Нижегородская ученая архивная комиссия

186-404. «По отношению нижегородской лесной комиссии, о учинении справки, сколько у господ — Елчаниновой, Голицыной, Бахметевых и Чемизова по генеральному межеванию состоит угодий».

187-411. «По просьбе генерал-майора Владимира Васильевича Баженова, при которой представил дворового своего человека Емельяна Григорьева за дурное его поведение».

В прошении своем Баженов говорит, что дворовый его «не только не исполняет с желаемым успехом свою должность, но даже оказывался не однократно и в шалостях», и просит «по нетерпению своему» отдать его в солдаты или на поселение, зачтя за рекрута. Уездный суд предложил обратиться к Баженову с своей просьбой в нижегородское губернское правление, представив туда вместе с Емельяном Григорьевым и жену его, если желает сослать его в Сибирь.

188-416. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислано о битье села Шадрина священника Ивана Яковлева того ж села крестьянином Михаилом Максимовым следствие для рассмотрения».

Семидесятилетий старик Максимов пришел к священнику во двор в воскресенье, перед обедней и звал его окрестить младенца, родившегося у сына его; священник отказался крестить до обедни (Максимов же уверял, что он вовсе отказывался окрестить ребенка), тогда Максимов ударил его по плечу палкою; в тоже время пришел на двор и сын Максимова и подойдя к погребу, в котором сидел священник, «ругал его матерно и схватив за волосы вытащил с помощью отца своего на двор, таскал по оному за волосы и бил даже до бесчувствия; тогда он от такового их побоища, обезгласив, будучи в крови, кричать перестал, видя то жена его не возмогши через двор выбежать на улицу при таких злодеях выскочила из окна и била в набат». Сбежался народ но уже побоище прекратилось. Нижний земский суд приговорил с виновных, по силе соборного уложения 10 гл., 89 ст., взыскать в пользу священника «против положенного годового окладу вдвое» — 10 рублей и сверх оного предать суждению арзамасского земского суда.

189-421. «По указу нижегородского губернского правления, при котором прислан здешняго воскресенскаго собора пономарь Илья Трофимов, в битии им отпущенника Коновалова жену Пелагею Дмитриеву, для поступления по законам».

Дело кончилось миром, «потому более», пишет в прошении истица, «что я его, ответчика, в бою меня и впрочем, по неимению свидетелей, ничем уличить не могу».

190-444. «По исковой жалобе прапорщика Петра Александрова сына Храпова академии на художника Александра Ступина в бесчестии его, Храпова, тем Ступиным и в названии грабителем, с произношением таких слов: разбой, хищничество и наглость».

Ступин в отзыве своем пишет, что он в суд к ответу явиться не может, ибо в привилегии, данной Императорской академии художеств, сказано, что «если кто из принадлежащих сей академии окажет себя в каком-либо преступлении, то по маловажным делам судим быть имеет в сей же академии, а в важнейших — отсылаем куда следует». При этом он представил в суд указ об исключении его с семейством из податного сословия и аттестат от академии, с которых при деле оставлены копии. Храпов подал другое прошение, в котором «претензию свою оставляет навсегда».

191-473. «По просьбе деревни Чуварлейки старосты Ивана Иванова, в кошении с принадлежащих им сенокосных лугов сена третьевскими крестьянами».

Дело заключается в споре из-за границ владения. Решением суда потерпевшая сторона осталась недовольна.

192-474. «Села Стрелки о крестьянине Иване Яковлеве в повреждении им, отбы-вая рекрутской отдачи, левого глаза».

Староста села Стрелки доносит в земский суд, что «села их на крестьянине Иване Яковлеве состоит рекрутская очередь и он, пришедши к нему, объявил, что левый его глаз неизвестно каким образом испортился и малое имеет зрение, но он, староста, будучи в сем случае сомнителен, представляет Ивана Яковлева в уездный суд для свидетельства, точно ли у него глаз испорчен и каким случаем». По свидетельству лекаря оказалось на глазе два бельма «от насильственного приключения». Но так как Иван Яковлев заявил, что глаз он захлестнул нечаянно, «а не во отбывание от рекрутской отдачи» и в последнем его никто не уличил, то суд нашел, что «обвинить его по сему предмету опасно» и освободил от суда.

