«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

Когда все ушли спать, я оставалась спать в столовой, при отблеске луны увидала, как тетка, поцеловав платок, положила на него щеку.
Я тихо сказала: «Знаешь, он будет рад, что тебе достался платок, а не Ивгене».
Она, приблизившись ко мне и обхватив мою голову руками, прижала к себе так сильно, что я слышала, как бьется ее сердце. Наскоро она спросила: «Откуда ты знаешь?» — «Я была в ограде церкви».
«А про Евгению откуда». — «Я догадалась».
Тетка, осыпая меня тысячью поцелуев, сбиваясь, что-то говорила. Я ничего не понимала из этих бессвязных слов, но расслышала ясно одно: «Твоя мать святая».
В это время кто-то всей тяжестью навалился на двери и я, чтобы тетка прекратила свои лепетанья, положила ей руку на рот и показала на дверь. Наташа, убегая и уже смеясь, сказала: «Ах ты, маленькая женщина».
На другой день в половина седьмого утра дядька вошел в столовую с флаконом одеколона в руках и тихо постучался в комнату тетки. Он был расфранчен, весь в букляшках, блистал свежестью и чистотой в своей чесучовой рясе.
Та, не раскрывая двери, спросила, в чем дело. «Дай мне, пожалуйста, немного пудры и ваты в бумажку, т. к. в моей комнате спят». Она просунула пудру в щелку двери и, смеясь, сказала: «Разве во время литургии пудрятся? — «Знаешь ли, у меня нос блестит», ответил батюшка.
Напудрив нос и намазав одеколоном губы, чтобы горели и были красными, благоухая Chipг'ом, священник пошел раннюю обедню служить.
После его ухода тетка моментально выскочила и мы, старшенькие девочки, стали вместе с ней одевать детей. Увидев ключи на буфете, она еще резвее стала и объявила, что по этому поводу будем играть в игру: «никого не слушаться».
После чая и легкого завтрака, захватив тарелку и массу ложек, мы отправились в кладовую, каждому из детей был дан стакан. Там мы делали смесь из всех банок варенья, Сенька принес еще тарелку для трех злючек сестер своих. Мы ели варенья, сколько хотели. Когда тетка перевернула вверх дном всю кладовую, где все сама пробовала, кроме сухих грибов и мыла, она распорядилась старой кухарке сделать четыре сорта мороженого. Потом мы подошли к комнате мамы, постучались и вбежали всей оравой туда: «У нас анархия, весь дом играет в игру — никого не слушаться — и ключи в нашем распоряжении», — говорила тетка. Оставив маме полную тарелку смешанного варенья и поцелуи, бегом все отправились на пасеку, захватив ключ от медового погреба.
Сенька тащил в салфетке бутылку коньяку, сласти и жареную утку.
Дома три тетки, получив саrtе blanchе и ключи, орудовали во всю. Ивгена лежала и стонала в крестильной комнате, укрывшись с головой большим шерстяным платком.
На пасеке нас встретил столетний пасечник и, целуя тетку в руки и плечи, говорил: «Матушка, Наташенька, деточка, вот и собралась, наконец, к старику». Она мигом открыла погреб с медом: меда было море — триста ульев. Старик еще служил чуть ли не у прадеда нашего по линии бабки.
Тут мы видали поразивший нас вылет пчелиного гнезда. Тетка ловко сбросила его в опрокинутый улей, стряхнув его одним жестом с ветки дерева, где рой повис. Как фея-пчела орудовала она среди пчел и ее ни пчела, ни страшные трутни не трогали.
Мы не спешили, нам море было по колено. Но все-таки так возились с медом и роем, что старик кончил утку и коньяк и пьяненький и слабенький все не мог никак салфетки освободить от пирожков, покуда фея-пчела не обвязала ему салфетку на шее и сказала: «Это тебе будет кашнэ по французски, а по русски — прячь нос».
Когда мы прибежали, то нас едва успели переодеть. Три тетки, поотведав смеси, были очень хорошо настроены и гримасничали, сидя за столом, время от времени целуя фею.

Мама моя сидела среди «Сикорских, Крыжановских и Жегулевских» и вела разговоры, а, тетка-красавица умудрялась так светски легко себя держать, что весь стол был от нее в восторге и пили за ее здоровье и за здоровье дорогого именинника, ее мужа. Один раз, когда она подошла чокнуться к маме, то мать тихо ей сказала «Довольно, Nataliе, не пейте». И она, как ребенок, ответила: «Хорошо».
