⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 * 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 21 декабря 2014 15:26

Полдвора было заполнено пролетками приехавших попов и матушек. Это были гости из ближайших деревень и большею частью с детворой. Дамы все окружали мою маму и дальше детских болезней, платьев, мод и плохой прислуги не шли их разговоры. За этим же столом сидела молодежь — мальчики и девочки.
Мужской стол поставили, так же как и наш, в саду, но подальше к церкви, чтобы мужики ничего не видали.
За нашим дамским столом никто ничего не ел. Дочки-барышни, молодые поповны, шептались и хихикали себе в носовые платки. По окончании обеда они прогуливались парами, как провинциальные барышни по проспекту. Около них тоже парами ходили гимназеры и семинаристы.
Мы, три сестры, были особняком в своих белых платьях из швейцарского шитья. Эти барышни, да почти все дамы были в шерстяных светлых платьях с гипюром и им нестерпимо было жарко.
Только представители нашего «ясновельможного рода» и моя мать были в легких шелковых платьях.
Обед тянулся с часу дня почти до четырех часов.
Сенька поражал всех барышень своим знанием французского языка: «merci beaucoup, merci bien, mesdames, made-moiselle».
Нам строго настрого приказано было не говорить по-французски; дурной тон — говорить в присутствии лиц, которые не понимают иностранного языка. Видя успех Петьки, мы были не довольны таким приказом. Наконец, получив разрешение у тетки, встать из за стола, мы, подмигнув Сеньке, который всячески перед другими ухаживал за нами, сделали два, три тура взад и вперед по аллее и сообщили ему, что голодны, как собаки, а потому идем в детскую, где ставились недоеденные блюда.
Поев с аппетитом и ухажнув все три за нашим бывшим врагом, поднося ему лучшие куски, мы, как бы подружились с ним, снова отправились блистать в обществе.
Я направилась к мужскому столу, где сидел отец; когда я вышла из за кустов, то человек двадцать, тридцать толстых, смеющихся попов лили на скатерть вино и говорили: «А я хозяйки не боюсь». Им служило человек пять-шесть девок, которые носились как ураган, перескакивая клумбы, светя голыми не только пятками, но и коленями. Вся красная и облитая вином, босая Ивгена, разносила чай. Мой дед, совершенно склоненный к столу, старался вылить ей стакан горячего чаю на ногу, это ему не удавалось и некоторые батюшки, его соседи, все подзадоривали на это.
Отец мой был в чесучевой тужурке министерства народного просвещения, на которую он нацепил все свои ордена и медали; это не полагалось по этикету, но надо же и ему блеснуть; он всячески старался отвлечь внимание дяди Коли от операции со стаканом горячего чая, которой он, очевидно, симпатизировал. Как это вышло, что дед все-таки ожег Ивгене ногу, — не знаю, но Сенька подоспел в эту минуту и увел деда в клуню (амбар с сеном и хлебом) спать. Лица всех были красны от сдержанного смеха, а дядя был совершенно зеленый.
Я подошла к отцу, который очень рад был, что я его отвлекла, и тихо спросила его: «Это все дряни?». Он не понял и переспросил меня. «Это все дряни, папочка?». — «Да, дряни, да еще и пьяные вдобавок, — сказал он довольно громко. «Иди отсюда», и не выпуская меня из рук, ушел вместе со мною в сторону.
Я подошла к тетке и сказала ей тихонько: «Все дряни пьяные».
Матушки встали и льстиво прощаясь стали одевать свои шляпы и ватерпуфы.
Толстые батюшки, еле шевеля ногами, кланялись своим женам, как чужим, и невнятно произносили: «До вечера». А сами шли в клуню спать.
Сенька запряг фаэтон и забрал нас, киевлян, покататься; только к семи часам вечера мы приехали чай пить.
Ивгена чистая, вымытая, как ни в чем не бывало, таскала сельтерскую воду в клуню и воду для умыванья батюшкам.
Тетка и тетки сбились с ног, начинался съезд вечерних гостей, а они уже так устали, что не могли ни с кем говорить: Первый раз в жизни я видала съезд 50—80 человек батюшек и их матушек. Вечером все дамы были в черных платьях с цветными шелковыми вставками. Тетка сияла ночной красотой, на ней было черное стеклярусовое чешуей платье без рукавов и декольте; моя мать причесала ее гладко и у нее на затылке лежала чудная коса из ее блестящих волнистых волос.
Если бы я в мои одиннадцать лет знала, что такое пьяные по близости, то я, конечно, иначе все воспринимала, но кричащие и слезливые батюшки с болтающимися крестами, которые они неудачно прятали за полу рясы, или мой тихий всегда дед, который теперь упорно выливал Ивгене на юбку все соуса — казались мне сумасшедшими или беснующимися, а отнюдь не пристойным обществом, и я растерянно смотрела на все.