193-550. «По доношению арзамасского земского суда деревни Вторусской о крестьянском сыне Иване Иванове Мараеве в проломлении им, яко бы отбывая от рекрутства, головы».

Мараев, будучи на мукомольной мельнице, во время ссыпки хлеба в сомец, поранил нечаянно себе голову повыше лба, так что «и волосов на том месте нет». Отец Мараева объявил об этом старосте, а тот, при рапорте, представил его по начальству «для учинения ему надлежащего допросу и поступления по законам».
Мараев оказался стоящим на очереди для отдачи в рекруты, но в умышленном поранении себя обвинен не был и от суда освобожден.

194 — 573. «Об отданных Арзамасской округи, казенного ведомства, села Щедровки, старостою Максимом Яковлевым отданных ему под расписку подсудимых, оного села крестьян Сесенкова и Тюрина в рекруты».

Сесенков и Тюрин обвинялись в перемене своих имен и названии себя крестьянами Грузинскаго. Дело об них поступило в уголовную палату, а сами они отданы своему старосте до решения дела. Но подошел рекрутский набор и их, по мирскому приговору, сдали в солдаты, «единственно от глупости и неразумения силы данной от себя расписки», как объясняет староста свои действия. Староста за самовольство был наказан 30 ударами плетей, с лишением права служить «в начальнических должностях».

1808 год

204 — 829. «Об учинении положения об отсылке на поселение крестьянина генерала Владимира Васильевича Баженова, деревни Понетаевки, Емельяна Григорьева с женою, за неповиновение помещику своему».

Баженов в прошении своем в губернское правление пишет, что крестьянин Емельян Григорьев, «взятый им во двор в услугу, по званию своему не токмо не исполняет своей должности с желаемым успехом, но даже и находим был неоднократно в шалостях», почему и представил его с женою для отсылки на поселение с зачетом ему за рекрута. Губернское правление отослало Григорьева в уездный суд «для учинения по воле помещика определения», которым «в сходстве желания помещика и на основании законов» Григорьевы и были для отсылки в Сибирь отосланы вновь в губернское правление. (См. след. дела №№ 205 и 209).

205—960. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислан протоколист Дмитрий Павлов к поступлению с ним за написание господ Баженовых крестьянам верющаго письма по законам».

Крестьянами Баженова было подано на высочайшее имя прошение, в котором они жаловались на отяготительные поборы своего помещика; следствием этого прошения было то, что имение Баженовых отдано было в опеку, а крестьянам сделано внушение, «чтобы они оставались спокойными в своих селениях, ибо жребий их по высочайшему повелению устроен будет губернским начальством вскорости», но так как обещанной скорости в устроении жребия их не последовало, то для окончания своего дела они послали в С.-Петербург ходока, которому для этой цели протоколист Павлов и написал по их просьбе верющее письмо. Об этом письме сделалось известно дворянскому заседателю, который и отобрал его от крестьян и донес о Павлове уездному суду; там его допрашивали и так как он писал крестьянам письмо, не спросясь секретаря уездного суда, где сам служил и зная в то же время, что баженовским крестьянам через этот суд от начальства приказано было быть спокойными и ждать своего жребия, а «написанием верющаго письма дал он им путь к дальнейшему продолжению возмущения», то Павлов и был приговорен к аресту при полиции на 1 месяц, «а дабы он впредь никаких челобитен и всяких других сочинений без ведома секретаря никому не писал, в том обязать его подпискою». Окончательный приговор о Павлове состоялся в губернском правлении несколько в иной форме и с уменьшением наказания. В журнале губернского правления написано: «так как (Павлов) писал бумагу не из других каковых выгод, как токмо за напоение его вином, да и самая оная бумага по рассмотрению палаты найдена не только со многими в литерах ошибками, но и в самом расположении слога ея бессмысленная, так что по связи материи никакого она понятия не составляет, чем самым и показывает совершенную глупость сочинителя ея и для тово ево Павлова выдержать под арестом две недели и наистрожайше запретить, чтобы он никаких партикулярных бумаг посторонним людям не чинил».
В этом деле почему-то оказалась одна бумага, касающаяся Емельяна Григорьева, по делу № 204, по этой описи; в ней изложено доношение Баженова, в котором он пишет, что назначенный по его просьбе к ссылке на поселение Емельян Григорьев явился 9 мая с каким-то свидетельством в его деревню Кардовиль «и хотя был задержан, но крестьянами его освобожден и теперь ездит по ярмонкамъ, быв возмутителем крестьян его, пользуется свободою, а дело о нем до сих пор уездным судом не приведено к окончанию». В этом же доношении Баженов заявляет, что он с братом пользуется от крестьян своих самым умеренным оброком и что «на сию клевету крестьян его губернскому начальству, а паче правителю оной кажется неприлично было обращать свое внимание» и просит укротить бунтующих. В бумаге далее излагаются причины, почему Емельян Григорьев отослан из губернского правления вновь в уездный суд; сделано это потому, во-первых, что неизвестно почему прислана вместе с Григорьевым и его жена, во-вторых потому, что Григорьев подал прошение, где пишет, что он из священнических детей и в деревню Понетаевку приписался по собственному своему желанию, когда она была еще в казенном ведомстве, а Баженов, получив эту деревню, «забрал детей его малолетних и все имущество, доставшееся от родителя его, священника, без остатку, пересылает его на поселение», и в-третьих потому, что деревня Понетаевка находится вся под запрещением; но почему Григорьев находится на свободе — о том правлению неизвестно и оно требует об этом ответа от уездного суда.