За это время произошли следующие события: нас успели детей переодеть в волшебно-газовые платья и мы с сестрами блистали, будто именинницы. Даже дядя — Соusin, тот тюфяк, подошел ко мне и сказал: «Лизетт, ты фарфор». С Петькой началась еще дружба в фаэтоне, я сидела с ним на козлах и согласилась, наконец, взять в руки вожжи; это его покорило, так как он добивался этого давно.
Еще в лесу, в порыве какого то экстаза, сказала ему: «Сеня, ты замечательный». И он пребывал с той минуты в кротости и повиновении.
«Скажи, — спрашивала я его, — ты обещал сказать, где здесь с...... — женщины неприличного поведения?»
Он не сразу отвечал.
«Скажи, Сеня, дорогой, я буду вечно на козлах с тобой ездить; я завтра же сяду на кобылу; неужели ты про тетку думаешь, такую прекрасную, как фея, скажи, я буду тебя всегда учить по-французски».
Сеня оглянулся на фаэтон и сказал: «Вовсе нет, тетку я сам обожаю, а с....... — это Ивгена».
«Почему?» — «Она хозяйка в доме, разве ты не заметила».
«Ах, да, maitressе, мама вчера сказала». — «Да, метресса, это и есть наверное сволочь по-французски, а ты ведь девчонка и ничего не знаешь», — поспешил заключить Сеня.
Но я ему не сказала, что я вчера догадалась про роман дяди с Евгенией.
В десять часов вечера приехал помещик и, не здороваясь ни с кем, тихо сел на мой стул, около моей матери, только ей одной поцеловал руку. Тетка даже не обернулась в его сторону, но как-то сразу милее стала. Сеня освободил мне свое место и через несколько минут прошептал на ухо: «Колька спаивает кучера помещика, готовит скандал».
«Сеня, милый, не спи и не уходи».
Что было после, трудно описать. Было буйное русское пьянство во всем доме и главным образом в комнате попов: они сняли рясы и танцовали. Дядька совершенно не пил, но всех спаивал — это мне Сенька доложил. Все было опрокинуто и перевернуто. Ивгена справлялась в передней с отъезжающими батюшками, наволакивая на них рясы. Тетка смотрела на всех невидящими глазами и все просила меня посмотреть, спят ли дети. Человек пятнадцать ушли на балкон пить кофе, а столовую прибирали, чтобы меня уложить. Кто из гостей не мог уехать, тех кучера отводили в клуню и Сенька тихо говорил на ухо кучеру: «Смотрите не зароните спичку, прямо, а потом налево».
Наконец, все ушли, а наши разбились по комнатам.
Тетка одной рукой постлала мне на диване кровать, а другой помогала раздеваться: я стоя почти спала.
Было совсем светло на дворе; на балконе остался помещик, дядя и тетка. Ее стало знобить и она, одев белый платок, прикрыла свои обнаженные плечи. Все трое пришли и сели в углу столовой, спустив гупе абажур на мою сторону лампы. Тетка сидела в желтом свете лампы, закутанная в белое, как художественное изваяние.
Дядька внес бенедиктин и, налив три рюмки, подал помещику и, представляя из себя пьяного, сказал: «Выпьем», — помещик протянул руку, — «На брудершафт, — окончил фразу дядя и рука с рукой соприкоснулась. Дядька увидал у того другого такой же укус на большом пальце и остановился... Помещик оттолкнул руку и сказал: «Нет, я на брудершафт не пью ни с кем», и выпил без всего свою рюмку. Выпил и дядька. Тетка опять смотрела невидящими глазами и сказала: «Ну, я устала, оставьте меня».
Помещик вышел на террасу и крикнул кучеру: его лошадь стояла всегда отдельно в саду; кучер не отвечал и лежал пьяный на ступеньках балкона.
Все молча смотрели друг на друга. Вдруг, неуклюже ступая, поднялся Сенька с темного угла террасы и сказал: «Я вас отвезу».
Не помню, сколько прошло минут, но дядька вбежал с пакетами шелка и швырял их на стол, стараясь попасть тетке в лицо.