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 21 декабря 2014 15:31

Мама моя сидела среди «Сикорских, Крыжановских и Жегулевских» и вела разговоры, а, тетка-красавица умудрялась так светски легко себя держать, что весь стол был от нее в восторге и пили за ее здоровье и за здоровье дорогого именинника, ее мужа. Один раз, когда она подошла чокнуться к маме, то мать тихо ей сказала «Довольно, Nataliе, не пейте». И она, как ребенок, ответила: «Хорошо».
За это время произошли следующие события: нас успели детей переодеть в волшебно-газовые платья и мы с сестрами блистали, будто именинницы. Даже дядя — Соusin, тот тюфяк, подошел ко мне и сказал: «Лизетт, ты фарфор». С Петькой началась еще дружба в фаэтоне, я сидела с ним на козлах и согласилась, наконец, взять в руки вожжи; это его покорило, так как он добивался этого давно.
Еще в лесу, в порыве какого то экстаза, сказала ему: «Сеня, ты замечательный». И он пребывал с той минуты в кротости и повиновении.
«Скажи, — спрашивала я его, — ты обещал сказать, где здесь с...... — женщины неприличного поведения?»
Он не сразу отвечал.
«Скажи, Сеня, дорогой, я буду вечно на козлах с тобой ездить; я завтра же сяду на кобылу; неужели ты про тетку думаешь, такую прекрасную, как фея, скажи, я буду тебя всегда учить по-французски».
Сеня оглянулся на фаэтон и сказал: «Вовсе нет, тетку я сам обожаю, а с....... — это Ивгена».
«Почему?» — «Она хозяйка в доме, разве ты не заметила».
«Ах, да, maitressе, мама вчера сказала». — «Да, метресса, это и есть наверное сволочь по-французски, а ты ведь девчонка и ничего не знаешь», — поспешил заключить Сеня.
Но я ему не сказала, что я вчера догадалась про роман дяди с Евгенией.
В десять часов вечера приехал помещик и, не здороваясь ни с кем, тихо сел на мой стул, около моей матери, только ей одной поцеловал руку. Тетка даже не обернулась в его сторону, но как-то сразу милее стала. Сеня освободил мне свое место и через несколько минут прошептал на ухо: «Колька спаивает кучера помещика, готовит скандал».
«Сеня, милый, не спи и не уходи».
Что было после, трудно описать. Было буйное русское пьянство во всем доме и главным образом в комнате попов: они сняли рясы и танцовали. Дядька совершенно не пил, но всех спаивал — это мне Сенька доложил. Все было опрокинуто и перевернуто. Ивгена справлялась в передней с отъезжающими батюшками, наволакивая на них рясы. Тетка смотрела на всех невидящими глазами и все просила меня посмотреть, спят ли дети. Человек пятнадцать ушли на балкон пить кофе, а столовую прибирали, чтобы меня уложить. Кто из гостей не мог уехать, тех кучера отводили в клуню и Сенька тихо говорил на ухо кучеру: «Смотрите не зароните спичку, прямо, а потом налево».
Наконец, все ушли, а наши разбились по комнатам.
Тетка одной рукой постлала мне на диване кровать, а другой помогала раздеваться: я стоя почти спала.
Было совсем светло на дворе; на балконе остался помещик, дядя и тетка. Ее стало знобить и она, одев белый платок, прикрыла свои обнаженные плечи. Все трое пришли и сели в углу столовой, спустив гупе абажур на мою сторону лампы. Тетка сидела в желтом свете лампы, закутанная в белое, как художественное изваяние.
Дядька внес бенедиктин и, налив три рюмки, подал помещику и, представляя из себя пьяного, сказал: «Выпьем», — помещик протянул руку, — «На брудершафт, — окончил фразу дядя и рука с рукой соприкоснулась. Дядька увидал у того другого такой же укус на большом пальце и остановился... Помещик оттолкнул руку и сказал: «Нет, я на брудершафт не пью ни с кем», и выпил без всего свою рюмку. Выпил и дядька. Тетка опять смотрела невидящими глазами и сказала: «Ну, я устала, оставьте меня».
Помещик вышел на террасу и крикнул кучеру: его лошадь стояла всегда отдельно в саду; кучер не отвечал и лежал пьяный на ступеньках балкона.
Все молча смотрели друг на друга. Вдруг, неуклюже ступая, поднялся Сенька с темного угла террасы и сказал: «Я вас отвезу».
Не помню, сколько прошло минут, но дядька вбежал с пакетами шелка и швырял их на стол, стараясь попасть тетке в лицо.
Она быстро подошла к нему и тихо, но внятно сказала: «Тише, дети спят, и знайте, что мы не только квиты, но я люблю и любима, а в этом доме Вам принадлежит экономка, которую Вы даже не хотели удалить на неделю, чтобы «Киевские» не заметили, и... ключи».
Дядька опешил, он пятился назад и говорил одно и тоже: «Ключей мне не надо, ключей мне не надо», и вышел задом на двор.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 21 декабря 2014 15:35

На другой день после описанных событий, Сенька все-таки посадил меня верхом на серую кобылу, чтобы я научилась ездить верхом. Серая кобыла была очень старая, тихая лошадиная мать; не успела я на нее сесть, как лошадь моя подскочила и я больно, пребольно упала на землю; я так крикнула, что лошадь остановилась почти рядом и: повернула голову в мою сторону. Сенька успокаивал и говорил, что надо было мешок подложить, оттого так все плохо и вышло... не знаю отчего, но я присмирела, да и не до того мне было после такого взлета.
Мы уезжали обратно, в этот день к дедушке и с нами ехал пахнувший тем же Сhipr'ом дядя Коля. Красавица-тетка, огорченная и радостная, что мы уезжаем, по несколько раз обнимала нас, не замечая даже того, кого еще ни разу не обняла.
В фаэтоне заседал семейный совет.
Сенька добился, чтобы меня посадили с ним в его пролетку.
Он вручил мне вожжи и опять руководил мною; для того, чтобы я не сбежала, он замотал конец вожжей мне за ногу. Правда, на крутых спусках или подъемах, он сам сдерживал лошадей, но я, чтобы сдержать вчерашнее слово, а также от злости, что он причинял мне боль, держала вожжи.
На одном месте, где мой учитель, упустив нужную минутку, не сдержал лошадей и они понесли, я крикнула: «Освободи ногу». Он, моментально сняв вожжи у меня с ноги, остановил сразу лошадей и гордо посмотрел назад на других кучеров: «Лиза, ты не трусиха».
Но затем, видя мое утомленное лицо, он взял к себе вожжи и сказал: «Знаешь, Ивгену мужики обещали убить, так как приход этот принадлежит матушке; а двери церкви обещали смазать дегтем, это, чтобы батюшке насолить».
«Я ненавижу всех батюшек, я ненавижу дядьку», — сказала я ему в ответ.
Больше мы ни о чем не говорили, так как у меня болели руки. Скоро приехали к бабушке.
Пока пили, ели, умывались, рассказывали, пришло время спать ложиться.
Бабушка очень огорчена была, что Наташа не приехала, а дядька явно врал и говорил, что она больна.
Когда мы улеглись, я долго ворочалась, и, наконец, бабушка спросила: «Что с тобой, руки болят от вожжей? Почему тебя посадили к Сеньке? Вот глупость какая».
«Нет, бабушка, руки не очень болят, а вот что...»
И долго, до второго петуха, я ей все рассказывала и рассказывала.
Обе мы сидели на кровати, укрывшись по шею одеялами.
Все, что заметила, я рассказала: ключи, купель с отрезанными волосами, бенедиктин, пьяного кучера, босые мягкие ноги Евгении, дедушку с коричневым соусом, и кончила так: «А все это оттого, что у Коли роман с прислугой». — «С какой?» — «Ивгеной».
Немного погодя, когда бабушка кончила одеваться, хотя утро не совсем настало, она спросила: «А ты знаешь, что такое роман?» — «Знаю». — «А что?» — «Это запретная любовь». — «А что такое любовь, ты знаешь?» — «Знаю». «А что?» — «Это как в принцессе Грёзе — люблю и ответа не жду, люблю и не жду поцелуя».
Бабушка почему-то рассердилась и сказала: «Но что же ты понимаешь под словом любовь?»
Я не понимала, почему она сердится и что такое в самом деле любовь, я так устала, и дрожала от утренней прохлады, что стала вдруг плакать и, всхлипывая, говорила: «За что ты сердишься? не мучь меня».
Бабушка перевернула меня к себе лицом и сказала: «Глупая, я не сержусь на тебя, наоборот, а просто на просто, сколько тебе лет. Одиннадцать, да? Вот почему я хотела знать, знаешь ли ты то, о чем всю ночь мне рассказывала, и только. Любовь это чувство, но страшное и опасное, не люби никогда, тогда не будешь ни плакать, ни кусаться». Поцеловав меня холодными губами, она ушла в сад.
Утром она ходила с Колькой по дорожке сада и сердитая, угрюмая что-то ему говорила. От утренней росы у Володьки развились букли и он был урод. Бабушка несколько раз входила в комнату и, наконец, спросила: «Ты спишь?» — «Нет». — «Ты кому нибудь об этом рассказывала? » — «Нет». — «Почему?» «Не успела». — «И маме нет?» — «Нет». — «Никому не говори ни слова про Наташу, потому что это ее тайна, а тайн не передают, может из этого получиться сплетня. Сплетня — нехорошее дело. Наташа не лёточка и ей не легко десять лет с дядькой мучиться. Слышишь, никому». «Хорошо».