206-984. «О сечении генерал-майором Константином Васильевичем Баженовым полковника Всеволода Васильевича Баженова, села Кардовиль крестьянина Харитона Алексеева кучерского плетью».

Возвращаясь с псовой охоты, Баженов повстречал едущего со снопами крестьянина своего брата и остановив его, начал допрашивать: много ли они, крестьяне, собрали денег, когда посылали своего ходока к государю императору с жалобой на них; крестьянин ответил, что не знает; Баженов объяснил, что он грубо ему ответил; тогда барин взял кнут, избил крестьянина и отпустил со словами: «теперь проси на меня, где хочешь» и он просил на него в уездном суде, который сделал такое постановление: «что касается до битья крестьянина Алексеева, то во оном господину его предоставить, если он пожелает, ведаться, на основании указа 1793 года, ноября 5 дня, формальным судом».

207-992. «По предложению нижегородского губернатора Руновскаго, при котором присланы генерал-майоров Владимира, села Кардавили староста Самсон Исаев и Константина Баженовых, деревни Корина староста Федор Иванов и крестьянин Иван Иванов к поступлению с ними за делание ими пред его превосходительством и комиссией буйства и грубостей по законам».

По высочайшему повелению губернатор, вместе с губернским предводителем дворянства кн. Грузинским, и двумя уездными, был в поместье Баженова для рассмотрения взаимных пререканий крестьян с помещиками. Во время расспрашивания крестьян по их делу «самым скромным образом» двое старост и один крестьянин «оказали пред губернатором совершенное буйство и дерзость», а именно: староста Самсон Исаев, на вопрос губернатора — какой крестьяне оброк господину своему платить хотят — «ответил с грубостью: какой государь прикажет»; староста Федор Иванов не исполнил приказания губернатора доставить господину своему и его людям «столовой провизии, как то: скота и жизненных припасов» (старосты поступили так по предварительному мирскому уговору) и крестьянин Иван Иванов на какой-то вопрос губернатора «ответил с грубостью: что он говорит - я не знаю». За такие «буйственные поступки и неуважение к начальству» виновные были приговорены к наказанию кнутом, по 70 ударов и кроме того лишены права быть избираемыми на все вотчинно-начальнические должности.

208—1015. «О самовольной отлучке приставленного к государственному хлебному амбару, деревни Корина крестьянина Григория Никифорова».

