«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

Ну, а хождение по Киевским церквам, разве это не интересно.
В Софийском соборе холодно и темно, даже во время знойного утра; где-то за иконостасом образ мозаичной работы стоит, и такая мелкая работа, и так темно, что ни мозаики, ни иконы не видно. Интересно потом смотреть лестницу, где нарисован чорт с хвостом, про которого в городе ходил гоголевский анекдот, что будто бы баба, поднося ребенка к чорту, говорила: «Цем (поцелуй) боженьку в хвостик». Но нас интересовал больше всего не собор, а ограда, в ней была лавочка с сушками. Сушки Киевские! Да разве кто знает в Европе, что это за сушки. Там и розовые, они пахли, как пахнет плащаница, розовым маслом и даже цвета розового были, и лимонные, и ванилевые и с маком, и без него, и тоненькие, поджаристые, и маленькие, и толстень-кие, и всякие на выбор, больше десяти сортов.
Потом идем в церковь Варвары Великой — Мученицы, там серебряные колечки, позолоченные, с «Варварой» продаются, а рядом на земле бусы, и иконы, и крестики, и кораллы, и ленты шелковые ярких цветов. И стоят там молодицы и девчата, монисто покупают. Тринадцать ниточек коралл, и на последней ниточке янтарный желтый крестик. Как хотелось тогда молодицей быть, или как девчата нарядиться. Одеть этих тринадцать ниточек коралл почти до самого пояса, а у самой шеи янтарную, из крупных желтых янтарей, нитку навязать, навесить лент семь цветов по два конца на спину, спустить косу черную за пояс, стянуть черную корсетку вокруг талии, одеть вышитую белую рубашку, пышную короткую юбку да красные сапожки, поднять рукава за локти повыше и пригорюниться: одну руку к подбородку, а другую к локтю... Наш украинский народ — краса: черною бровью поводит и в ус ухмыляется.
Едешь потом в Лавру, главным образом квас пить и солянку попробовать из тарелки старших. Пока едешь, а потом идешь, то и это забудешь. По пути как сыроежки, беленькие с красными шапочками, встречаются богомолки в белых свитках и красненьких клетчатых хусточках-платочках, так, будто грибки, целыми семействами сидят. Подойдешь к ним, — у каждой в руках мешочек, грубый полотняный, с хлебом и щепотка соли в тряпочке завязана, и каждая из них с палкой. Чистенькие, ноги сухонькие, маленькие; все одного роста, одного цвета и лица одинаковые, остроносенькие. Подымутся сразу и легко, легко ступают, одна за другой, гуськом, и уже их видно далеко, впереди, у Лавры.
У Лавры столпотворение Вавилонское. Кого там нет, — и старики, и дети, и младенцы, и юродивые. Люди всех цветов возрастов, а около них, как пчелы около улья, вьются нищие-уроды; все вместе выступают, или же станут все они в стороночку и трясутся от болезней ужасных своих; там и слепые, и глухие, и без ног, — эти в тележке, — и лилипуты, и головастики, и кликуши, и шестипалые на руках и ногах, и в пляске святого Витта трясущиеся. Музей не музей, паноптикум.
Нас от них уводят и прячут, а в глазах так и стоят эти танцующие и беснующиеся, даже пот на лбу выступит — отчего они все такие? — От страха и удивления — жалости к ним нет никакой.
Потом входишь в церковь и от кадила, свечек, пота и дыханья человеческого стоит мгла, и иконы кажутся далекими, далекими. Вот это настоящая церковь. Храм Бога с востока. Кто лежит ничком, кто на коленях, кто бьет поклоны, кто смотрит ввысь, нажимая лоб тремя пальцами до красноты, до боли. На хорах поют, духота, теснота, исступление, экстаз; шумно стуча ногами, звеня кадилом, проходят толстые священно-служители с тарелками. Гремит серебро и медяки, только у первого бумажки и золотые. Сердито, быстро проходят и все им почтительно путь расчищают.
Вдруг в церкви тихо станет, и из алтаря, издалека голос священника: «Твоя от Твоих....» все опускаются на колени и склоняют голову наземь, и кажется, будто чудо случилось...