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 21 декабря 2014 15:44

По семейному совету Ивгена была выслана к нам в Киев и в течение двух лет пекла хлебы в гимназии.
Тихая, безбровая, толстая и белая, она очень подходила к хлебной с мешками муки и к белым хлебам, которые искусно пекла. Она обрюзгла, растолстела и сравнялась с бадьей для хлеба. Я даже забыла, что это была та.
Поездка в деревню, разговоры с бабушкой открыли новый мир, полный новых явлений и откровений. Сразу я выросла и из своих платьев и из своих детских суждений.
Мальчишек я ненавидела лютой ненавистью за дядю Колю и выкидывала такие штуки, что отец начинал называть мать на Вы и по имени и отчеству, говоря: «Ну читали бы вы, А. И., Пушкина или Гоголя (юбилейные издания), куда бы лучше, чем эти декадансы, и смотрели бы лучше детей».
Я была очень резвая девочка и моим любимым занятием, подхлестнутым ненавистью к мальчишкам, была игра в войну с гимназистами интерната. Чуть ли не до четвертого класса я с другими девочками шла войной на общеквартирников с каштанами и глиняными пулями; очень часто драки доходили до крови: с разбитыми коленами, шишками на лбу, растрепанной косой я стояла на поле битвы, пока враг не бежал. С такими трофеями победы и страшно довольная, я возвращалась домой чай пить в пять часов; начинался скандал, после чего француженка дулась, а папе я давала сотый раз честное слово не драться, целуя его в живот, цепочку, часы и пуговки жилетки, но всегда, как нарочно, перед новой битвой забывала клятву — не драться.
Когда я подросла, то никогда не знакомилась с гимназистами нашей гимназии или студентами в страхе, а что, если я с ними дралась? А затем, в самоуспокоение я говорила: ну, это мальчишки, не стоит вовсе знакомиться».
Началась полоса хождения в дом женихов, как их иронически назвали деревенские тетки, но и тогда я внушала сестрам, что это все мальчишки, не стоит за них выходить замуж, а потому лучше через окно убежать в сад играть в «гилки» и пусть мама их сама принимает и выходит за них замуж. Бедная мать отдувалась от нас всех и, сердясь, говорила нам: «Я не хочу сидеть с вашими «женихами» по целым вечерам». На это мы ей отвечали: «Твои женихи, а не наши». Тогда они оба с отцом смеялись и переставали нас замуж отдавать за всех этих даже на словах. Я же развивала перед сестрами свои теории о браке и встречала с их стороны большое сочувствие в том, что, если выходить замуж, то лучше всего за папу или за Демона. За папу, потому что он свой и взрослый, а если он не хочет, то можно за Демона, — очень красивый, никого не боится и летать может.
Значительно после, когда мы действительно подросли, мать высказывалась против брака и настаивала, чтобы мы все были с высшим образованием и имели какую нибудь специальность.
Тетки аристократки негодовали, деревенские охали и хотели нам послать синие чулки, но мы были уже достаточно «эмансипированы», чтобы иронически относиться к этим старым девам.
Чем старше мы становились, тем больше появлялось народа в нашем доме. Отец очень любил молодежь, окончившую нашу гимназию, считал ее всегда голодной и под всякими предлогами звал обедать «за урок». Мы хорошо сами учились, но почему то весь дом полон был репетиторами, которые все время разговаривали с мамой о прочитанном и обедали, пили чай, ужинали и еще закусывали с отцом, который думал, что они уже проголодались. Репетитора на нас, девочек, не обращали никакого внимания, благодаря этому в интервалах между едой и уроками мы изучили по их разговорам с мамой русскую литературу, знали очень много об освободительном движении, оперировали в разговорах научными и иностранными терминами, но предоставленные больше самим себе в разрешении тех или иных вопросов, развивались своим путем.
После поездки в деревню я упорно не хотела ходить в церковь, избегала встречаться на дворе с гимназическим батюшкой. С меня, как с деревьев осенью в один раз слетают листья от мороза, слетел весь романтизм религии и церковного почитания. У меня какое-то родилось превосходство над попами и я иначе как дряни их не называла. Но в сердце, в душе, оставалось другое огромное чувство, чувство страха перед Богом, которое мы всасываем с молоком матери: Бог накажет, Бог покарает, Бог рассердится. Набедокуришь, и нянька подведет к иконе и скажет: «Бог тебе покажет». Не помолишься Богу — Он тебе припомнит. Какое то пугало, какой то Великий Инквизитор, который обязательно после смерти посадит тебя в ад на сковороду — был Бог. Он вспоминался во время самого страшного: пожара, грозы или урока, который не приготовлен, и быстро забывался. Боялась я его больше мамы и не любила за это никогда. Боялась, но и ходила исповедываться, боялась Его и крестилась на икону вечером, ложась спать, а, если забывала, то вскакивала и в страхе, смотря в угол, крестилась, но на Бога я еще не роптала, меня Он не карал.
Церковные вопросы все усложнялись и усложнялись. Несколько листочков из книжки географии, относившихся к небесным светилам, посеяли недоверие к семидневному божественному устройству земли с рыбами, птицами и лесными угодьями, и этим скомпрометировали «Ветхий Завет». Физика Краевича своим материализмом физических тел уничтожила бесплотие ангелов и взлеты пророков и Христа бескрылых и высь небесную. Маленький, паршивенький учебник зоологии и естествознания разрушили легенду бесполого зачатия, которое никогда не называлось там греховным или благословенным, а только разумным проявлением природы путем обновления во всех ее разнообразных видах.
Электричество; прививки оспы, дифтеритные прививки и борьба врачей со всякими инфекционными болезнями, наконец, громоотвод, постепенно изгоняли из меня все страхи, которыми пугал меня Бог; оставалось одно только какое то непонятное явление или начало всех начал — ну, назовем Его Бог — Всесильный Бог, Могучий, Вечный и Единый Творец, которому совершенно не было никакого дела до грехов наших предков. В этих грехах надо было каяться каждый раз на исповеди батюшке, который «знаете, знаете, — тетки говорили, — коляску для восемнадцатого (!) ребенка через окно тащил.
«Ну, я ни за что не пойду исповедоваться».
«Как, как ты смеешь, — говорил уже отец. Мать не вмешивалась в религиозные, церковные вопросы. «Я не хочу к этому батюшке, с которым акушерка заключила на пятьдесят лет контракт, как вы сами говорили». — «Иди к другому». — «Не хочу, так как я не могу, как попугай, ежегодно повторять одно и то же: «Всем грешна». — «Но ты грешна». — «Нет, я ничего против заповедей не делаю, а если вас раздражаю, то потому, что у вас нервы, а насчет нервов ничего не сказано в заповедях: вы меня еще больше раздражаете, а я должна еще на себе нести ваши грехи».
Получался скандал, отец наступал на меня, угрожал, топал ногами. После одного случая меня перестали направлять к исповеди. Этому помог священник Владимирского Собора. Когда мы в пятницу отправлялись исповедоваться в сопровождении француженки, которой хотелось посмотреть mosieur lе рор, то уже среди гимназисток шел разговор, что батюшка спрашивает, думаем ли мы о мужчинах. Я не верила, но когда вышла моя очень религиозная подруга после исповеди и вся красная сказала, что поп ее спросил, думает ли она о мужчинах, то сомнения не было. Француженка очень заинтересовалась почему подруга моя чуть не плачет, тогда я ей сообщила: «il dе-mande si nous pensans aux jeunes gens оn nоn? — »Vrаi« — »Oui« — »Dites lui que vous pencez, qu’estce qu’il vous repond?« — »Маis jе nе реnсе jamais аuх jeunes gans« — »Sе n’est rien, dites lui, et nous verrons ce qu’il répond«.
Когда я опустилась на колени, батюшка спросил: «Думаете ли вы о мужчинах». — «Да». — «Такая молоденькая — это грешно». «Я думаю о папе, о братьях, о дяде священнике»...
Батюшка отпрянул назад и быстро прочел молитву. — Я горела вся от негодования, рассказывая папе. «Сукин сын...» — вот резюме отца.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 8:50