Опекун над имением гг. Баженовых Бетлинг донес Арзамасскому предводителю дворянства, что крестьянин находящегося под его опекой имения Никифоров, избранный крестьянами в смотрители хлебного магазина, самовольно отлучался, которого он и представил для «суждения». Никифоров на допросе показал, что отлучался он с дозволения вотчинных начальников, будучи избран всеми крестьянами гг. Баженовых, села Кардовили и деревень Корина и Понетаевки ходоком в С.-Петербург «для узнания, в живых ли находятся там поверенные по делам мирским: Митрофан Иванов и Григорий Косяк»; отправился он с плакатным паспортом и с письмом от мира, относительно принесения на господ их жалоб в излишних налогах; но доехал только до Ярославля, где его задержал какой-то квартальный и представил частному приставу, а тот прочитав паспорт и распечатанное им мирское письмо, изорвал последнее и задержал его на съезжей, «чего он испугавшись, отдал приставу из собранных ему миром на дорогу денег 50 рублей и тот отпустил его в свое жительство». Уездный суд постановил: «поелику та отлучка учинена им не самовольно, а по мирскому согласию, магазинный же хлеб находится на отчете вотчинных начальников и оказался весь на лицо», а проступок его состоит только в том, что «оную отлучку учинил он, не сказавшись г. Опекуну», — вменить в наказание тюремное заключение его с 23 декабря 1808 года по 17 января 1809 года; но уголовная палата отменила приговор уездного суда, потому что, хотя Никифоров отлучился из вотчины по мирскому приговору, но, принимая во внимание цель этой отлучки и то, что «они (крестьяне Баженовых), как по другому делу видно, возымели иметь отклонение от повиновения и что без дозволения опекуна Никифорова отлучаться никак был не должен», приговорила его к наказанию 70 ударами кнута; а в виду того, что «в сей палате о всех крестьянах гг. Баженовых производится особое дело в пущем их ослушании не только против помещика, но и против именнаго высочайшего рескрипта, — нынешний их поступок (мирской приговор) присоединить к тому делу.

209—845. «О учинении надлежащего рассмотрения и решения о ищущем себе от Владимира Васильевича Баженова крестьянине деревни Понетаевки Емельяне Григорьеве вольности и наследственного имения» (см. №№ 204 и 205).

Будучи уже назначен, по просьбе своего помещика, к ссылке на поселение, Емельян Григорьев подал прошение губернатору, в котором уверяет, что он несправедливо находится в крепостной зависимости от Баженова и просит освободить себя с семейством от помещика и возвратить также от него отнятых детей его и имение. По справке оказалось, что Григорьев, вместе с другими казенного ведомства крестьянами деревни Понетаевки, был в 1795 году высочайше пожалован теперешнему своему помещику. Баженов на прошение своего крепостного ответил губернскому правлению, что он, как помещик, имеет право распоряжаться по своему усмотрению «как с ним, так и с семейством его и со всею его собственностью, какового права лишить меня едвали возможно», дополняет он. Губернское правление оставило жалобу Григорьева без последствий и вместе с женою приговорило выслать его на поселение, оставив у Баженова его сына 1/2 года и дочь 2-х лет.

1809 год

219—1027. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислан деревни Корина крестьянин Григоpий Косяк к поступлению с ним за говорение господину своему обидных слов по законам».

Косяк, крепостной генерал-майора Владимиpa Васильевича Баженова, с мирского соглаcия, был послан в С.-Петербург к находящемуся там для подачи государю императору жалобы на гг. Баженовых «в отягощениях» ими своих крестьян крестьянину их общества Митрофану Иванову, а по возвращении оттуда в праздничный день зашел во время богослужения в церковь и там объявил крестьянам, что пришел жив и здоров, но боится, «чтобы с ним не случилось тоже самое, что и с Куделькой». Года за 2, за 3 перед тем крепостной Баженова, крестьянин Куделька, также был «ходателем» за свой мир и воротившись на родину, был потребован к помещику, который, узнав, что у него болит голова, заставлял его, будто бы что то выпить, а когда тот не согласился, то ему насильно влили в рот какую-то жидкость, а в нос из бумажки вдунули «какое-то желтое, сухое снадобье» лакеи Баженова, после чего вывели его в сени в беспамятстве. Об этом он сказывал своей матери, воротясь от барина. Крестьяне, будто бы, тоже видели его лежащим на барском крыльце и около него лакеев, вливавших ему насильно в рот что-то из ковша. Куделька на другой день утром помер. На суде Баженов заявил, что ничего, кроме спирту, Кудельке не давал. Тело Кудельки не анатомировали, по причине совершенного его разложения от долгого лежания, в тепле и крестьяне были убеждены, что его «извел» барин. В виду этой истории упоминание Косяка об участи Кудельки и выраженная всенародно боязнь потерпеть таковую же были признаны тяжким для Баженова бесчестием, и так как «за тое обиду Косяк заплатить бесчестие не в состоянии, и для того его, по силе уложения 10 гл. 91 п. и указа 1799 г., июля 31 числа» постановлено уездным судом и уголовной палатой наказать 80 ударами плети и по наказании отослать в вотчину, с строжайшим запрещением, чтобы он «таковых дерзостей делать не отваживался».

