императорского величества в Бозе почивающую государыню императрицу Екатерину II, что он есть незаконнорожденный ею сын, во вторых, за оболгание ея императорское величество вдовствующую государыню императрицу Марию Федоровну, что он ею послан нарочито из С.-Петербурга для обвещения всех помещичьих крестьян о бытии им казенными, в третьих, за название себя обер-офицером, поручиком, ношение медалей и знака отличия св. Анны, не имея на сие никакого права, в четвертых, за утайку своего прозвания (Степанов) и напоследок, за разглашение вольности помещичьим крестьянам ...., учиня наказание кнутом, вырезав ноздри до кости и поставя на лбу и на щеках литерные знаки, сослать вечно в каторжную работу».
Дело было послано на ревизию и возвращено с ревизию 18 мая 1818 года.

243—253. «О найденном в деревне Озерках, в колодце, старосте деревни Пасьянова Анисиме Иванове, неизвестно кем убитом во время праздника».

244 — 254. «О кириловской женке, в намерении лишить себя жизни».
Ей 86 лет; на допросе показала, что сын ея делает ей ежедневно разные притеснения и неимеет к ней должного почтения, «от чего 25 июня в азарте, схватя веретено, тыкала им в рот, а потом искала нож, чтобы лишить себя жизни, но не нашла». Сын ея, женатый на вдове, с дочерью 5 лет от первого мужа, рассказывает, что мать его с молодых лет имеет «худую нравственность, склонную на ежеминутную сварливость». Их было 3 брата и 1 сестра, из которых один лет 20 тому назад бежал, другой охотою ушел в солдаты, сестра в монастырь, а отец в богадельню и только он остался пропитывать ее, никогда не противореча ей; с самых первых дней его женитьбы мать начала гнать и поносить его жену и дочь ея: часто в злобе била все в доме, а минувшего 24 июня, «разсердясь начала бить окошки и посуду, рассыпала семя конопляное смешивая оное с водою, золою и гущею и обмачивая своею уриною и кричала: дом мой, зажгу и подернет пеплом!» Все это подтвердили крестьяне, видевшие их жизнь, «на каковые ея деяния», говорят они, «стекалось много народу и прихаживали голова сотский и крестьяне для уговаривания, но никто не был в силах».
Уездный суд постановил: «оную Петрову, как неспокойного человека и не стерпимую быть в обществе, в страх другим, по немолодым летам, вместо телесного наказания выдержать в смирительном доме, дондеже не исправится». Но уголовная палата постановила наказать ее 50-ю ударами плети и «оставить на жительстве, сделав притом ей строгое подтверждение, чтобы она впредь от подобных сему буйственных поступков удержалась».

1817 год

247-696. «По просьбе полковника Александра Иванова сына Михайловского-Данилевского о даче ему с записки в крепостных книгах в 1777 году копии с рядной записи».
По справке в архиве крепостных книг не оказалось и неизвестно — сгнили они или утрачены другим каким образом. Интересна в деле справка о способе хранения и заведования архивными делами (стр. 22—26).

1819 год

251 —1088. «О буйственных поступках генерал-майора Владимира Баженова дворовых людей с таковыми ж г. полковника Всеволода Баженова людьми».

Всеволод Баженов в прошении своем в уездный суд жалуется, что во время праздника все дворовые Владимира Баженова пришли к его дому и бесчинствуя стали бить камнями его дворовых людей, а когда он вышел унять их, то и в него бросали кирпичами, а один подошел с дубиною и приговаривая: «я до смерти тебя убью», хотел ударить; но в это время по улице шла его жена и они бросились за нею, но она скрылась. Владимир Баженов объяснил суду, что в тот же праздник, сидя у себя в доме, вдруг увидел толпу крестьян брата своего Всеволода, бегущих к его дому стремительно с дубьем и рычажьем и впереди их на лошади живущего у брата воспитанника Мельникова, которые, вбежав на крыльцо и найдя двери запертыми, «непомерно азартным образом ругали меня», но видя, что он принял предосторожность от них, удалились. Прошению же брата своего просил не верить, так как он находится с ним в непримиримой вражде. Дворовые Владимира Баженова, оказавшиеся по суду и следствию виновными только в ссоре с дворовыми Всеволода Баженова и в бросании в них камнями, были выдержаны более 2-х недель под арестом и у них выстригли по половине головы, а Всеволоду Баженову сделан выговор за то, что он имел намерение стрелять в дворовых своего брата, когда, не смотря на его приказания, никто их не хотел ловить.

252—1158. «О поступлении Арзамасской спасской церкви с дьячком Якимом Игнатьевым и пономарем Данилою Филипповым за пьянство и неблагопристойные в церкви и вне оной поступки по законам».

Повествование о неблагопристойных поступках их занимает 20 листов в деле; между ними есть, напр., такие: дьячок Игнатьев после литургии наблевал в алтаре, будучи весьма пьян, а пономарь в великую субботу; во время чтения в апостольских деяниях места: «сии пьяни суть, есть ибо час третий дне» от себя вслух прибавил: «а теперь седьмой час и мне почто не быть пьяну».