Она быстро подошла к нему и тихо, но внятно сказала: «Тише, дети спят, и знайте, что мы не только квиты, но я люблю и любима, а в этом доме Вам принадлежит экономка, которую Вы даже не хотели удалить на неделю, чтобы «Киевские» не заметили, и... ключи».
Дядька опешил, он пятился назад и говорил одно и тоже: «Ключей мне не надо, ключей мне не надо», и вышел задом на двор.

По семейному совету Ивгена была выслана к нам в Киев и в течение двух лет пекла хлебы в гимназии.
Тихая, безбровая, толстая и белая, она очень подходила к хлебной с мешками муки и к белым хлебам, которые искусно пекла. Она обрюзгла, растолстела и сравнялась с бадьей для хлеба. Я даже забыла, что это была та.
Поездка в деревню, разговоры с бабушкой открыли новый мир, полный новых явлений и откровений. Сразу я выросла и из своих платьев и из своих детских суждений.
Мальчишек я ненавидела лютой ненавистью за дядю Колю и выкидывала такие штуки, что отец начинал называть мать на Вы и по имени и отчеству, говоря: «Ну читали бы вы, А. И., Пушкина или Гоголя (юбилейные издания), куда бы лучше, чем эти декадансы, и смотрели бы лучше детей».
Я была очень резвая девочка и моим любимым занятием, подхлестнутым ненавистью к мальчишкам, была игра в войну с гимназистами интерната. Чуть ли не до четвертого класса я с другими девочками шла войной на общеквартирников с каштанами и глиняными пулями; очень часто драки доходили до крови: с разбитыми коленами, шишками на лбу, растрепанной косой я стояла на поле битвы, пока враг не бежал. С такими трофеями победы и страшно довольная, я возвращалась домой чай пить в пять часов; начинался скандал, после чего француженка дулась, а папе я давала сотый раз честное слово не драться, целуя его в живот, цепочку, часы и пуговки жилетки, но всегда, как нарочно, перед новой битвой забывала клятву — не драться.
Когда я подросла, то никогда не знакомилась с гимназистами нашей гимназии или студентами в страхе, а что, если я с ними дралась? А затем, в самоуспокоение я говорила: ну, это мальчишки, не стоит вовсе знакомиться».
Началась полоса хождения в дом женихов, как их иронически назвали деревенские тетки, но и тогда я внушала сестрам, что это все мальчишки, не стоит за них выходить замуж, а потому лучше через окно убежать в сад играть в «гилки» и пусть мама их сама принимает и выходит за них замуж. Бедная мать отдувалась от нас всех и, сердясь, говорила нам: «Я не хочу сидеть с вашими «женихами» по целым вечерам». На это мы ей отвечали: «Твои женихи, а не наши». Тогда они оба с отцом смеялись и переставали нас замуж отдавать за всех этих даже на словах. Я же развивала перед сестрами свои теории о браке и встречала с их стороны большое сочувствие в том, что, если выходить замуж, то лучше всего за папу или за Демона. За папу, потому что он свой и взрослый, а если он не хочет, то можно за Демона, — очень красивый, никого не боится и летать может.
Значительно после, когда мы действительно подросли, мать высказывалась против брака и настаивала, чтобы мы все были с высшим образованием и имели какую нибудь специальность.
Тетки аристократки негодовали, деревенские охали и хотели нам послать синие чулки, но мы были уже достаточно «эмансипированы», чтобы иронически относиться к этим старым девам.
Чем старше мы становились, тем больше появлялось народа в нашем доме. Отец очень любил молодежь, окончившую нашу гимназию, считал ее всегда голодной и под всякими предлогами звал обедать «за урок». Мы хорошо сами учились, но почему то весь дом полон был репетиторами, которые все время разговаривали с мамой о прочитанном и обедали, пили чай, ужинали и еще закусывали с отцом, который думал, что они уже проголодались. Репетитора на нас, девочек, не обращали никакого внимания, благодаря этому в интервалах между едой и уроками мы изучили по их разговорам с мамой русскую литературу, знали очень много об освободительном движении, оперировали в разговорах научными и иностранными терминами, но предоставленные больше самим себе в разрешении тех или иных вопросов, развивались своим путем.