220-1050. «По просьбе генерал-майора Владимира Васильевича Баженова о даче ему с именного рескрипта о бытии крестьянам его и братьев его в должном повиновении, о защищении их от буйств крестьян их с показания сторонних людей в неплатеже им оброка копии».

221-1077. «О неповиновении гг. Баженовых крестьян к платежу казенных долгов».

Дворянская опека сообщает уездному суду, что крестьяне гг. Баженовых от банкового платежа в банковую 25-летнюю экспедицию «сделали отрекательство, постановляя во отговорку резон, что учрежденный на них платеж оброка по 35 рублей очень тягостен и потому положению платить они оброк не будут до возвращения из Петербурга ходоков своих и просит поступить с ними по законам». На это уездный суд ответил опеке, что «как по учиненному в сем суде определению все крестьяне гг. Баженовых, исключая престарелых 70 лет и молодых ниже 17 лет, за ослушание высочайшего е. и. в. повеления и не дачу помещикам оброков приговорены сим судом к телесному наказанию, то ко вторичному суждению о неповиновении их в платеже банковых долгов приступить не может, поелику когда они, посредством вышеписаннаго наказания приведены будут в повиновение и платеж оброку производить будут, тогда опекунство и банковые долги из тех оброков получить может».

222-1078. «По указу нижегородской палаты уголовного суда, о присылке во оную вотчины гг. Баженовых села Кардавили, деревень Понетаевки и Корина крестьян Ивана Афанасьева с товарищи, всего 16 человек, за крепчайшею стражею (на каждого по 2 человека) в кандалах, для учинения наказания за непослушание».

В деле есть предложение губернатора уездному суду об объявлении крестьянам Баженовых высочайшего повеления «о наказании в страх другим главных из них зачинщиков и поверенных их, в С.-Петербурге находящихся, и о введении к ним воинских команд, в случае дальнейшего их упорства».

223-1110. «По указу нижегородского губернского правления, при котором прислан помещика Баженова, села Кардавили крестьянин Михаил Киреев к поступлению с ним за подачу государю императору на господина своего и братьев его, гг. Баженовых, просьбы».