В сердце какое-то умиление, идешь вниз мощи смотреть.
Или оттого, что все там невиданное, или потому что идешь под землей, и кажется, под самым Днепром и даже капли воды капают в пещерах, будто со дна реки, тогда смолкаешь преисполненный какой-то тайной. Ни одна праздная мысль тобой не владеет, ты весь в тайне, и тайной древней, неразгаданной остаются для тебя двенадцать братьев, лежащих там, строивших колокольню Лавры, которая все входила в землю, пока купола не возвели, и тогда в ночь, единую короткую ночь, колокольня вышла из-под земли и возвысилась над всеми колокольнями православными; и тайной полны два детских гробика с мощами, которые выдерживали на руках в обедню нерожавшие детей женщины, чтобы Бог помог им в их бездетстве; и тайна, тайна ведь не фальшь, не бутафория, о ней не думаешь, Аника воин, стоящий по пояс в земле и с каждым годом входящий в землю, пока не настанет день конца мира, и даже череп, страшный череп мироточивый, был великой тайной, потому что то было детство — ненарушимое, святое.
Совсем больной выходишь из пещер и не помнишь даже как больно ударялись губы, целуя каменных святых, мощи которых в красной мебельной материи завернутые лежат. Помнишь только огонек вдали, в глуби пещер отшельника - затворника; огонек, который горит всегда красно-желтым светом и потухает лишь тогда, когда не станет жить отшельник...
Хорошо потом смирно сидеть и щипать пальчиками хлеб черный в столовой в ожидании целого графина хлебного кваса, и выпить потом его два-три глотка и заснуть тут же на стуле, детским спокойным сном, потому что детство — тоже тайна.
Когда очень набедокуришь и чортом выругаешься, как все в Киеве ругаются, то за это загонят в детскую и покажут на черный вентилятор и скажут: если будешь чортом ругаться, то скоро ведьма прилетит к тебе на помеле и унесет тебя на Лысую гору, и будешь с ведьмами хоровод водить по ночам...
Притихнешь сразу, приласкаешься и попросишь Гоголя почитать про Вия или Страшную Месть или Утопленницу. Тогда всю ночь думаешь про ведьму-красавицу; так и видишь, как она задорно смеется и дразнит, и манит и все ей не страшно. И так хочется самой ведьмой быть и ничего не бояться, сесть хотя бы на щетку верхом и по квартире взад и вперед разгуляться, только бы в трубу подскочить, а там ничего ведь не страшно. Господи, только бы ведьмой сделаться мне, можно ведь кошкой тогда обернуться ж черной, и белой, какою угодно; всех на деревне у дедушки коров подоить и не бояться коровы. А утром броситься в реку и обернуться русалкой, как у Шевченко в стихах: «Ух, ух, соломенный дух». Или же ночью полетать надо всем городом, посмотреть как евреи живут, на Лысой горе побывать, над чортом смеяться в лицо, задач не делать; диктант не писать и мамы нотаций не слушать.
И сколько чорта потом не звала, никак я на Лысую гору попасть не могла; евреев смотреть не летала, а нужно мне было все тогда знать, как, например, они там все живут по иному, что не боятся даже семи свечей зажигать в одно время, когда в русском доме и три свечи сразу боятся зажечь, кроме ёлки, потому что кто-нибудь умрет в этом доме сейчас же. Интересно б было посмотреть, как они мацу пекут тоненькую, сухенькую, в дырочках дорожкой, и не сожгут, и как они все сласти восточные делают, которые к Пасхе нам приносила папиросница Ханка. И медовые шишечки, и редьку в меду, и орехи тоже в меду, и семечки опять же в меду и какие-то треугольники — порожние с медом внутри. Интересно было, отчего у них каждый год новая посуда, а самое интересное было узнать, как, они делали польскую фаршированную щуку по-еврейски, которая в тысячу раз лучше котлет наших рыбьих. Вообще евреи интересовали нас тем, что вышел из них Христос, что они все золотых дел мастера, что евреи лучшие портные в городе и что, как наводнение, то обязательно евреев заливает вода, а они тогда попадают в Контрактовый дом и живут там счастливые, сколько хотят, в этом Контрактовом доме. А Контрактовый дом был такой заманчивый, как пряничный домик в сказке про бабу-ягу, костяную ногу.