Но, несмотря на все неверие и предубеждение, у меня был величайший подъем при чтении Синкевича »Quo vadis?« Это настолько наэлектризовало меня, что я простояла двенадцать евангелий на коленях, чтобы так, как первые мученики-христиане, самой промучиться за идею. Потом я с горькой обидой прочла «Жизнь Христа» Ренана и все замки вдруг слетели с Бога — Христа; только огромная жалость и нежность проснулась в моем девичьем сердце к Христу — человеку, казненному на кресте.
______

Вторая поездка к дедушке захватила меня другими впечатлениями и событиями, не имеющими в себе ничего романического или тайного, но я увлеклась ими с неизменной мне экспрессией и любознательностью.
Во-первых, Сенька совершенно изменился и избегал нас, я ни разу с ним глаз на глаз не беседовала, потому что он ориентировался на деревню и там пропадал, ухаживая за деревенскими бабами, как говорили на кухне.
Один только раз он, в качестве кучера, возил нас на хутор, где был фруктовый сад и пасека, но и там он умудрился «шуры-муры завести».
В этот день случилось событие, как говорили тетки, от Бога нам посланное за Сенькино дон-жуанство. Подкатив с шиком к крыльцу, было не позже часу дня, Сенька лихо осадил лошадей и мы со шляпами, бантами и букетами сбились у калитки сада, которую дедушка никак не мог открыть. В тот момент, когда упал крючок, что-то огненное длинное, будто прут раскаленный, змеей прошло над нашими головами и бухнул гром за спиной у нас. Сила удара была такова, что стекла сыпались с террасы на нас и мы, оглохшие и обливаемые ручьями дождя, стояли будто отверженные. За спиной у нас пылала школа в 25 шагах от нашего дома и в 50 шагах от церкви.
Но Сенька и кони, где они? Он вернулся минут через сорок, измяв в поле мак и лен, куда унесли его взбешенные и испуганные лошади.
Школа горела, и бил набат... оглохшие мы смотрели на бушующее море огня, покуда не принесли убитого учителя и не поклали в канаву, чтобы «ликричество» вышло.
Кто знает пожар в деревне Малороссии, когда ветер дует на село, когда огненные языки слизывают амбары, хлебы, скирды, клуни, тот поймет, что творилось в деревне.
«Молись, мать», низким басом, голосом чужим, сказал наш дед, — а я пойду с иконой, молись, иль все пропало и дети на деревне погорят. Бабка, вся незнакомая, стала на колени и мы, испуганные, молча опустились около нее, плача. Бабка говорила бессвязно: «Спаси, отврати огонь от деревни и сохрани Твой народ от всякого супостата».
Дождь лил с оглушительной силой, бурная река шла по церковной улице.
Когда также неожиданно блеснуло солнце, как грянул гром, школы не было, а пожар сам был небом потушен. Вернулся дедушка. Бабушка, опять прежняя, сказала: «Мы все от страха Богу замолились и он помог».
На эту тему больше не говорили, всем стыдно было, что Бога вспомнили в последний час и будто бы на самом деле Он помог.
Вся деревня перебыла у бабушки на кухне и говорили там, как огненный шар летел и сделался потом стрелой, как ангел отделился от него, как батюшка с крестом полез в огонь и как огонь ушел сейчас под землю.
Дедушка, правда, опалил себе бороду и волосы, но когда горит деревня, то надо же спасать людей, — говорил он, будто бы оправдываясь.
Бабушка ласково на него смотрела и головой ему кивала.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 8:55