Интересны показания этого мирского ходатая о своей миссии. «Митрофаном ево зовут, Иванов сын, а не Михайло Киреев от роду ему 45 лет, грамоте читать и писать не умеет, старинный он житель бывшей дворцовой деревни Корина, а ныне всемилостивейше пожалованной г. ст. сов. Василию Ивановичу Баженову, а по смерти его достался с прочими той же деревни крестьянами сыну его Владимиру Васильевичу Баженову; и прошлого 1808 года, в июне месяце, согласясь он, как деревни Корина, так села Кардавили и деревни Понетаевки с крестьяны, поехал обще села Кардавили с крестьянами Михаилом Савельевым и Михаилом Киреевым в г. С.-Петербург для подачи государю императору на господ своих в неумеренных ими с них поборах и прочих притеснениях просьбы. Когда по приезде нашеде в трактире незнаемо какого человека, который по просьбе их надписал им на имя государя императора на господ их просьбу, которую из них Михайла Савельев того ж года, июля месяца 24 числа и подал г. Молчанову, но какая последовала на нее от государя резолюция он не знает. И пожив те Савельев и Киреев в С.-Петербурге по подаче первой просьбы недели с три, от него уехали. Поелику же у него, Митрофанова, ни паспорта, ни доверенности от миру не было, то взяв он от Михаила Киреева его паспорт и данную ему от миру доверенность, остался в С.-Петербурге и назывался его именем. Но как на поданную от них государю просьбу никакого решения не последовало, то он того же года, в декабре месяце уже один, понаслышке от прочих, нашеде в Глазовом кабаке называющегося вятской губернии, и какой округи или селения того не знает, крестьянином, который написал ему две просьбы, одну на имя государя императора, а другую на имя великого князя Константина Павловича, которые он и подал обе великому князю Константину Павловичу декабря 18 числа; по принятии коих приказано было от его высочества посадить его под караул на обвахту, где он содержался 12 суток и во время содержания г. Иваном Григорьевичем Ладугиным против поданной просьбы допрашиваем и по прошествии оных из под караула освобожден и по свободе приказано было ему от Ивана Григорьевича Ладугина явиться к Петру Степановичу Молчанову и при том дана ему с решительного определения копия, с коею он к тому г. Молчанову на другой день по свободе из под караула и явился и от него приказано было явиться к его сиятельству министру внутренних дел князю Алексею Борисовичу Куракину, но за болезнию его сиятельства явился он к г. генералу Козодавлеву, коему и данную ему от Ивана Григорьевича Ладугина с решительного определения копию отдал, в коей копии, помнит он, написано было, чтобы платить им в казну оброка с каждой души в 48 лет по 10 рублей, о чем он и мир чрез почту письмом уведомлял; но получено ль ими то письмо— не знает. После той подачи г. Козодавлеву означенной бумаги дня через четыре рождественской части квартальным надзирателем Андреем Абрамовым, а прозвания не знает, с квартиры его взят и представлен в рождественскую часть, где все имевшаяся у него бумаги отобраны и он посажен под караул, где и содержался недель с 6, а из оной переслан в управу благочиния, а оттуда доставлен в с.-петербургское губернское правление, а из оного в нижегородское губернское правление, оттуда, для поступления с ним по законам, в арзамасский уездный суд. Ныне же он положенного по высочайшему е. и. в. последовавшему февраля 12 числа сего года повелению, в сем суде ему читанному, оброка по 35 рублей в год господину своему платить за пришествием в разорение не может. При отправлении его и крестьян Михайлы Савельева и Михаилы Киреева от миру в С.-Петербург дано из них Михайле Савельеву на расход 200 рублей, из коих вышеписанным крестьянином Михаилом Савельевым, при отъезде его из Петербурга, оставлено ему 45 рублей, с коими он и проживал».
Нижегородская уголовная палата по делу о крестьянах гг. Баженовых постановила: поверенного Митрофана Иванова, земского Савастьяна Евсевьева, крестьян Евдокима Егорова, Ивана Фомина и Исая Семенова «по превосходству узаконенных лет к воинской службе, .... яко пущих развратителей всех крестьян спокойствия», наказать кнутом, дав 1-му 35 ударов, второму 30, последним по 25 и из них Митрофана Иванова сослать в работу в Екатеринбург, двоих поверенных Александра Иванова и Анисима Осипова и 3-хъ крестьян «в рассуждение годности» наказать плетьми, дав каждому по 80 ударов и по стольку же прочим представленным советником Воейковым 10-ти крестьянам и возвратить в вотчину, буде помещики согласятся их принять, а в противном случае сослать в иркутскую губернию в работу. Прочих всех трех селений крестьян наказать плетьми же от 9-ти десятого по жеребью, кому достанется, «с дачею каждому по 40 ударов», кроме стариков старше 70 лет и молодых, не достигших 17-летняго возраста и которые во время всех 3-х приездов чиновников в деревни их были в отлучке или больны.

224— 1122. «По просьбе генерал-майора Константина Васильевича Баженова в неповиновении его села Кардавили крестьянина Семена Иванова и возмущении прочих как села Кардавили, так и деревень Корина и Понетаевки крестьян».

Баженов в прошении в уездный суд пишет, что «не токмо известно оному уездному суду, но и губернскому начальству и всей даже губернии, что все крестьяне мои и братьев моих против нас взбунтовались и ни в чем не повинуются»; упоминая дальше о всех наказаниях, каким подвергнуты были от начальства крестьяне их, он пишет, что не смотря на то один из его крестьян Семен Иванов «не устрашась принятого им наказания, вменил его ни во что и соединясь с единомышленниками своими, начал еще более простирать дерзость свою к неповиновению и всячески склоняет всю свою братию, чтоб она оставалась в прежнем своем ожесточении и первобытном неблагоустройстве и в том успевает», а потому и просит суд сослать его вечно на казенную работу.
Семен Иванов в суде дал обещание повиноваться господину и платить оброки за свое семейство (за 2,5 тягла 87 р. 50к.).

225—1140. «По доношению арзамасского нижнего земского суда, при котором прислано о удавившемся деревни Корина крестьянине Василье Белякове следствие к рассмотрению».

Белякову было 85 лет от роду. Его сыновья и соседние крестьяне объяснили причину самоубийства тем, что старик «впал в тоску, воображая себе, что семейству его за вступление вообще с миром во ослушание противу помещика своего будет беда и почасту говоря с семейством, крайне соболезновал об оном, в чем хотя родственники его и крестьяне и разговаривали его, однако ни малой перемены в нем не видали, от чего в течении последней недели крайне мало пищи употреблял».

226-1087. «По жалобе коллежского асессора Николая Иванова сына Симанского о поступлении с надворным советником Бабушкиным и коллежским асессором Бетлингом за битье Симанского означенными Бабушкиным и Бетлингом в деревне Панфилове по законам».

Симанский был приглашен Бабушкиным к нему «отобедать»; приехал он к хозяину вместе с помещиком Мартусом, а у него застали Бетлинга. За обедом Бабушкин обратился к Симанскому с просьбою продать ему какую-то тяжбу, говоря:
«где тебе бедняку хлопотать»;
Бетлинг также стал его уговаривать уступить «дядюшке», но Симанский отказался продать; Бабушкин обругал Симанскаго, называя его канальей и говоря:
«здесь воля моя, могу и силой заставить тебя подписать бумагу, которой давно желаю; защитить тебя некому — они родные»;
после этого Бетлинг закричал: «дядюшка разорвем этого червяка»!
«Врешь, галанский бык»! ответил Симанский;
но тут Бетлинг с Бабушкиным принялись его бить, а когда тот свалился, то Бабушкин приказал слугам поднять его и снова бил по лицу и избитого велел бросить в хлев, где он и пробыл все время, пока Мартус не поехал домой и не взял его с собою. «По свойству» с обидчиком Симанский простил его.

1811 год

234-1440. «О волчихинской женке Анне Емельяновой».

Анна Емельянова, осужденная за побег от мужа своего, помещичьего крестьянина, призналась в прелюбодеянии с разными неизвестными ей людьми и присуждена была духовным начальством «за таковое грехопадение» к 7-летней эпитимии, состоявшей в том, чтоб ходить ей ко всякой службе в церковь, класть по 25 земных поклонов и каждый пост исповедоваться. Сельский священник в продолжение 3-х лет рапортовал в консисторию, что «оная женка из крайнего своего нерачения, самовольства и непокорности эпитимии не исправляет и надежды ко исправлению ея ни мало не предвидится». Консистория советовала ему вразумлять Емельянову духом кротости, а наконец оказать снисхождение уменьшением эпитимии, но и это ни к чему не повело; тогда сообщено, было о ея неповиновению в уездный суд, на допросе которого она и заявила, что исполнить эпитимию, по домашним надобностям и за множеством работ, никак не может. Уездный суд приговорил ее к наказанию 20-ю ударами плети и обязал, «чтоб она во все посты, а по крайней мере единожды в год, исповедовалась и приобщалась».

235 —1456. «Об отобрании данных господином Косаткиным разным людям о продаже дворовых людей доверенностей».

В деле есть 4 таких доверенности, данные мещанам и священнику на продажу дворовых; в этих доверенностях, или верющих письмах, сроков, в которые дворовые должны быть проданы, не означено.

236-1465. «О даче Владимиру Василье¬вичу Баженову с представленной от него жалованной грамоты на деревню Понетаевку копии».
При деле есть копия с грамоты (Александра 1-го).

237-1558. «О поступлении деревни Пиявочного Озера с крестьянином Тимофеевым за любодейственное с солдаткою Моисеевою житие по законам».

Через 6 лет после отдачи мужа в солдаты Моисеева поселилась у одинокого холостого крестьянина помещицы Тучковой Тимофеева и в течение 10 лет родила от него сына и дочь, которым теперь одному 2, а другой 5 лет. Уездный суд и уголовная палата постановили: «предать их церковному покаянию и по исполнении оного Моисееву с дочерью отпустить, дав им паспорт, а Тимофеева отослать в вотчину и обязать вотчинных начальников, чтобы они к сожитию с Моисеевой его не допускали, а сына их отобрав отослать в военное сиротское отделение, как рожденного от солдатки».

238-1623. «О солдатском сыне Марке Новоженове, отданном в ратники господином Мерлиным».

Решения по этому делу не оказалось, но в нем заслуживает внимания отзыв помещика, данный в суде, по поручению Мерлина, его старостою на требование суда, каким образом оказался приписанным к вотчине помещика солдатский сын и отдан в 1807 году за вотчину в ратники. В отзыв этом помещик ссылается на манифест 28 июня 1787 года, в котором сказано, «что всякое дело, которое в течении 10 лет не сделалось гласным, долженствует предано быть вечному забвению. Право сего срока распространено на все дела гражданские, как между частными людьми, так между ними и казной (дело начато было военным ведомством) и потому о недвижимом имении или движимом, кто не учинил иска десять лет, таковой иск да уничтожится и дело да предастся вечному забвению».

239- 1486. «О удавившейся мещанки Быстровой — девке Авдотье Ивановой».

Быстрова (мещанка из дворян) отдала по верющему письму двух своих крепостных девицу Авдотью Иванову и дворового Козлова — купцу Скоблину. Козлов, живший у Скоблина 15 лет, рассказывал на суде, что ночью, часу во 2, он услышал в избе, где спал, разговор Авдотьи Ивановой с каким-то человеком и когда окликнул их, то девица, не подозревавшая его присутствия, испугалась и упрашивала его не говорить хозяевам о том, что он слышал и сказала, что утопится или удавится, если он скажет. Козлов обещал ей молчать. Утром ее нашли повесившеюся.

1814 год

241—142. «По просьбе гвардии прапорщика Сергея Федорова Панютина о обращении отпущенных на волю вечно сестрою его девицею Анисьею Федоровою Панютиною дворовых людей, Павла Александрова с прочими, в первобытное холопское состояние».

Доставшиеся по наследству брату и сестре Панютиным крепостные не были разделены между ними; имением управляла сестра и выдала из числа крепостных 14-ти дворовым отпускные. Через три года с половиною по смерти сестры Панютин подал просьбу о возвращении ему отпущенных на волю его сестрою дворовых людей, доказывая свое право на них тем, что раздельного акта в имении между ним и сестрою не было и, следовательно, она не имела права распоряжаться общим их имением, как своею собственностью, уездный суд по тем основаниям, какие предоставил Панютин, признал требование его законным и постановил: «отпускные, на основании уложения 17-й гл. и указа 1754 г., мая 13 числа, 12 п., признав недействительными, отобрав от них (отпущенных) уничтожить, обратя их в первобытное состояние. Но губернское правление постановление уездного суда признало незаконным на том основании, что брать по смерти сестры (вместе с которою дворовые и получили свободу) об уничтожении отпускных не просил, а 3,5 года молчал, «через что на отпуск тех дворовых людей явное согласие открыл; к тому же взамен оных отпущенных людей и следующие сестре его Анисье из отеческого и материнского имения указные части у него, Панютина, остались и для того, на основании высочайшего манифеста 1775 г., марта 7, указов 1812 г., марта 12, 1813 г., июня 30, утвердить оные отпускные во всей их силе и тех дворовых людей оставить от рабства свободными ...., а с присутствующих (уездного суда), подписавших то решение и крепившего секретаря взять штраф».