После поездки в деревню я упорно не хотела ходить в церковь, избегала встречаться на дворе с гимназическим батюшкой. С меня, как с деревьев осенью в один раз слетают листья от мороза, слетел весь романтизм религии и церковного почитания. У меня какое-то родилось превосходство над попами и я иначе как дряни их не называла. Но в сердце, в душе, оставалось другое огромное чувство, чувство страха перед Богом, которое мы всасываем с молоком матери: Бог накажет, Бог покарает, Бог рассердится. Набедокуришь, и нянька подведет к иконе и скажет: «Бог тебе покажет». Не помолишься Богу — Он тебе припомнит. Какое то пугало, какой то Великий Инквизитор, который обязательно после смерти посадит тебя в ад на сковороду — был Бог. Он вспоминался во время самого страшного: пожара, грозы или урока, который не приготовлен, и быстро забывался. Боялась я его больше мамы и не любила за это никогда. Боялась, но и ходила исповедываться, боялась Его и крестилась на икону вечером, ложась спать, а, если забывала, то вскакивала и в страхе, смотря в угол, крестилась, но на Бога я еще не роптала, меня Он не карал.
Церковные вопросы все усложнялись и усложнялись. Несколько листочков из книжки географии, относившихся к небесным светилам, посеяли недоверие к семидневному божественному устройству земли с рыбами, птицами и лесными угодьями, и этим скомпрометировали «Ветхий Завет». Физика Краевича своим материализмом физических тел уничтожила бесплотие ангелов и взлеты пророков и Христа бескрылых и высь небесную. Маленький, паршивенький учебник зоологии и естествознания разрушили легенду бесполого зачатия, которое никогда не называлось там греховным или благословенным, а только разумным проявлением природы путем обновления во всех ее разнообразных видах.
Электричество; прививки оспы, дифтеритные прививки и борьба врачей со всякими инфекционными болезнями, наконец, громоотвод, постепенно изгоняли из меня все страхи, которыми пугал меня Бог; оставалось одно только какое то непонятное явление или начало всех начал — ну, назовем Его Бог — Всесильный Бог, Могучий, Вечный и Единый Творец, которому совершенно не было никакого дела до грехов наших предков. В этих грехах надо было каяться каждый раз на исповеди батюшке, который «знаете, знаете, — тетки говорили, — коляску для восемнадцатого (!) ребенка через окно тащил.
«Ну, я ни за что не пойду исповедоваться».
«Как, как ты смеешь, — говорил уже отец. Мать не вмешивалась в религиозные, церковные вопросы. «Я не хочу к этому батюшке, с которым акушерка заключила на пятьдесят лет контракт, как вы сами говорили». — «Иди к другому». — «Не хочу, так как я не могу, как попугай, ежегодно повторять одно и то же: «Всем грешна». — «Но ты грешна». — «Нет, я ничего против заповедей не делаю, а если вас раздражаю, то потому, что у вас нервы, а насчет нервов ничего не сказано в заповедях: вы меня еще больше раздражаете, а я должна еще на себе нести ваши грехи».
Получался скандал, отец наступал на меня, угрожал, топал ногами. После одного случая меня перестали направлять к исповеди. Этому помог священник Владимирского Собора. Когда мы в пятницу отправлялись исповедоваться в сопровождении француженки, которой хотелось посмотреть mosieur lе рор, то уже среди гимназисток шел разговор, что батюшка спрашивает, думаем ли мы о мужчинах. Я не верила, но когда вышла моя очень религиозная подруга после исповеди и вся красная сказала, что поп ее спросил, думает ли она о мужчинах, то сомнения не было. Француженка очень заинтересовалась почему подруга моя чуть не плачет, тогда я ей сообщила: «il dе-mande si nous pensans aux jeunes gens оn nоn? — »Vrаi« — »Oui« — »Dites lui que vous pencez, qu’estce qu’il vous repond?« — »Маis jе nе реnсе jamais аuх jeunes gans« — »Sе n’est rien, dites lui, et nous verrons ce qu’il répond«.
Когда я опустилась на колени, батюшка спросил: «Думаете ли вы о мужчинах». — «Да». — «Такая молоденькая — это грешно». «Я думаю о папе, о братьях, о дяде священнике»...
Батюшка отпрянул назад и быстро прочел молитву. — Я горела вся от негодования, рассказывая папе. «Сукин сын...» — вот резюме отца.