Нам жилось в деревне так хорошо, что не расскажешь. Мы жили в мире птиц, животных и цветов. Столько нам нового, завлекательного и волшебного встречали на каждом шагу. Идешь в сиреневом саду и в клумбе гнездо вдруг найдешь, семнадцать беленьких яичек и сбоку серенькая брамапутра курочка нахохлившись стоит. Сбоку у самой коморы, под лопухом вонючим, зеленые яйца, как выкрашенные, уточки белой в гнездышке лежат. Бабушка очень на утку сердилась, что глупость такую устроила, у самой коморы гнездо завела, но скоро утятки отуда пришли и мы их назвали «желточки».
Очень интересно утром зерно разсыпать: летят на нас куры с балкона, с забора и с улицы вдруг посторонние. Гуси, выжидая очереди своей, ждут, только гусак дерзкий за ноги дерет. «Кишь... нахал», — бабушка ему, а на шею прямо голубь уже сел. Жадные индюшки, будто женщины, кричат, с маленькой головкой, страшно некрасивые, и они чего-то для себя хотят. Всякие цесарки, петухи и утки с массою цыпляток осаждали нас.
«Кишь... проклятые, ноги откусите», — Гаша ставит воду и скорей бежит.
Увлекали, завлекали маленькие свиньи нас, будто марципановые, будто из фарфора, розовые, белые на грязи стоят.
Целый день хлопочем около телят и тихонько выпустим матку пососать. Бабушка смеется: «Эх, вы дурачки». — Мы или телята? стыдно и спросить.
В саду вишневом влажно и прохладно. Все красно там вокруг, а бывало вишня, черная как смоль, прямо удивляла цветом и собой.
В саду ютилось столько птиц, что не было им числа и названий. С самого рассвета начиналась песнь. Песня начиналась с низкого andante, после учащался этот тихий ритм, шли потом аккорды, трели и стакатто и до самой выси и до la bémol. Дальше хором птицы все начнут опять и пойдет веселье, перелеты, взлеты, писк и визг такой, кто то крякает басом, будто бы не птица, все ему ответят, будто рассмеялись, будто испугались и опять свое. Вот не спится утром; что же все так рано каждый день вставать, борешься с дремотой, но и песнь, и трель, все звучит все громче, раздается гимн.
Странные лишь птицы были соловьи, вечно одиночкой вечером поют или вместе только с соловьем другим. Помолчат сначала и начнут зараз, затрещат по саду, трелью сыпят все и еще щелкают выше все, все выше, будто и не пенье, будто и не птица, просто звук один, полетит далеко и звучит высоко. Что же это? С неба что ль свалилось? иль в ушах родилось, или скрипка где-то порвала струну?

Как уютно и интимно у ворот сидеть. Движутся коровы, медленно идут, черные овечки тут же тут, стадом или кучей все они пугливо то бегут, то нет; снова все в канаве и опять идут. Глупые такие, — верно, что и правда «глупая овца».
Медленно и важно движутся коровы и на всех глядят, темными глазами, черными зрачками.
Так сидишь и смотришь целый час иль два, как идут овечки, как бежит бычок, белый или черный, будет дождь, иль нет? Пыль пройдет ужасная и везде навоз, пахнет потом теплым, будто сам потом заразился потом и пастух идет...
Я любила выйти на канаву в поле, сесть у кладбища — тихо и спокойно.
Там налево девушки идут, там направо парубки. Повстречались, посмеялись и запели вдруг. Песня приближается ближе, ближе, тут; вот идут смеются и смелей поют: «Закувала то сиза зозуля, рано, рано на заре»...
Пыль подняли, будто стадо, и поют как рать: голосистые, бархатистые, серебристые — все, на все голоса:
«По за гаем, гаем, гаем зелененьким»...
И ступают, поглядают и на ус себе мотают.
Эх, вы жулики — хохлы!
Как я любила Малороссию, как я сливалась с нею, как мне там было хорошо!
Кровь, кто она моя такая? Мало ли русской в ней крови и потому малоросска я; много ли русской в ней крови и потому великоросска я, — я тоже не знаю.
Может я пани, может я шляхта, может я полька — коварная, хитрая, чванная. Но родина Киев моя, Украина — отчизна, но русская все я такая — Россия мне мать.
Едешь полями желтеющими и воздух над ними сам движется, спустишься вниз, там зелень, сочно, снова трава подрастает; ляжешь на землю и воду с ручья губами достаешь, смотришься в воду, будто в зеркале видишь себя. Вода холодная, студеная в ямке лежит и будто трещинка — дырочка в ней песок воротит, это родник — ручеек, пузырьки надувает и струей вытекает.
Это ли не чудо?
Чудо ведь природа, сказка или правда, но как все прекрасно было и осталось в памяти моей.
Цветы — васильки, целые снопы за спиной навязаны когда с поля жницы спать домой пришли.
На завтра были в поле, сколько там цветов, сколько шуму песен, пчел и мотыльков.
Сено пахнет страшно, надо шевелить; ветер помогает, а людям смешно. Зайцы идиоты под косу бегут. Прочь бегите, серые — это не зима, где вы в снеге белом, будто сами снег. Но малютка зайчик к нам попал, беда! На капустную диету и в сарай снесли, а через неделю он скакал по саду, убежал к речонке, а там лес сосновый поглотил его.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 9:01

Только у пруда не смеялась я. Ветки опускались ивы многолетней в воду потемневшую, где не видно дна. Так сидишь забудешь, будто вправду спишь, а русалка тонкая на ветвях сидит: косу распустила и к воде спустилась и в воде полощет, и вода шумит. Ветки или волосы — все одного цвета... Фу, как станет страшно, даже от фантазий.
Быстро раздеваюсь и в самую глубь, дна не ощущаю и на ветку вдруг скоро вылезаю, косу распускаю, в воду погружаю. Волосы с листвой все зеленеют. Глаза голубые тоже зеленеют. Будто я русалка стала тут на ветках, странно засмеюся и под мост бултых... Вся вдруг побледнею, вся озябну вдруг и, как страшно гадкая, я иду домой.
«Что с тобой?».
«Бабушка, русалку видела в воде».
«Что опять за фантазии. Кто тебя пугал»?
«Нет, сама купалась, в воду наклонилась, а оттуда я: волосы как ветки, а глаза чужие — все позеленели, но на шее крест — это была я».
Бабушка смеется, но креста уж нет; где то потеряла, кто-то с меня снял; крест чужой не легкий, возвратят его...
Моим похождениям не было конца. Кончилось лето, я сижу в вагоне и в душе тоска.
_____