253—1177. «О проданной господином Бабушкиным господину Баженову солдатской женки Анны Потаповой с детьми ея».

4 мая 1810 года нижегородский губернатор предложением дал знать уездному суду, что к нему обратилась с прошением солдатка Анна Потапова, и просит освободить ее от генерал-майора Баженова, которому она продана насильно, вместе с детьми своими, надворным советником Аркадием Бабушкиным, когда жила у него по найму (за 15 р. в год) в работницах. На требование уездного суда доставить объяснение по поводу жалобы Потаповой, Бабушкин уведомил суд, что «называющая себя солдаткою, Анна Потапова никогда в работницах у меня не живала, а имела жительство у меня во дворе, в моей деревне Коноплянке, вместе с мужем своим, дворовым моим человеком Нефедом Зиновьевым и с детьми, не свободными, а крепостными, в полном моем повиновении, которые в 1809 году и проданы мною г. Баженову»; при этом объяснении предоставил купчую, по которой он купил Нефеда Зиновьева с женою его Анною Потаповою и дочерью их Пелагею у полковника Наумова в 1805 году. Вызванный в суд дворовый Бабушкина Нефед Зиновьев показал, что «он холост; наперед сего был дворовым г. Наумова и жил из оброку в Москве, в каковое время жила у меня в работницах солдатка Анна Потапова и потом сошла от меня; напоследок, в 1805 году, я г. Наумовым был продан г. Бабушкину; а как я, Зиновьев оставался должен Потаповой за работу деньги, то она и пришла в квартиру Бабушкина и требовала оных. Услыша г. Бабушкин, дал мне на расплату денег, а между тем уговорил ее ехать к нему в работницы, на что согласясь, она перешла в квартиру его, а после от него, обще со мною, за законную жену, продана генерал-майору Баженову, где и ныне жительствует: но женат я, Зиновьев, на той солдатке никогда не бывал». Через губернское правление потребованы были сведения от полковника Наумова, жившего в Москве; но в течение 9 лет от московского губернского правления «уведомления никакого не последовало» и наконец на посланный запрос г. прокурора «столоначальники того правления ответствовали, что показанного дела (требований нижегородского губернского правления) в производстве не имеется. Требование сделано было вновь и получен был ответ, что Наумова в Москве нет, а от помещицы Философовой, чьей крепостной была солдатка Потапова, доставлено сведение, что Анна Потапова действительно была ея крепостная и в замужестве за ея крестьянином Иваном Тихоновым, который лет 25 тому назад отдан был в солдаты и получив отставку жил в Москве, в госпитале, а лет 10 тому назад помер; жена его после отдачи мужа в солдаты ушла в Москву и где ныне находится — неизвестно. Полковника Наумова больше не искали и по этому делу 15 мая 1820 года состоялось наконец такое постановление:
«Из обстоятельств оного дела видно, что проданная Наумовым в 1805 году ... Бабушкину, а им господину ... Баженову с дворовым человеком Нефедом Зиновьевым женка Анна Потапова есть действительно солдатка ..., что явствует из показаний оной Потаповой, Зиновьева и помещицы Философовой ..., a сие и открывает, что г. Наумов при продаже г. Бабушкину дворового человека Нефеда Зиновьева женку Анну Потапову назвал его женою в купчей несправедливо и продал ее Бабушкину, ему, Наумову, не принадлежащую *). Что же касается до детей ея, сына Александра и дочери Пелагеи, из коих первый и рожден ею во время проживания ея у Бабушкина, следовательно оба сии дети ... родились и воспитывались коштом и иждивением его, г. Бабушкина, к тому же и по ревизиям они написанными значились за ним, а по последней 7-й за г. Баженовым, а по сим обстоятельствам суд сей и постановил: женке Анне Потаповой, как солдатке, предоставить свободу, а детей, рожденных ею, будучи солдаткою, воспитанных г. Бабушкиным, за коим сын Александр и в 6-й ревизии показан ... оставить в настоящем их положении, где кто по ревизии записан и прекратя всякую о них переписку, оставить за г. Бабушкиным, а по продаже ея — за г. Баженовым».
Определение это губернским прокурором «найдено правильным и с законами согласным». Солдатка Потапова решением осталась довольною и просила выдать ей паспорт, которой ей и выдали в июне 1822 года и почему-то прописали в нем содержание всего ея дела.
*) Уездный суд, принимая показания Зиновьева и основывая на них свое заключение, что Анна Потапова солдатка, а не его жена, в то же время совершенно игнорирует ту часть его показаний, где он говорит, что Бабушкин взял ее к себе в работницы как свободную, а не считал ее за жену Зиновьева и свою крепостную и продал ее Баженову, зная что она ему не принадлежит и основывает дальнейшее свое постановление только на купчей крепости.