Нам жилось в деревне так хорошо, что не расскажешь. Мы жили в мире птиц, животных и цветов. Столько нам нового, завлекательного и волшебного встречали на каждом шагу. Идешь в сиреневом саду и в клумбе гнездо вдруг найдешь, семнадцать беленьких яичек и сбоку серенькая брамапутра курочка нахохлившись стоит. Сбоку у самой коморы, под лопухом вонючим, зеленые яйца, как выкрашенные, уточки белой в гнездышке лежат. Бабушка очень на утку сердилась, что глупость такую устроила, у самой коморы гнездо завела, но скоро утятки отуда пришли и мы их назвали «желточки».
Очень интересно утром зерно разсыпать: летят на нас куры с балкона, с забора и с улицы вдруг посторонние. Гуси, выжидая очереди своей, ждут, только гусак дерзкий за ноги дерет. «Кишь... нахал», — бабушка ему, а на шею прямо голубь уже сел. Жадные индюшки, будто женщины, кричат, с маленькой головкой, страшно некрасивые, и они чего-то для себя хотят. Всякие цесарки, петухи и утки с массою цыпляток осаждали нас.
«Кишь... проклятые, ноги откусите», — Гаша ставит воду и скорей бежит.
Увлекали, завлекали маленькие свиньи нас, будто марципановые, будто из фарфора, розовые, белые на грязи стоят.
Целый день хлопочем около телят и тихонько выпустим матку пососать. Бабушка смеется: «Эх, вы дурачки». — Мы или телята? стыдно и спросить.
В саду вишневом влажно и прохладно. Все красно там вокруг, а бывало вишня, черная как смоль, прямо удивляла цветом и собой.
В саду ютилось столько птиц, что не было им числа и названий. С самого рассвета начиналась песнь. Песня начиналась с низкого andante, после учащался этот тихий ритм, шли потом аккорды, трели и стакатто и до самой выси и до la bémol. Дальше хором птицы все начнут опять и пойдет веселье, перелеты, взлеты, писк и визг такой, кто то крякает басом, будто бы не птица, все ему ответят, будто рассмеялись, будто испугались и опять свое. Вот не спится утром; что же все так рано каждый день вставать, борешься с дремотой, но и песнь, и трель, все звучит все громче, раздается гимн.
Странные лишь птицы были соловьи, вечно одиночкой вечером поют или вместе только с соловьем другим. Помолчат сначала и начнут зараз, затрещат по саду, трелью сыпят все и еще щелкают выше все, все выше, будто и не пенье, будто и не птица, просто звук один, полетит далеко и звучит высоко. Что же это? С неба что ль свалилось? иль в ушах родилось, или скрипка где-то порвала струну?

Как уютно и интимно у ворот сидеть. Движутся коровы, медленно идут, черные овечки тут же тут, стадом или кучей все они пугливо то бегут, то нет; снова все в канаве и опять идут. Глупые такие, — верно, что и правда «глупая овца».
Медленно и важно движутся коровы и на всех глядят, темными глазами, черными зрачками.
Так сидишь и смотришь целый час иль два, как идут овечки, как бежит бычок, белый или черный, будет дождь, иль нет? Пыль пройдет ужасная и везде навоз, пахнет потом теплым, будто сам потом заразился потом и пастух идет...
Я любила выйти на канаву в поле, сесть у кладбища — тихо и спокойно.
Там налево девушки идут, там направо парубки. Повстречались, посмеялись и запели вдруг. Песня приближается ближе, ближе, тут; вот идут смеются и смелей поют: «Закувала то сиза зозуля, рано, рано на заре»...
Пыль подняли, будто стадо, и поют как рать: голосистые, бархатистые, серебристые — все, на все голоса:
«По за гаем, гаем, гаем зелененьким»...
И ступают, поглядают и на ус себе мотают.
Эх, вы жулики — хохлы!
Как я любила Малороссию, как я сливалась с нею, как мне там было хорошо!
Кровь, кто она моя такая? Мало ли русской в ней крови и потому малоросска я; много ли русской в ней крови и потому великоросска я, — я тоже не знаю.
Может я пани, может я шляхта, может я полька — коварная, хитрая, чванная. Но родина Киев моя, Украина — отчизна, но русская все я такая — Россия мне мать.
Едешь полями желтеющими и воздух над ними сам движется, спустишься вниз, там зелень, сочно, снова трава подрастает; ляжешь на землю и воду с ручья губами достаешь, смотришься в воду, будто в зеркале видишь себя. Вода холодная, студеная в ямке лежит и будто трещинка — дырочка в ней песок воротит, это родник — ручеек, пузырьки надувает и струей вытекает.
Это ли не чудо?
Чудо ведь природа, сказка или правда, но как все прекрасно было и осталось в памяти моей.
Цветы — васильки, целые снопы за спиной навязаны когда с поля жницы спать домой пришли.
На завтра были в поле, сколько там цветов, сколько шуму песен, пчел и мотыльков.
Сено пахнет страшно, надо шевелить; ветер помогает, а людям смешно. Зайцы идиоты под косу бегут. Прочь бегите, серые — это не зима, где вы в снеге белом, будто сами снег. Но малютка зайчик к нам попал, беда! На капустную диету и в сарай снесли, а через неделю он скакал по саду, убежал к речонке, а там лес сосновый поглотил его.

За этот поступок, К. П. Янковский, будучи еще гимназистом, был приговорен к каторге, но как несовершеннолетний, получил пожизненное поселение с лишением всех прав. Прошел всю Сибирь взад и вперед пешком. В «Былом» Бурцевском я встречала эту фамилию. Когда он вернулся совсем старым и опустившимся, старым от страдания, он уже нигде не участвовал.
Был он мне совсем чужой по крови, но его посещение нашего дома была первая моя встреча с революционером, шедшим по Сибири пешком и так много исстрадавшим, что, войдя в тюрьму 15—16 лет от роду, он быстро стал стариком. Я не знала еще тогда, что такое каторга, кандалы и розги.
С этого визита у меня началось...
И вот когда мне было тринадцать лет и студенческие беспорядки охватили все университетские города, то и Киев разбился на два лагеря: за студентов-бунтовщиков и против студентов. Это «за» толкало меня на запретное и отделяло меня все больше и больше от семьи.
Однажды, выйдя из гимназии в 12 ч. дня, во время студенческих беспорядков, не помню по какому поводу, я вернулась поздно вечером с улицы, с мокрыми ногами и в растерзанном виде, не зная даже, который час. Идти же домой я не могла, когда на улице было такое смущение: били, избивали, разгоняли народ и никто из них не боялся и не прятался по домам. Так толкалась я в толпе с улицы на улицу, с панели на мостовую, примыкала к разрозненным кучкам людей, вмешивалась в разговоры и сама возмущалась: «Кто, что?» — говорили в толпе. «Подлецы, негодяи, бьют народ! — говорили другие. «Чтобы они пропали... чортовы казаки»...
Били ли меня казаки во время разгона толпы? Конечно, нет. Я была просто напросто девочка в беленьком башлыке и сереньком пальто и шапочке, но на улице в толпе все жадно со мною делились, несмотря на мой маленький рост.
«Где была?». — «На улице». — «Смотри, ноги мокрые». —
«И пусть, не ваше дело».
Мать расстроенная, измучившаяся ожиданием, загонявшая всю прислугу в поисках меня, не могла совершенно овладеть собой, и начинала кричать все быстрее и исступленнее.
«Как, не наше дело? Ты с ума сошла, ты о нас забыла, где ты все время была? Бога в тебе нет!»
«Ненавижу вашего Бога, если Бог такой, что велит студентов бить».
Начинался неистовый крик, упреки, угрозы, летели стулья, но, конечно, не в голову мне, а для страха, или в ажиотаже, мать стучала по столу и швыряла стульями и всем, что попадало ей под руки.
Сцены эти вызывались не только моим отсутствием из дому, а по всякому поводу в связи с моим свободомыслием и экспансивностью.
Часто скандал загорался из-за пустяка и кончался очень тяжело. Я была самолюбива до нельзя и достаточно было ударить по моему самолюбию, чтобы я не останавливалась ни перед каким оскорблением. Я была в те моменты прямо невменяема и мать, вместо того, чтобы одним поцелуем или лаской укротить меня, сама срывалась и неслась. Неоконченные фразы, которые у нее с молниеносной быстротой летели по моему адресу, били меня, как плети: «Ты не смеешь, ты обязана, ты должна нас слушать, ты изверг, а не ребенок»...
«Молчи, молчи, я уйду из дому, я разобью себе голову, но замолчи, я не могу тебя слушать», — вся бледная, дрожа, кричала я ей.
«Ты ешь наш хлеб»...
«Ешьте сами ваш хлеб», — как звереныш отвечала я ей.
«А, ты не хочешь нашего хлеба, ты змееныш, а не дитя».
И все швырялось со стола, пока скатерть не летела в сторону.
Я ей кричала: «Ну, теперь бей меня, бей за то, что отдала кофточку, за то, что подарила рубль, за то, что девочке голодной отдала свой завтрак, ну, бей за это»...
Я уходила из столовой к себе в комнату, где жила с младшей сестрой, желая скрыться от матери. Все дети забивались в папин кабинет и не участвовали, хотя были на материнской стороне.
Мать снова входила ко мне... Сцены были дикие, ожесточенные, отвратительные и настолько тяжело драматические, что я без содроганья их никогда не вспоминаю.
Кто-то посылал за отцом в гимназию и тот прибегал в виц-мундире. Мать вела его ко мне в комнату на расправу, но дальше порога он не шел.
Мать путала, бессознательно перевирала мои ответы, а я, доведенная до исступления, как волчонок, смотрела исподлобья и говорила: «все врет». — «Как я вру». — «Да, всегда и постоянно, твое амплуа говорить светскую неправду».
Отец, не двигаясь с места, качал головой. А мать продолжала еще тоном выше: «Я лгу, я твоя мать, которая тебя родила и которая тебя так любит?»... и начинала меня сравнивать с одним господином, нашим соседом, который купил пять ведер молока и принес своей матери, чтобы она оставила его в покое, т. к. она укоряла его 40 лет тем молоком, что вскормила.
Сравнение оскорбляло меня и я вся вытягивалась в струну: «Я молока тебе не верну, но и ты не будь моей матерью, которая»... Я оскорбляла свою мать, как только хватало моей изобретательности, а ее реплики и примеры обогащали мои возражения и тем же тоном, что она, кричала и я, мы орали обе дуэт оскорбительных слов.
Тогда отец выступал на сцену и делал нарочно злые, круглые глаза и в тон нам кричал: «Замолчи, чортова дытына, як по закону, то таких детей»...
Я от сильного раздраженья никак не могла перейти на тихий ритм и нервно смеялась в это время: «Какой такой закон есть, чтобы три часа бить меня по голове, как собаку и упрекать хлебом?»…
Отец, сбитый с толку, начинал другую фразу: «В каждом государстве»...
«Нет такого государства, где бы на улице расстреливали людей»-
Опять, сбитый с толку, продолжал: «Студенты не хотят учиться, эти жиды»...
Но почему-то я стихала, когда он начинал говорить и уже совсем другим тоном говорила с ним: «Папа, ты ничего не понимаешь. ты ничего не читаешь, ты ничем не интересуешься, кроме как карьерой Витте, ты знал его на станции Васильково и тебе его успехи не дают покоя, но ты ведь профан в политике»...
Тут отец не выдерживал и делал несколько шагов ко мне: «То я профан, то я, значит, дурак, ну спасибо за ласку вашу, Елизавета Викторовна», — и обиженно поворачивался ко мне спиной.
«Папа, милый, ты правда дурак в политике, но я тебя страшно люблю, ты милый, добрый, золотой... ты не издеваешься надо мной».
Он совершенно терялся и делал вид, что сердится и, насупившись, говорил: «О, чертова дытына, у кого ж ты уродилась?», — и подходя, начинал вытирать мне капающие слезы, которые я глотала, чтобы мать не видала, кусая до крови губы.
Но здесь я не выдерживала и все это кончалось такой истерикой, что отец закрывал все двери и оттуда ему просовывали валерьян и воду, и он громко шипя и шепча, говорил: «Идите вы все к чертовой матери».
Потом он заплетал мне растрепанную косу, почему-то сбоку, у самого уха, и заставлял есть холодную котлету, которую я глотала, чтобы его не сердить, запивая слезами.
Он никогда матери ничего в присутствии меня не говорил, поддерживая ее престиж, но из долетавших фраз из их спальни я слыхала: «Це ваши книжки и идеи винны, Ан. Ив.?»