Юность.*

* Отрывок из подготовляемой к печати книги «Записки Революционерки» Е. П.

Киев ширился, разрастался, выростали пригороды, расчищались овраги, делались улицы; на Житомирском шоссе строился Политехнический институт, раньше там была собачья слободка, выгон-пастбище, а все вместе развеселое место, заканчивающееся дачами «Sans-Souci» — без забот. На слободке паслись свиньи, гуси, лежали дети, валялись солдаты, девушки и кацапы-маляры, которые каждое лето штукатурили Киев, — все они там лежали, обнимались и по праздникам веселились. Нам строго запрещалось смотреть туда, где люди жили Sans-Souci.
Слободка была большая, зеленая и поднималась вверх. Когда мы проезжали мимо, то папа пускал рысью во всю мочь нашего лихача, чтобы мы не видали, что там делается, и мы летели мимо прочь; тогда гуси, свиньи, солдаты, девки на зеленом поле нам казались будто беленькие и черненькие точечки. Никогда не думалось, что на этом развеселом месте построят политехнический институт, а против него, почти vis-à-vis, разобьют летние лагеря до самой колонии малолетних преступников.
За всем этим выстроился Святошин с барскими особняками и прокатился бельгийского общества хорошенький трамвай, в тридцать пять минут ходу. Чудовищно скучный Святошин был тогда, чудовищно скучные особняки хорошего тона. Теперь в Святошине остался только лес, особняков и трамвая не стало. Нам нравилась бедная Дарница или Межигорье с озерами светлого тона, или старая Боярка — еврейская, полная ландышей, и Мотовиловка, вся в свежих дубках и березках, но нас никогда туда больше не возили и мы жили с тех пор в Святошине, придерживались хорошего тона. Мы богатели, отец строил дачи, продавал и снова новые строил.
В гимназии мы изучали: «бег, бегун, беглянка...» а после этого тридцать пять слов: «возле, ныне, подле, после...» Ходил учитель музыки, — учительницы музыки уже «ничего не стоили», — репетитора-студенты, француженка — mademoisеllе и Frau Кinitz. В доме были еще бонна и француженка и нас учили, учили, учили...
Одна только и радость была, когда приезжали тетки из деревни. Три разные тетки, три родные сестры: одна ходила только в розовом цвете, другая в голубом, а третья в кремовом. Когда они приезжали, сразу становилось в доме весело, но дома у нас их за глаза называли «провинциалками».
От «ясновельможного рода» их ничего не осталось, кроме внешних польских черт лица, так как бабка была тоже пани.
Тетки пудрились открыто, завивались, ели целый день конфеты, главным образом до обеда, хохотали над всеми, нас тормошили и посвящали во все свои секреты и женские тайны: как надо пить уксус, чтобы бледной быть и с тонкой талией, как надо папиросной бумагой ноги обвертывать, чтобы нос не был красный, и как брови на ночь свиным салом мазать, чтобы были они черные, пречерные.
Гадали тетки на картах, все три на трефового короля, огорчались, когда туз пиковый падал острием на сердце, плакали без видимой причины и нам было очень приятно их утешать. Они рассказывали свои сны, всегда знали значение снов наизусть, рассматривали руки по какой то «Хитроманской» книжке и могли по ним узнавать, когда жизнь кончится и кто сколько раз замуж захочет выйти.
Даже умели зубы заговаривать: клали на ватку креозот, смотрели на заходящее солнце, на запад, читали три раза Отче наш, выплевывали ватку и боль уходила тоже на запад... Они учились когда-то, но к 30-ти годам все перезабыли и уверяли, и с нами девочками это будет, когда нам будет столько же лет, как и им. Знали они все предрассудки житейские, обычаи своего класса и общества и были они такие милые, такие повседневные, совсем нам доступные, что мы их вечно целовали. Кроме того они были очень веселые, от природы комики, и их жизнь, несмотря на стародевичество, была tarantella. Мы ими увлекались и завидовали, как бы нам такими быть. Мама очень снисходительно, казалось, относилась к их времяпрепровождению, но когда они уезжали, то за столом резко осуждала их провинциализм и мещанство, — тогда не говорили слова «обывательщина». Это не мешало нам их любить и ставить их на первое место, а других двух теток аристократок на второе.