Жизнь наша гимназическая шла по заведенному порядку и плану и хотя мать, казалось, не обращала на нас никакого внимания, она как-то от нас не отставала и где или к чему у нас был большой интерес или любопытство, она сразу пресекала или подталкивала.
Как и писала раньше, меня ошеломили студенческие беспорядки; помню, это было очень давно, было и в третьем классе гимназии, и через год и еще в 1899 г. — история загона студентов в манеж в Москве.
Бурно это время прошло в Киеве. Отсылка студентов в солдаты была брошенная бомба в киевское общество и в русское студенчество, и я лично страшно волновалась и рвалась на улицу, чем показывала свои симпатии политическим скандалам.
Мать, увидев, как мы незаметно выросли и что я не перестаю интересоваться опасными вещами, стала изолировать меня от всего, что могло удовлетворить мое любопытство. В доме стали принимать самых бесцветных студентов, которые все время молчали, будто те, другие, которые с мамой спорили, попали все в солдаты и потому не ходят. Но нет, ни один из наших студентов не попал в солдаты, но они явно симпатизировали бунтовщикам и их боялись принимать в нашем доме.
Ведь правду сказать, я до ветровской истории 1899 года не знала, что такое означает слово «социалист» и не слыхала его никогда; были другие слова, были другие термины в те времена, как то: нигилизм, вольнодумство, хождение в народ, атеизм, народная воля, но слово социализм, социалист, никогда в разговоре не появлялось.
Услышав раз это слово на улице, когда нас, девочек, классная дама и педеля вели вереницей домой, чтобы нас не избили нагайками, я прибежала скорей домой и в Марго, французском учебнике, стала искать подобное этому слову слово Seciété; промучившись еще с одним словарем, я со слезами на глазах просила отца сказать, зная, что мать прогонит, что же это такое, в конце концов значит — социалист?
Отец разозлился и резко сказал: «Это те, что бунтуют». А затем, покачав головой, прибавил: «Бидна Лызька, плохо ты кончишь».
Поразил меня один визит в наш дом какого-то старого господина. Это был наш дальний родственник, вернувшийся из Сибири. После восшествия на престол Николая II, он был амнистирован, но пока вернулся на родину, прошло несколько лет и я была уже подростком. Это был народоволец Константин Порфирьевич Янковский; я не знала, кто он, но поняла из слов старших, что это какой- то «политический» и, когда я увидела его, то сразу же ушла из комнаты, чтобы не расплакаться при всех от счастья, что увидела настоящего человека из Сибири... Мои родные, которые его очень скоро отпустили, подняли в моей душе бунт против себя, обменявшись друг с другом такими фразами: «Каков, — притих. Нет, такой же, как и был. Он презирает всех, потому молчит. Ему нужно было документы из гимназии получить, ну вот и вспомнил, что мы родственны». Помолчали, и затем опять: «А ловко они плюнули тогда в портрет царя (Одессе или Киеве), прямо в самое лицо. Да, хорошо... Но все-таки нужно его не принимать»...