Эти другие тетки, по знатности своей, окончили Смольный институт, по бедности генеральских дочек, служили классными дамами, но еще получали эмеритуру, а по гордости не выходили замуж «за каких то» педагогов. Как на зло они были классными дамами в нашей гимназии и там их аристократическое око не отказывало нам в своем внимании почти всю гимназическую жизнь, и только в шестом-седьмом классе гимназии они оставили меня в покое, разочаровавшись в моей голубой крови. Обе они были законодательницами тона в нашем доме вместе с «mama Fа», как звали нашу крестную мать. Аристократка, дворянка или «пани з маленького двирка», как наш отец, сердясь, называл ее за глаза, она была очень начитанная и образованная дама. Несмотря на весь свой аристократизм, начинавшийся от кружевной наколки из Брюссельских кружев и кончавшийся узкими носками ее черных шавровых ботинок, которые она привезла тридцать пять лет тому назад из Карлсбада, она читала всю периодическую прессу и все газеты. Раньше, когда ей было восемнадцать лет, она, вступив сиротой во владение крестьянами и имением, отпустила крестьян и дворню не из за демократических идей, а из соображений того порядка, что дворяне, истинные носители культуры, не могут иначе поступить, как отпустить безвозмездно рабов на все четыре стороны. В доме у ее отца воспитывалась моя мать, как барское дитя, и mama Fа посвятила всю свою молодость воспитанию этой девочки. Внешностью она напоминала мою мать настолько, что мы думали, что они сестры. Нашей матери она дала прекрасное воспитание и всю жизнь следила за ней.

Но в скором времени это объяснение рождения человека наткнулось на новые осложнения и недоразумения, которые еще больше запутали вопрос. Однажды, поздно вечером, выходя от портнихи Анны Александровны и рассказывая ей о рождении четырех собачек у нашей болонки Дамки, а также делясь своими желаниями, как бы хорошо было подкидыша найти, мы обнаружили у крыльца какой-то сверток; портниха, провожавшая нас, хотела отшвырнуть его ногой, но та же болонка Дамка стала лаять на пакет. Портниха, подняв его, сказала: «да это подкидыш».
Нашей радости не было границ, портниха была расстроена до слез, позвали городового... Мы пришли домой и радостные, перебивая друг друга, рассказывали о счастливой находке и просили мать взять нам ребеночка. Но почему-то за это на нас раскричались, называли нас глупыми болтушками, говорили, что такие дети — позор и стыд, и чтоб мы не смели об этом больше говорить. Назавтра стало известно, что портниха, одинокая — старая дева, усыновила девочку, а наши прекратили портнихе заказывать платья; до этого Анна Александровна работала нам лет 8 — 9 и придумывала исключительно нарядные детские туалеты. Лет через 20 я встретила ее в трамвае и она, поцеловав меня, сказала: «вот моя дочь». Хорошенькая изящная девушка застенчиво со мной поздоровалась. Она до сих пор не знает, что вместе со щенятами «Дамки» она пришла в наш детский мир, столь желанная.
Детский вопрос занимал нас очень долгое время и чем мы становились старше, тем он становился запутаннее и сложнее. Помню, когда мне было лет 14 — 15, возвращаясь из гимназии, я встретила на крыльце ту же коровницу Палашку. Она позвала меня к себе в хлебную, где пеклись хлебы для гимназии и показала мне маленького ребеночка; около ребеночка сидела наша бывшая горничная Мария и почему то «шмыкала» носом.
Ребеночек был прелесть: толстенький, пухленький, весь в складочках и с двумя подбородками. Головенка была черная, глаза как черные бусы и ногтики длинненькие, остренькие; животик был забинтован, видно болен, а сам ребеночек громко сосал руку, которую он от толщины не мог согнуть. Это была такая прелесть. Я любовалась, же отрываясь, его морщинками, жестами, движением...
Я страшно любила детей, может быть, самое сильное чувство, заложенное во мне, было мое материнство, столь неудачно и горько отнятое у меня впоследствии судьбой:
Наслаждаясь рассматриванием маленького «человечика», я опоздала на обед и пришла, когда наши ели крем. Учитель музыки обедал с нами и первый урок был мой. Торопясь, я начинаю есть крем и запиваю скорее бульоном. За столом сидит масса чужого народа: студенты, родственники и учителя. Меня кто-то спрашивает из родных, где была. И я, радостная, возбужденная, пережевывая наспех еду, говорю: «Господи, какая прелесть, что я только что видела. Я была в хлебной и видела там маленького мальчика Марии, какой он хорошенький». Не обращая на жесты и усиленное мамино подмигивание глазами, я продолжаю: «прелесть, толстенький, красненький, так кулачок сосет интересно; я ему все ножки и ручки перецеловала». Поворачиваясь к папе, я говорю: «папа, знаешь, он вот какой толстый и страшно похож лицом на гимназиста Павловского». Отец с окаменелым лицом смотрит на мать и довольно громко, чтобы слыхали студенты, шепчет на ухо учителю музыки: «оно-ж, его-же, Павловского. У папеньки его вся Била Церковь — его диты»...
Тут мать выступает на сцену и обрушивается на меня: как смеешь ты, интеллигентная девушка, смотреть такие гадости; ты распускаешь себя, ты с ума сошла, это позор смотреть; и еще масса слов страшно пренеприятных сыпалось на меня; все там смешивалось: незаконный ребенок, или беззаконный, девка Мария, разврат, стыд, честь, потаскуха, еtс...
Я сидела оплеванная, будто сама родила этого ребенка.
Не дожидаясь конца этой сцены, я ушла в гостиную, еле сдерживая рыданье. Вошел учитель музыки, закрыл все двери: «ну начнем». У меня дрожали руки и в ушах звучали жестокие слова: девка Мария. Ну, а дева Мария?
Не могла играть, слезы падали на клавиатуру и мочили пальцы.
«Лизетт, садись на мое место, я тебе сыграю», сказал учитель.
Играл почти весь час, а уходя сказал: «сегодня я не буду с сестрами играть, а мальчика я тоже пойду и посмотрю, не плачь Лизетт».
Замечательно и то, что все студенты побывали у Марии и она, награжденная серебрянными рублями, торжественно села на извозчика и уехала на вокзал домой «богатая».

Около прелестной пролетки и двух породистых, неспокойных лошадей, стоял в парусиновом пальто долговязый мальчишка, лет 16—17. Отец подошел, обнял его и крикнул нам: «дядя Сеня, идите знакомиться».
Это был его младший брат — любимец. Лентяй, которого выгнали из всех учебных заведений, теперь, специализировавшийся на лошадях. Он выезжал их, а дед продавал таких лошадей за большие деньги. Вид лошадей, взмыленных и свирепых, спокойная осанка дяди Сени, его хладнокровное потрепывание по шее лошадей нас поразили и озадачили, как быть с подачей руки и почему нас не научили, как с кем быть. Мы, толкаясь и заминаясь, подошли к дяде Сене, а так как он не сделал встречного жеста, то резко и быстро ему отвесили реверанс. Он посмотрел на нас и сказал: «Дуры».
Отец не слыхал его приветствия и уже нас торопили устраиваться в фаэтоны и пролетки.
Гаша возседала на корзинах и багаже, кусая вкусно красное яблоко.
После краткого размышления я назвала мысленно дядю Сеню «лошадиный инспектор». Инспектора мы не любили в гимназии, а «лошадиный» к новому дядьке очень подходило.
Нас закутали в плащи, в газовые вуали, покрыли пледами с головой, на время, пока надо проехать городок; лошади стучали копытами по камням, кругом был писк, шум, да еще крик поросят и хрюканье свиней; кто то переехал цыпленка, кричали на кого-то из наших: «чортов сын и сукин сын», наконец, зажурчала вода и лошади пошли, стуча тихо о камни, по плотине, через которую текла вода. Нас открыли от платков еще до плотины. «Где замок? — Где Белая Церковь? — Там в пыли, да?»
Так я и не видала никогда ни прежней Белой Церкви, ни замка. Осталось одно названье Белая Церковь на пыльном еврейском местечке, да имение графини Браницкой, окруженное большим забором.
Выехали мы сразу на узенькую проселочную дорогу и, отделившись друг от друга, чтобы не пылить, ехали легкой рысцой. Отец с Сенькой впереди гарцовали на своих вороных лошадях, красиво подъезжая то к маминому фаэтону, то к другим. Мама ехала с маленьким братом, сестренкой и Палашкой. Вообще отец вел себя «неприлично», как говорила потом мама, он всю дорогу с юным братцем потешался над француженкой и madame Кinitz, которые замыкали наш кортеж. Совсем далеко виднелось на телеге розовое пятно от Гашиной юбки, которая, обнявшись, ехала с работником, будто они жених и невеста, что уже подметила Frau Kinitz. Я ехала вдвоем с каким то cousin'ом дядей, который время от времени говорил: «Ну, Лизетта, курнем». И предлагал мне из серебрянного портсигара папиросу, а я еще ниже опускала ресницы и закрывалась вуалем с его стороны. Но так как он меня ни о чем всю дорогу не расспрашивал, то я смотрела на него снисходительно: «вот тюфяк».
Ехали долго красивыми, широкими, раздольными полями. Ехали час, два, три, — бесконечно, и поля все ширились и ширились. И не было им границ, и не было нм конца. От белой гречневой душистой кашки до красных маленьких цветочков клевера — все было там. Овес, ячмень, пшеница, жито и конопля.
«Дети, смотрите, овес. А вот ячмень колосится! А жито то, жито, вот роскошь какая», — кричал подъезжая отец.
Жарко было сверху, но по бокам шевелил ветер игристый и дул он за шею, под шляпу и даже в перчатки проник. Вуаль развевался ветром веселым и щекотал по щекам... Щеки пылали, в глазах все плыло: отец и коляски, поля и картошка на поле зеленом.
«Чьи поля?», — как в сказке спрашивал отец впереди. — «Тэрэщенко», — «А тут?», — «Его», — «Ого...»
Вот и лес Яблоновский, меня будят: «Смотри, Лизетта, скорее лес». И заяц, как нарочно, перед самым сонным носом вдруг пробежал туда...
«Где же разбойники?» — «Их уже давно там нет, а это только сказки для маленьких детей». — «Ах, да!»
В лесу огромном сосновом, не старом и де молодом, мы устроили привал.
Гаша опять всем распоряжалась и маме порассказала полную голову сплетен, у мамы началась мигрень и бонны, будто бы за это, дулись на всех.
Ели, отдыхали, умывались и кормили лошадей. Мужчины купались, а мы на это время ходили за кустики с mademuaselle.
Сенька, чертенок, не прошло и пол минуты, прямо к нам навстречу прибежал: «Там клубнику вы искали, там ее уж нет». «Вот нахал!»
Ехали дальше, стало немного прохладнее, вокруг на полях, все бураки белые растут. Целые поля, и там, и сям, везде их много. «Что это?» — «Свекловица». — «Ну, неверно, это бураки»... «Бураки и есть свекловица», — «Ах, да!»...
«Чьи?» — снова кричит отец, — «Ото-ж, его ж, то и есть, — Тэрэщенки». «И ци?». — «Вси его». «Ого... Чортов Сын...!»
Небо переливалось разными цветами и солнце, не смотря на землю, светило только небесам, то золотом покрыло все барашки, то отпустило цветом нежно желтоватым, то сразу как то покраснело и стало страшно красное само, и все вокруг краснело, вдруг скрылось под землей.
«Лизетт, не спи, обрыва не увидишь».
«Я ведь не сплю, а только с солнцем попрощалась и заболели вдруг глаза».
«Где обрыв?» — «Еще осталось версты три».
Но как себе представить три версты, когда верста имеет 500 сажень, сажень — три аршина, а аршин лежит в столовой на буфете, и потому не знаю я сколько времени мне ждать обрыва и стыдно мне спросить — «такой туфяк! — три версты!» — Не сплю и жду того обрыва.
Вот он, все встают и курят папиросы. «Где обрыв?» Вот там внизу. Темно и будто только темнота и вовсе не обрыв. Мы шли дорожкой, но на самом интересном месте нас подняли на руки и обрыв пропал.
Скоро, очень скоро, вскачь и бешеным галопом, лошади с пролетками, обогнув пять верст, к нам в пыли бежали.
Сенька ведь, чертенок, был и тут, и там; обежав оврагом он пошел назад, бросив фразу глупо, будто бы не нам: «можете клубнику здесь вы поискать».
Совсем настала ночь и только звезды были видны, но очень далеко. На разъезде у самого села стояло три креста, с лампадой зажженной.
«Что это?» — «Так надо». — «Хорошо!».
Поехали вниз, запахло болотом и влагой; стало в ушах от даваться какое то странное пение — гуденье, иль лаяли неведомые звери, или это было какое то цоканье дикой индюшки, или будто всхлипывали женщины, больные кликушкой, а это всего навсего были только лягушки-квакушки.
Ква, ква, ква... заливались они отвратительно.

В доме никогда не принимались священники, кроме «Сикорских, Крыжановских и Жегулевских» отпрысков «ясновельможных панов», которые вели совершенно светский образ жизни. Как нарочно к большему удару по самолюбию бабушки, молодые отпрыски этих фамилий были все не священники, а преуспевали по другим профессиям. Например, Сикорский, известный психиатр, приходился моей бабке племянником от троюродной сестры или что-то в этом семейно-запутанном роде.
Поэтому бабушка избегала и этих достойных ее общества людей, благополучие и успехи которых ее огорчали.
Мой отец специально для нее привозил свой шитый золотом виц-мундир, треуголку и шпагу, которые он одевал в церковный праздник.
Привыкнув оставлять в городе шпагу у швейцара, т. к. в церковь с оружием не полагается входить, отец смущенно клал шпагу на крыльцо маленькой, беленькой церковки.
Все деревенские мальчишки и девчонки окружали шпагу и пристально смотрели на такую интересную и неожиданную вещь, но и здесь Сенька умудрился что то устроить. Он, сделав несколько жонглирующих жестов со шпагой, ставил ее на место, разогнав этим самым во все стороны белоголовых ребятишек, производивших шум на паперти церкви во время обедни, а затем шел на клирос тянуть своим совсем петушиным голосом.
Нас не пускали в церковь, чтобы мы не заразились от мужиков, но нам так хотелось, что мы один раз просунулись к самому иконостасу. Выйти не было никакой возможности, был Петров день: масса народу, воздух ложился гущей, нестерпимая была вонь...
«Бабушка, почему в церкви так дурно пахнет, — говорила я ночью в постели.
«Не знаю, я там никогда не бываю».
На другой она говорила деду: «Почему в церкви вы не устроите вентилятора, дети говорят, что страшно воняет»...
«Я не знаю, это вероятно от поклонов...»
Бабушка делала еще больше глаза, а дед конфузливо смолкал.
«Бабушка, — снова я говорила в постели, — мы никогда не будем класть поклонов, чтобы не вонять»...
«Хорошо, хорошо, спи»...
Часто дедушка отлучался к благочинному по делам церкви и возвращался огорченный: «Я не могу ни с кем ладить, ты нигде не бываешь», — говорил он бабушке, а она, когда старшие уходили, ласкалась кошечкой к нему так, как моя мама никогда не умела делать, и мы все, как котенята, лезли на них.
Из священнических обязанностей самое интересное для нас было крещение детей и мы принимали наиживейшее участие в этом священнодействии.
Перед каждыми крестинами появлялась самая популярная личность в деревне — баба Лизавета; она просила делать над собой молитву, дед покрывал ее епитрахилем и что то читал над ее покрытой головой.
Баба Лизавета приносила с собой медный пятачек, хлеб и бутылочку прозрачной воды. После молитвы она кланялась в пояс деду, он давал ей маленький лекарственный стаканчик этой, будто бы святой, воды, раньше выпив сам из того же стаканчика, потом благословлял ее, говоря: «Иди с миром, а имя Борис», — или же имя кого нибудь из девочек-внучат давалось всегда новорожденному.
Пятачок клался в кубышку, чтобы давать погорельцам, хлеб отдавался на кухню, а бутылочку с водой забирали тетки и переливали в наливку.
В следующем году мы узнали, что за прозрачная святая вода была, так как баба Лизавета стала приносить мерзавчики. Водой же от крещенья дедушка бережно поливал бабушкины розы.
Прислуга не любила, когда были крестины: так как надо было греть воду и еще по каким-то другим причинам, хотя бы за то, что бабушка гнала их передники чистые одевать в то самое время, как только они расселись за столом — «лясы точить». Они все называли бабу Лизавету «покрытка» и всячески ее ругали за ее разбитные манеры. «Покрытка» мы думали, очевидно, относилась к тому, что дедушка ее покрывал эпитрахилем, но впоследствии я узнала, что это очень ругательное слово для женщины, покрывшей голову без венца. Но это не мешало бабе Лизавете быть самой популярной дамой в деревне, где она работала за акушерку, даже и летом, когда аисты сидели на яйцах.
Часа через два приходили крестные отцы и матери, или кумовья в две-три пары, и несли по два белых петушка, два или три платка и маленькое дитя.
Крестины происходили в дедушкиной комнате, где на турецком диване он спал и принимал лиц по служебным делам: дьякона, господина псаломщика (он был одет джентльменом и носил сюртук до колен, — за это его называли господином). В той же комнате принимался фельдшер, который имел какое-то отношение к церковному вину: весь встрепанный и красный он входил с тремя, четырьмя бутылками вина, называя его кагор. Он пробовал и никак не мог распробовать, настоящий ли это кагор или фальсификация: тинктура оксикокси, подслащенная глицерини. Фельдшер все названия лекарств произносил по латыни и очень важничал своим латинским образованием. Долго они с дедушкой ругали кагор, пока бабушка не приходила и не говорила: «А лошади ваши поели и давно ждут».
В этой комнате и происходили крестильные священнодействия. Почему- то по обычаю кумовья и кумушки высиживали по полтора часа в кухне и вели самые оживленные разговоры с прислугами, которых там было пять, шесть. Наконец, когда вода была согрета, ставился посреди кругленький столик, на него чистенький, будто новенький, тазик, который держали перевернутым на шкафу и закрывали белой салфеткой. Купель стояла в церкви; лет тридцать пять тому назад в купели крестили оспенных детей и с тех пор не хотели ее трогать руками.
Все три пары крестных входили, крестясь на образа, и занимали всю комнату. Нам приходилось или стоять за их спинами и вместе с кумовьями делать: «дунь, плюнь» на беса и изгонять его, или же стать у стола и вместе со всеми также молиться и ничего не трогать руками. Но это было неинтересно и мы стояли за спинами крестных матерей и отцов и дули и плевали на беса всей слюной, что накопили за все время, как пришли кумушки в нашу кухню.
Дети, только что рожденные, были до крестин во сто раз хуже поросят, они только что вылупились и настолько сморщились и покраснели от злости, что их нельзя было рассмотреть по настоящему; к тому же у них висел длинный хвост, который болтался между ногами.
«Дедушка, это хвост?», спрашивали мы потихоньку после.
— «Да, да, он скоро отпадет».
И, действительно, недель через шесть приходила мать с ребенком и несла еще платок. Ребенок был без хвоста и просто чудо как хорош.
Дед не брал денег у кумовьев, а те все-таки настаивали и говорили: «не обижай». Но дед повторял тоже самое. «Вы не обижайте и меня». — «Ну, батюшка, мы в долгу не останемся, — говорили те, крестясь на образа и без шапок выходили на двор.
Действительно, они не оставались в долгу и в «толоку» вся деревня убирала дедушкины поля. Кроме вареников с вишнями, в сметане и водки-наливки они ничего не хотели есть. Да и водка то была деревенская, т. к. баба Лизавета приносила ведь всегда в бутылках понемножку от всего села на крестины батюшке.