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 9:09

За этот поступок, К. П. Янковский, будучи еще гимназистом, был приговорен к каторге, но как несовершеннолетний, получил пожизненное поселение с лишением всех прав. Прошел всю Сибирь взад и вперед пешком. В «Былом» Бурцевском я встречала эту фамилию. Когда он вернулся совсем старым и опустившимся, старым от страдания, он уже нигде не участвовал.
Был он мне совсем чужой по крови, но его посещение нашего дома была первая моя встреча с революционером, шедшим по Сибири пешком и так много исстрадавшим, что, войдя в тюрьму 15—16 лет от роду, он быстро стал стариком. Я не знала еще тогда, что такое каторга, кандалы и розги.
С этого визита у меня началось...
И вот когда мне было тринадцать лет и студенческие беспорядки охватили все университетские города, то и Киев разбился на два лагеря: за студентов-бунтовщиков и против студентов. Это «за» толкало меня на запретное и отделяло меня все больше и больше от семьи.
Однажды, выйдя из гимназии в 12 ч. дня, во время студенческих беспорядков, не помню по какому поводу, я вернулась поздно вечером с улицы, с мокрыми ногами и в растерзанном виде, не зная даже, который час. Идти же домой я не могла, когда на улице было такое смущение: били, избивали, разгоняли народ и никто из них не боялся и не прятался по домам. Так толкалась я в толпе с улицы на улицу, с панели на мостовую, примыкала к разрозненным кучкам людей, вмешивалась в разговоры и сама возмущалась: «Кто, что?» — говорили в толпе. «Подлецы, негодяи, бьют народ! — говорили другие. «Чтобы они пропали... чортовы казаки»...
Били ли меня казаки во время разгона толпы? Конечно, нет. Я была просто напросто девочка в беленьком башлыке и сереньком пальто и шапочке, но на улице в толпе все жадно со мною делились, несмотря на мой маленький рост.
«Где была?». — «На улице». — «Смотри, ноги мокрые». —
«И пусть, не ваше дело».
Мать расстроенная, измучившаяся ожиданием, загонявшая всю прислугу в поисках меня, не могла совершенно овладеть собой, и начинала кричать все быстрее и исступленнее.
«Как, не наше дело? Ты с ума сошла, ты о нас забыла, где ты все время была? Бога в тебе нет!»
«Ненавижу вашего Бога, если Бог такой, что велит студентов бить».
Начинался неистовый крик, упреки, угрозы, летели стулья, но, конечно, не в голову мне, а для страха, или в ажиотаже, мать стучала по столу и швыряла стульями и всем, что попадало ей под руки.
Сцены эти вызывались не только моим отсутствием из дому, а по всякому поводу в связи с моим свободомыслием и экспансивностью.
Часто скандал загорался из-за пустяка и кончался очень тяжело. Я была самолюбива до нельзя и достаточно было ударить по моему самолюбию, чтобы я не останавливалась ни перед каким оскорблением. Я была в те моменты прямо невменяема и мать, вместо того, чтобы одним поцелуем или лаской укротить меня, сама срывалась и неслась. Неоконченные фразы, которые у нее с молниеносной быстротой летели по моему адресу, били меня, как плети: «Ты не смеешь, ты обязана, ты должна нас слушать, ты изверг, а не ребенок»...
«Молчи, молчи, я уйду из дому, я разобью себе голову, но замолчи, я не могу тебя слушать», — вся бледная, дрожа, кричала я ей.
«Ты ешь наш хлеб»...
«Ешьте сами ваш хлеб», — как звереныш отвечала я ей.
«А, ты не хочешь нашего хлеба, ты змееныш, а не дитя».
И все швырялось со стола, пока скатерть не летела в сторону.
Я ей кричала: «Ну, теперь бей меня, бей за то, что отдала кофточку, за то, что подарила рубль, за то, что девочке голодной отдала свой завтрак, ну, бей за это»...
Я уходила из столовой к себе в комнату, где жила с младшей сестрой, желая скрыться от матери. Все дети забивались в папин кабинет и не участвовали, хотя были на материнской стороне.
Мать снова входила ко мне... Сцены были дикие, ожесточенные, отвратительные и настолько тяжело драматические, что я без содроганья их никогда не вспоминаю.
Кто-то посылал за отцом в гимназию и тот прибегал в виц-мундире. Мать вела его ко мне в комнату на расправу, но дальше порога он не шел.
Мать путала, бессознательно перевирала мои ответы, а я, доведенная до исступления, как волчонок, смотрела исподлобья и говорила: «все врет». — «Как я вру». — «Да, всегда и постоянно, твое амплуа говорить светскую неправду».
Отец, не двигаясь с места, качал головой. А мать продолжала еще тоном выше: «Я лгу, я твоя мать, которая тебя родила и которая тебя так любит?»... и начинала меня сравнивать с одним господином, нашим соседом, который купил пять ведер молока и принес своей матери, чтобы она оставила его в покое, т. к. она укоряла его 40 лет тем молоком, что вскормила.
Сравнение оскорбляло меня и я вся вытягивалась в струну: «Я молока тебе не верну, но и ты не будь моей матерью, которая»... Я оскорбляла свою мать, как только хватало моей изобретательности, а ее реплики и примеры обогащали мои возражения и тем же тоном, что она, кричала и я, мы орали обе дуэт оскорбительных слов.
Тогда отец выступал на сцену и делал нарочно злые, круглые глаза и в тон нам кричал: «Замолчи, чортова дытына, як по закону, то таких детей»...
Я от сильного раздраженья никак не могла перейти на тихий ритм и нервно смеялась в это время: «Какой такой закон есть, чтобы три часа бить меня по голове, как собаку и упрекать хлебом?»…
Отец, сбитый с толку, начинал другую фразу: «В каждом государстве»...
«Нет такого государства, где бы на улице расстреливали людей»-
Опять, сбитый с толку, продолжал: «Студенты не хотят учиться, эти жиды»...
Но почему-то я стихала, когда он начинал говорить и уже совсем другим тоном говорила с ним: «Папа, ты ничего не понимаешь. ты ничего не читаешь, ты ничем не интересуешься, кроме как карьерой Витте, ты знал его на станции Васильково и тебе его успехи не дают покоя, но ты ведь профан в политике»...
Тут отец не выдерживал и делал несколько шагов ко мне: «То я профан, то я, значит, дурак, ну спасибо за ласку вашу, Елизавета Викторовна», — и обиженно поворачивался ко мне спиной.
«Папа, милый, ты правда дурак в политике, но я тебя страшно люблю, ты милый, добрый, золотой... ты не издеваешься надо мной».
Он совершенно терялся и делал вид, что сердится и, насупившись, говорил: «О, чертова дытына, у кого ж ты уродилась?», — и подходя, начинал вытирать мне капающие слезы, которые я глотала, чтобы мать не видала, кусая до крови губы.
Но здесь я не выдерживала и все это кончалось такой истерикой, что отец закрывал все двери и оттуда ему просовывали валерьян и воду, и он громко шипя и шепча, говорил: «Идите вы все к чертовой матери».
Потом он заплетал мне растрепанную косу, почему-то сбоку, у самого уха, и заставлял есть холодную котлету, которую я глотала, чтобы его не сердить, запивая слезами.
Он никогда матери ничего в присутствии меня не говорил, поддерживая ее престиж, но из долетавших фраз из их спальни я слыхала: «Це ваши книжки и идеи винны, Ан. Ив.?»

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 9:14

После таких сцен, я всегда, улучив минутку, когда никого не было в комнате, влетела к матери и умоляла забыть и простить мои слова, но она, замкнутая, сидела и просила оставить в покое..., потому что и ей нелегко давались эти сцены.
Но отец мой, это был поистине человек — золотое сердце и хотя мне от него влетали подзатыльники, когда я носилась, как «оглашенная», но он был бесконечно добрый. Кому он только не помогал и кого он только не кормил? Пять-шесть нищих ежедневно обедали у нас в кухне; все бывшие учителя, немки, француженки обедали у нас. Десятки бедных студентов дневали и ночевали у нас. Он ничего не понимал в политике, даже боялся ее, он ругал только потому евреев, что это было циркулярно предписано по министерству народного просвещения, но сколько евреев он без нормы устраивал в гимназию или допускал к экзаменам, один он только знал. И может быть только в 1905 году, он, воспитанный на Киевлянине, уехал 17 октября из города, чтобы не видеть: «Як то евреи бедну Лизку своротыли на свою сторону».
Все дворовые дети гимназии, человек двадцать, окружали его, когда он привозил фрукты и давал им яблоки, сливы, апельсины, как и нам.
Наша прислуга служила свыше 20—25 лет у нас и отец умел с ними ладить и никогда не обижал. Безусловно он был врожденный педагог и только он один умел успокаивать такую строптивую, порывистую, нервную девочку, как умел он привлекать к себе всех непослушных детей гимназии, как он умел дотянуть плохих учеников до 4-го класса, чтобы они, имея такую бумажку, могли продолжать свое образование вне гимназии, а не мерить аршином тротуары...
Сколько шпаргалок передавал он на экзаменах ученикам, а во время весеннего экзаменационного периода, все наши студенты сидели и в восемь рук решали задачи на аттестат зрелости.
И вот за все это я любила отца без ума, хотя также не слушалась во многом его.
Все, что от ума, все, что от разума, от культуры передала мне мать, а что от сердца беспокойного, мятущегося, я получила от отца; в равной доле, большой пригоршней, дал мне тот и другой.
Если я говорю о моей семейной драме, то для того, чтобы показать как слагалось в наше время революционное поколение и какую борьбу приходилось вести еще в своей семье.
Родные, видя мое беспокойство и интерес к «политике», и желая отвлечь мое внимание, потакали моему влеченью театру, куда я бросилась ненасытная, не находя нигде «запретного».
У меня был какой-то запой театром; с пятого класса гимназии почти ежедневно я ходила в театр; мы имели два кресла в партере, в театр Соловцова. Как я там страдала, сколько я там переживала, сколько плакала и сколько смеялась. Сначала мне казалось, что все, что в театре, это было на самом деле. В «Грозе» Островского я, наконец, поняла, что если этого не было, то так может быть. После тяжелой драмы или Уриель Акоста, где Галилея пытают, я приходила домой нравственно разбитая. «Школьные товарищи», или «Сорванец» так были легко и тонко розыграны, что мне казалось, что эти вещи артисты играют из своей жизни, так неистово хохотали они, неистовый хохот стоял в театре. Театр был для меня высшей школой, театр развивал меня, но увы, он еще больше отдалял от семьи, никто, как театр не показывал так ясно ее недостатков и «Дети Ванюшины» можно найти в каждой семье, в том или ином варианте.
Потом у меня начался запой литературой и разве Райский, Рудин, Новь и Накануне у Тургенева, разве они не были тем запретным, что родные прятали от меня?
Разве Анна Каренина и все, что случилось с ней, не делали с нами девочками того, что брак мы считали позором и ненужной глупостью? А Идиот Достоевского? Можно было сойти с ума, читая всю ночь напролет; да разве не было ли в юности у всех безумия Мити Карамазова?...
Так шла моя жизнь, между театром, чтением и битвой с родными. Я совершенно перестала учиться, у меня не было времени. И вдруг надо было сдавать выпускные экзамены. Надо было, кончать обязательно без единой тройки, а лучше, чтобы были все пятерки для того, чтобы попасть в медицинский институт, куда я ехала, чтобы быть, как Базаров. Интерес к медицине привил мне мой первый учитель-медик, вечный студент, Фома Петрович. Вечный студент, — так он рекомендовался, что я считала очень почетным. Ф. П. много работал в анатомическом театре и все вечера проводил у нас. Он рассказывал замечательные случаи из анатомической практики, он изучал до вдохновенья каждый нерв и волос человека, он знал массу таких вещей, что я считала его выше всех профессоров мира, даже тех, что были в альбоме ученых. Он знал ботанику и зоологию, он удивлял нас сравнением папоротника, и человека.
Мать, сторожившая каждый шаг мой, как-то, не подумав, сказала: «Да, для хождения в народ самое удобное иметь профессию врача». Я и решила так сделать, а пока надо было кончать гимназию.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23115

Наверх ## 22 декабря 2014 9:18

Садясь за каждый предмет перед экзаменом, мне надо было пройти его за 2—3 года. Никто наверно из учителей не предполагал, что я ничего не знаю, т. к. я шла на четверках, но я шла вне книг. В свободное время от чтения я бегала по «общественным гимназическим» делам, заступалась за учениц, умоляла не ставить двоек, умоляла допустить до экзамена ту или иную девочку. Меня учителя баловали, разговаривали со мной, уступали, но я сама ходила, как над бездной. Учителя называли меня адвокатом всего класса, а классная дама, давая мне свою карточку на память по окончании гимназии, написала: «Адвокату и печальнице всего класса». Эта надпись рассердила моих родных окончательно. Но все-таки надо было кончать: за три дня приходилось сдавать огромное количество книг для моего возраста и у меня, при колоссальном напряжении сил и нерв, сходило все хорошо, но то, чего я меньше всего боялась, у меня сорвалось, а именно сочинение по русскому языку. Мною было безобразно написано выпускное сочинение на тему «Басни Крылова и значение труда в жизни человека по этим басням». Ну, я и написала... Все басни я давно забыла и их юмор меня в детстве никогда не трогал, а только накануне я читала почти до рассвета «Война и Мир», — получилось не сочинение, а просто чепуха. За него я все-таки получила три с минусом, в аттестат, чтобы не испортить, учитель вывел четверку и даже, успокаивая меня, говорил, что можно и хуже написать. И вот с таким конфузом по русскому языку, я кончила гимназию и уехала на другой день на Кавказ, чтобы не воевать с мамой, что было бы неизбежно, как думал мой отец.
Окончив гимназию, я прочла всю русскую и переводную беллетристику, знала русских критиков, читала историю по университетским учебникам и боготворила учителя истории В. И. Щербина, старого педагога, который выступал значительно из рамок гимназии; французскую революцию он читал с таким воодушевлением и пафосом, что мы, девочки, не слыхали ни звонков, ни конца урока. Он показывал нам снимок с разорванной первой русской «конституции» при Анне Иоанновне с такой глубокой грустью, что мы провожали его до самой учительской, чего никогда не решились бы сделать. То, что начала дома со мной няня панна Анна, то, что продолжали делать разговоры мамы со студентами, закончил учитель истории. Узнал ли он это, когда после участвовал в освободительном движении, как с.-р. или народный социалист или, когда сидел в тюрьме, — не знаю, я больше его не встречала.
Гимназические мои подруги были совсем «девочками с бантами» и в корсетах и только 3—4 интересовались книгами и общественными делами. Моя задушевная подруга, Нина, с удивительным терпением читала лекции Чупрова, готовилась в социал-демократы. Мы знали в Киеве одного гимназиста В., 4-го класса, великовозрастного, который занимался в подполье и был арестован с прокламациями и уже после этого примкнул к с.-д. Были еще знакомы с братом и сестрой с.-д., наши однолетки Михайловы. Они оба были арестованы в 1904 году, обвинялись в принадлежности к с.-д. партии: сестра была выслана заграницу, а с братом я встретилась уже в 1906 году в Лукьяновской тюрьме, от марксизма он перешел к декадентству.
Благодаря этим встречам и знакомствам, я в 1902—1903 г. г. попадала в кружки для самообразования, были они марксистские, возглавлялись эти кружки гимназистами, которые совершенно не импонировали нам — взрослым девочкам. Я также читала литографированные лекции Чупрова, но ничего не поняла, а без политической экономии нельзя было приступить к какой либо работе в с.-д. кружках. И дальше, делая попытки уже курсисткой ознакомиться с марксизмом, я не могла понять Гегелианской триады. Я честно вызубрила эти слова, но дальше не пошла тогда.
Таким образом, имея возможность попасть в с.-д., я не могла «приготовиться» к их миропониманию, пока случай не привел попасть к с.-р., но это было уже в Питере.

Е. Постникова.

← Назад Вперед →

Страницы: ← Назад 1 2 * 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям