«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

Но в скором времени это объяснение рождения человека наткнулось на новые осложнения и недоразумения, которые еще больше запутали вопрос. Однажды, поздно вечером, выходя от портнихи Анны Александровны и рассказывая ей о рождении четырех собачек у нашей болонки Дамки, а также делясь своими желаниями, как бы хорошо было подкидыша найти, мы обнаружили у крыльца какой-то сверток; портниха, провожавшая нас, хотела отшвырнуть его ногой, но та же болонка Дамка стала лаять на пакет. Портниха, подняв его, сказала: «да это подкидыш».
Нашей радости не было границ, портниха была расстроена до слез, позвали городового... Мы пришли домой и радостные, перебивая друг друга, рассказывали о счастливой находке и просили мать взять нам ребеночка. Но почему-то за это на нас раскричались, называли нас глупыми болтушками, говорили, что такие дети — позор и стыд, и чтоб мы не смели об этом больше говорить. Назавтра стало известно, что портниха, одинокая — старая дева, усыновила девочку, а наши прекратили портнихе заказывать платья; до этого Анна Александровна работала нам лет 8 — 9 и придумывала исключительно нарядные детские туалеты. Лет через 20 я встретила ее в трамвае и она, поцеловав меня, сказала: «вот моя дочь». Хорошенькая изящная девушка застенчиво со мной поздоровалась. Она до сих пор не знает, что вместе со щенятами «Дамки» она пришла в наш детский мир, столь желанная.
Детский вопрос занимал нас очень долгое время и чем мы становились старше, тем он становился запутаннее и сложнее. Помню, когда мне было лет 14 — 15, возвращаясь из гимназии, я встретила на крыльце ту же коровницу Палашку. Она позвала меня к себе в хлебную, где пеклись хлебы для гимназии и показала мне маленького ребеночка; около ребеночка сидела наша бывшая горничная Мария и почему то «шмыкала» носом.
Ребеночек был прелесть: толстенький, пухленький, весь в складочках и с двумя подбородками. Головенка была черная, глаза как черные бусы и ногтики длинненькие, остренькие; животик был забинтован, видно болен, а сам ребеночек громко сосал руку, которую он от толщины не мог согнуть. Это была такая прелесть. Я любовалась, же отрываясь, его морщинками, жестами, движением...
Я страшно любила детей, может быть, самое сильное чувство, заложенное во мне, было мое материнство, столь неудачно и горько отнятое у меня впоследствии судьбой:
Наслаждаясь рассматриванием маленького «человечика», я опоздала на обед и пришла, когда наши ели крем. Учитель музыки обедал с нами и первый урок был мой. Торопясь, я начинаю есть крем и запиваю скорее бульоном. За столом сидит масса чужого народа: студенты, родственники и учителя. Меня кто-то спрашивает из родных, где была. И я, радостная, возбужденная, пережевывая наспех еду, говорю: «Господи, какая прелесть, что я только что видела. Я была в хлебной и видела там маленького мальчика Марии, какой он хорошенький». Не обращая на жесты и усиленное мамино подмигивание глазами, я продолжаю: «прелесть, толстенький, красненький, так кулачок сосет интересно; я ему все ножки и ручки перецеловала». Поворачиваясь к папе, я говорю: «папа, знаешь, он вот какой толстый и страшно похож лицом на гимназиста Павловского». Отец с окаменелым лицом смотрит на мать и довольно громко, чтобы слыхали студенты, шепчет на ухо учителю музыки: «оно-ж, его-же, Павловского. У папеньки его вся Била Церковь — его диты»...
Тут мать выступает на сцену и обрушивается на меня: как смеешь ты, интеллигентная девушка, смотреть такие гадости; ты распускаешь себя, ты с ума сошла, это позор смотреть; и еще масса слов страшно пренеприятных сыпалось на меня; все там смешивалось: незаконный ребенок, или беззаконный, девка Мария, разврат, стыд, честь, потаскуха, еtс...
Я сидела оплеванная, будто сама родила этого ребенка.
Не дожидаясь конца этой сцены, я ушла в гостиную, еле сдерживая рыданье. Вошел учитель музыки, закрыл все двери: «ну начнем». У меня дрожали руки и в ушах звучали жестокие слова: девка Мария. Ну, а дева Мария?
Не могла играть, слезы падали на клавиатуру и мочили пальцы.
«Лизетт, садись на мое место, я тебе сыграю», сказал учитель.
Играл почти весь час, а уходя сказал: «сегодня я не буду с сестрами играть, а мальчика я тоже пойду и посмотрю, не плачь Лизетт».
Замечательно и то, что все студенты побывали у Марии и она, награжденная серебрянными рублями, торжественно села на извозчика и уехала на вокзал домой «богатая».

Около прелестной пролетки и двух породистых, неспокойных лошадей, стоял в парусиновом пальто долговязый мальчишка, лет 16—17. Отец подошел, обнял его и крикнул нам: «дядя Сеня, идите знакомиться».
Это был его младший брат — любимец. Лентяй, которого выгнали из всех учебных заведений, теперь, специализировавшийся на лошадях. Он выезжал их, а дед продавал таких лошадей за большие деньги. Вид лошадей, взмыленных и свирепых, спокойная осанка дяди Сени, его хладнокровное потрепывание по шее лошадей нас поразили и озадачили, как быть с подачей руки и почему нас не научили, как с кем быть. Мы, толкаясь и заминаясь, подошли к дяде Сене, а так как он не сделал встречного жеста, то резко и быстро ему отвесили реверанс. Он посмотрел на нас и сказал: «Дуры».
Отец не слыхал его приветствия и уже нас торопили устраиваться в фаэтоны и пролетки.
Гаша возседала на корзинах и багаже, кусая вкусно красное яблоко.
После краткого размышления я назвала мысленно дядю Сеню «лошадиный инспектор». Инспектора мы не любили в гимназии, а «лошадиный» к новому дядьке очень подходило.
Нас закутали в плащи, в газовые вуали, покрыли пледами с головой, на время, пока надо проехать городок; лошади стучали копытами по камням, кругом был писк, шум, да еще крик поросят и хрюканье свиней; кто то переехал цыпленка, кричали на кого-то из наших: «чортов сын и сукин сын», наконец, зажурчала вода и лошади пошли, стуча тихо о камни, по плотине, через которую текла вода. Нас открыли от платков еще до плотины. «Где замок? — Где Белая Церковь? — Там в пыли, да?»
Так я и не видала никогда ни прежней Белой Церкви, ни замка. Осталось одно названье Белая Церковь на пыльном еврейском местечке, да имение графини Браницкой, окруженное большим забором.
Выехали мы сразу на узенькую проселочную дорогу и, отделившись друг от друга, чтобы не пылить, ехали легкой рысцой. Отец с Сенькой впереди гарцовали на своих вороных лошадях, красиво подъезжая то к маминому фаэтону, то к другим. Мама ехала с маленьким братом, сестренкой и Палашкой. Вообще отец вел себя «неприлично», как говорила потом мама, он всю дорогу с юным братцем потешался над француженкой и madame Кinitz, которые замыкали наш кортеж. Совсем далеко виднелось на телеге розовое пятно от Гашиной юбки, которая, обнявшись, ехала с работником, будто они жених и невеста, что уже подметила Frau Kinitz. Я ехала вдвоем с каким то cousin'ом дядей, который время от времени говорил: «Ну, Лизетта, курнем». И предлагал мне из серебрянного портсигара папиросу, а я еще ниже опускала ресницы и закрывалась вуалем с его стороны. Но так как он меня ни о чем всю дорогу не расспрашивал, то я смотрела на него снисходительно: «вот тюфяк».
Ехали долго красивыми, широкими, раздольными полями. Ехали час, два, три, — бесконечно, и поля все ширились и ширились. И не было им границ, и не было нм конца. От белой гречневой душистой кашки до красных маленьких цветочков клевера — все было там. Овес, ячмень, пшеница, жито и конопля.
«Дети, смотрите, овес. А вот ячмень колосится! А жито то, жито, вот роскошь какая», — кричал подъезжая отец.
Жарко было сверху, но по бокам шевелил ветер игристый и дул он за шею, под шляпу и даже в перчатки проник. Вуаль развевался ветром веселым и щекотал по щекам... Щеки пылали, в глазах все плыло: отец и коляски, поля и картошка на поле зеленом.
«Чьи поля?», — как в сказке спрашивал отец впереди. — «Тэрэщенко», — «А тут?», — «Его», — «Ого...»
Вот и лес Яблоновский, меня будят: «Смотри, Лизетта, скорее лес». И заяц, как нарочно, перед самым сонным носом вдруг пробежал туда...
«Где же разбойники?» — «Их уже давно там нет, а это только сказки для маленьких детей». — «Ах, да!»
В лесу огромном сосновом, не старом и де молодом, мы устроили привал.
Гаша опять всем распоряжалась и маме порассказала полную голову сплетен, у мамы началась мигрень и бонны, будто бы за это, дулись на всех.
Ели, отдыхали, умывались и кормили лошадей. Мужчины купались, а мы на это время ходили за кустики с mademuaselle.
Сенька, чертенок, не прошло и пол минуты, прямо к нам навстречу прибежал: «Там клубнику вы искали, там ее уж нет». «Вот нахал!»
Ехали дальше, стало немного прохладнее, вокруг на полях, все бураки белые растут. Целые поля, и там, и сям, везде их много. «Что это?» — «Свекловица». — «Ну, неверно, это бураки»... «Бураки и есть свекловица», — «Ах, да!»...
«Чьи?» — снова кричит отец, — «Ото-ж, его ж, то и есть, — Тэрэщенки». «И ци?». — «Вси его». «Ого... Чортов Сын...!»
Небо переливалось разными цветами и солнце, не смотря на землю, светило только небесам, то золотом покрыло все барашки, то отпустило цветом нежно желтоватым, то сразу как то покраснело и стало страшно красное само, и все вокруг краснело, вдруг скрылось под землей.
«Лизетт, не спи, обрыва не увидишь».
«Я ведь не сплю, а только с солнцем попрощалась и заболели вдруг глаза».
«Где обрыв?» — «Еще осталось версты три».
Но как себе представить три версты, когда верста имеет 500 сажень, сажень — три аршина, а аршин лежит в столовой на буфете, и потому не знаю я сколько времени мне ждать обрыва и стыдно мне спросить — «такой туфяк! — три версты!» — Не сплю и жду того обрыва.
Вот он, все встают и курят папиросы. «Где обрыв?» Вот там внизу. Темно и будто только темнота и вовсе не обрыв. Мы шли дорожкой, но на самом интересном месте нас подняли на руки и обрыв пропал.
Скоро, очень скоро, вскачь и бешеным галопом, лошади с пролетками, обогнув пять верст, к нам в пыли бежали.
Сенька ведь, чертенок, был и тут, и там; обежав оврагом он пошел назад, бросив фразу глупо, будто бы не нам: «можете клубнику здесь вы поискать».
Совсем настала ночь и только звезды были видны, но очень далеко. На разъезде у самого села стояло три креста, с лампадой зажженной.
«Что это?» — «Так надо». — «Хорошо!».
Поехали вниз, запахло болотом и влагой; стало в ушах от даваться какое то странное пение — гуденье, иль лаяли неведомые звери, или это было какое то цоканье дикой индюшки, или будто всхлипывали женщины, больные кликушкой, а это всего навсего были только лягушки-квакушки.
Ква, ква, ква... заливались они отвратительно.

В доме никогда не принимались священники, кроме «Сикорских, Крыжановских и Жегулевских» отпрысков «ясновельможных панов», которые вели совершенно светский образ жизни. Как нарочно к большему удару по самолюбию бабушки, молодые отпрыски этих фамилий были все не священники, а преуспевали по другим профессиям. Например, Сикорский, известный психиатр, приходился моей бабке племянником от троюродной сестры или что-то в этом семейно-запутанном роде.
Поэтому бабушка избегала и этих достойных ее общества людей, благополучие и успехи которых ее огорчали.
Мой отец специально для нее привозил свой шитый золотом виц-мундир, треуголку и шпагу, которые он одевал в церковный праздник.
Привыкнув оставлять в городе шпагу у швейцара, т. к. в церковь с оружием не полагается входить, отец смущенно клал шпагу на крыльцо маленькой, беленькой церковки.
Все деревенские мальчишки и девчонки окружали шпагу и пристально смотрели на такую интересную и неожиданную вещь, но и здесь Сенька умудрился что то устроить. Он, сделав несколько жонглирующих жестов со шпагой, ставил ее на место, разогнав этим самым во все стороны белоголовых ребятишек, производивших шум на паперти церкви во время обедни, а затем шел на клирос тянуть своим совсем петушиным голосом.
Нас не пускали в церковь, чтобы мы не заразились от мужиков, но нам так хотелось, что мы один раз просунулись к самому иконостасу. Выйти не было никакой возможности, был Петров день: масса народу, воздух ложился гущей, нестерпимая была вонь...
«Бабушка, почему в церкви так дурно пахнет, — говорила я ночью в постели.
«Не знаю, я там никогда не бываю».
На другой она говорила деду: «Почему в церкви вы не устроите вентилятора, дети говорят, что страшно воняет»...
«Я не знаю, это вероятно от поклонов...»
Бабушка делала еще больше глаза, а дед конфузливо смолкал.
«Бабушка, — снова я говорила в постели, — мы никогда не будем класть поклонов, чтобы не вонять»...
«Хорошо, хорошо, спи»...
Часто дедушка отлучался к благочинному по делам церкви и возвращался огорченный: «Я не могу ни с кем ладить, ты нигде не бываешь», — говорил он бабушке, а она, когда старшие уходили, ласкалась кошечкой к нему так, как моя мама никогда не умела делать, и мы все, как котенята, лезли на них.
Из священнических обязанностей самое интересное для нас было крещение детей и мы принимали наиживейшее участие в этом священнодействии.
Перед каждыми крестинами появлялась самая популярная личность в деревне — баба Лизавета; она просила делать над собой молитву, дед покрывал ее епитрахилем и что то читал над ее покрытой головой.
Баба Лизавета приносила с собой медный пятачек, хлеб и бутылочку прозрачной воды. После молитвы она кланялась в пояс деду, он давал ей маленький лекарственный стаканчик этой, будто бы святой, воды, раньше выпив сам из того же стаканчика, потом благословлял ее, говоря: «Иди с миром, а имя Борис», — или же имя кого нибудь из девочек-внучат давалось всегда новорожденному.
Пятачок клался в кубышку, чтобы давать погорельцам, хлеб отдавался на кухню, а бутылочку с водой забирали тетки и переливали в наливку.
В следующем году мы узнали, что за прозрачная святая вода была, так как баба Лизавета стала приносить мерзавчики. Водой же от крещенья дедушка бережно поливал бабушкины розы.
Прислуга не любила, когда были крестины: так как надо было греть воду и еще по каким-то другим причинам, хотя бы за то, что бабушка гнала их передники чистые одевать в то самое время, как только они расселись за столом — «лясы точить». Они все называли бабу Лизавету «покрытка» и всячески ее ругали за ее разбитные манеры. «Покрытка» мы думали, очевидно, относилась к тому, что дедушка ее покрывал эпитрахилем, но впоследствии я узнала, что это очень ругательное слово для женщины, покрывшей голову без венца. Но это не мешало бабе Лизавете быть самой популярной дамой в деревне, где она работала за акушерку, даже и летом, когда аисты сидели на яйцах.
Часа через два приходили крестные отцы и матери, или кумовья в две-три пары, и несли по два белых петушка, два или три платка и маленькое дитя.
Крестины происходили в дедушкиной комнате, где на турецком диване он спал и принимал лиц по служебным делам: дьякона, господина псаломщика (он был одет джентльменом и носил сюртук до колен, — за это его называли господином). В той же комнате принимался фельдшер, который имел какое-то отношение к церковному вину: весь встрепанный и красный он входил с тремя, четырьмя бутылками вина, называя его кагор. Он пробовал и никак не мог распробовать, настоящий ли это кагор или фальсификация: тинктура оксикокси, подслащенная глицерини. Фельдшер все названия лекарств произносил по латыни и очень важничал своим латинским образованием. Долго они с дедушкой ругали кагор, пока бабушка не приходила и не говорила: «А лошади ваши поели и давно ждут».
В этой комнате и происходили крестильные священнодействия. Почему- то по обычаю кумовья и кумушки высиживали по полтора часа в кухне и вели самые оживленные разговоры с прислугами, которых там было пять, шесть. Наконец, когда вода была согрета, ставился посреди кругленький столик, на него чистенький, будто новенький, тазик, который держали перевернутым на шкафу и закрывали белой салфеткой. Купель стояла в церкви; лет тридцать пять тому назад в купели крестили оспенных детей и с тех пор не хотели ее трогать руками.
Все три пары крестных входили, крестясь на образа, и занимали всю комнату. Нам приходилось или стоять за их спинами и вместе с кумовьями делать: «дунь, плюнь» на беса и изгонять его, или же стать у стола и вместе со всеми также молиться и ничего не трогать руками. Но это было неинтересно и мы стояли за спинами крестных матерей и отцов и дули и плевали на беса всей слюной, что накопили за все время, как пришли кумушки в нашу кухню.
Дети, только что рожденные, были до крестин во сто раз хуже поросят, они только что вылупились и настолько сморщились и покраснели от злости, что их нельзя было рассмотреть по настоящему; к тому же у них висел длинный хвост, который болтался между ногами.
«Дедушка, это хвост?», спрашивали мы потихоньку после.
— «Да, да, он скоро отпадет».
И, действительно, недель через шесть приходила мать с ребенком и несла еще платок. Ребенок был без хвоста и просто чудо как хорош.
Дед не брал денег у кумовьев, а те все-таки настаивали и говорили: «не обижай». Но дед повторял тоже самое. «Вы не обижайте и меня». — «Ну, батюшка, мы в долгу не останемся, — говорили те, крестясь на образа и без шапок выходили на двор.
Действительно, они не оставались в долгу и в «толоку» вся деревня убирала дедушкины поля. Кроме вареников с вишнями, в сметане и водки-наливки они ничего не хотели есть. Да и водка то была деревенская, т. к. баба Лизавета приносила ведь всегда в бутылках понемножку от всего села на крестины батюшке.

В доме, видно, кончился винт: мужчины прохаживались по аллеям сада, чему то улыбаясь; дети ушли в огород рвать огурцы; тетка красавица заперлась у себя в своей маленькой комнатушке. Мои родители, прикрыв ставни в дядиной спальне, переодевались к чаю, я сунула к ним нос через окно и услыхала, что мама говорила раздраженным тоном: «maitressе». Отец почему то крайне озабоченно н неуверенно разубеждал ее: «Ничего подобного».
«Maitressе» — учительница, хозяйка, но почему они об этом так раздраженно говорят.
Я пошла в столовую и там все было не готово к чаю; три тетки стояли у запертого буфета и говорили: «Когда же эта дубина даст ключи?» Потом выбежала красавица тетка, посмотрела на все невидящими глазами и спросила: «Где дети? Я пошлю их за ключами к Евгении». — И, увидев меня, сказала: «Лизочка, пойди к Евгении за ключами в Крестильную».
Я с любопытством направилась туда, думая, что Крестильная — это как во Владимирском Соборе, и тихонько отворила дверь. На большой неубранной кровати сидел дядя Коля, он оборачивал в чадру свою вымытую голову, завитую в бумажные папильотки. Вся купель была полна грязной мыльной воды, в ней плавали куски отстриженных дядиных волос. Тут же была Евгения, которая себя называла Ивгена. Она сидела на табуретке, расставив широко вымытые ноги, юбка у нее, чтобы не замочилась, была подтыкнута (поднята), так что колени были видны, и спокойно вытиралась дядиным полотенцем, говоря: «Что-то Сенька не едет».
Дядя ей: «Женичка».
Оба они так опешили, когда я вошла без стука в крестильную, что ни слова мне не сказали. Дядя сам схватил ключи и бегом пустился в столовую. Он вынимал сласти и торты, пока не пришла Ивгена. Мы расставляли все в необходимом порядке.
Часа через три Наташа, проходя через крестильную комнату, вернулась покрасневшая и сказала дяде: «Батюшка, вы бы приказали навести порядки в крестильной, у моего отца там был безукоризненный порядок и мужики к этому привыкли».
Моя мать была в эти дни недоступная, как Мон-Блан, и отец всячески изворачивался, боясь, чтобы она не уехала. Три тетки умоляли нас не надоедать родным и мы были предоставлены себе.
Гаша не выходила из кухни; она глотала сплетни и передавала теткам, а те упивались и охали: «Как мы ошибались, бедная Наташа». А у нас, девчонок, уши горели от неизвестности и любопытства. Но т. к. мои сестренки попались в том, что ели огурцы, да еще у них уши горели, то им дали касторки и уложили спать раньше ужина. Я фигурировала одна, крайне заинтересованная событиями этого дома, никому пока не доверяя своих наблюдений. Чувствовалось, что в доме две партии, но кто с кем, я не знала.
Меня больше всего озадачивал Сенька, о котором красавица-тетка рассказывала, что встретила его по дороге и послала за папиросами в Володарку; потом она обратила внимание дяди, что сено на лугах очень неаккуратно собрано, она это видала, когда возвращалась лугами из усадьбы помещика, куда ездила отобрать хрусталь и фарфор на завтра.
Все это она говорила очень спокойно и у нее было такое прекрасное лицо, что все наверно хотели бы ее так целовать, как помещик, тогда за оградой.
Приближался вечер и Сенька все не приезжал. Вдруг в 8 часов, когда мы ужинали, он приехал на лошадях помещика, привез пакет, письмо и папиросы. Письмо было от помещика, в котором он поздравлял с завтрашними дядиными именинами и посылал подарок. В пакете с заграничной пломбой и таможенным штемпелем, было завернуто в белом креп-дешиновом платке три отреза шелковой материи: на рясу, подкладку и подрясник для дяди Коли. Наташа, раскрывшая пакет, отодвинула в сторону белый платок. Дядька был очарован подарком и, любуясь, развертывал материю во всю ширину. Сиреневый, лиловый и темно-лиловый цвет так должны были подходить к его бледному (желто-лимонному) цвету лица.
Ивгена, как дуб, с ключами стояла у двери, ожидая когда надо будет прятать подарок в скрыню (сундук, или шкаф). С ключами она не расставалась.
Мать моя, которая будто бы и не обращала внимания на шелк, вдруг встала с места и приблизилась к подарку; дядя, зная, что она плохо видит, любезно протянул куски шелка; она, не прикасаясь к ним, двумя пальцами взяла платок, который развернулся огромной простынею, окаймленный шелковой бахромой и сочными белыми вышитыми розами, сказала: «Как приятно иметь дело с интеллигентными людьми. Зная обычай, что священникам дарят платки, он (помещик), не имея права делать подарков Вашей жене, но в благодарность за ее гостеприимство, шлет Вам шелка, завернутые в платок, который только и может украшать плечи такой прелестной женщины, как Nataliе». И, покрыв с плеч до земли тонкую, стройную фигурку красавицы тетки, мать величественно опустилась на свое место.
Ступая босыми мягкими ногами, как у верблюда, Ивгена положила с сердцем ключи на буфет и, не торопясь, вышла вон. Тетка, такая прекрасная, нежная, как фея из леса, сидела, склонив голову, у стола. Она была так очаровательна в своей белизне, что мы все хотели ее целовать и вслух восхищались ею. Даже Сенька не сводил с нее глаз.

Полдвора было заполнено пролетками приехавших попов и матушек. Это были гости из ближайших деревень и большею частью с детворой. Дамы все окружали мою маму и дальше детских болезней, платьев, мод и плохой прислуги не шли их разговоры. За этим же столом сидела молодежь — мальчики и девочки.
Мужской стол поставили, так же как и наш, в саду, но подальше к церкви, чтобы мужики ничего не видали.
За нашим дамским столом никто ничего не ел. Дочки-барышни, молодые поповны, шептались и хихикали себе в носовые платки. По окончании обеда они прогуливались парами, как провинциальные барышни по проспекту. Около них тоже парами ходили гимназеры и семинаристы.
Мы, три сестры, были особняком в своих белых платьях из швейцарского шитья. Эти барышни, да почти все дамы были в шерстяных светлых платьях с гипюром и им нестерпимо было жарко.
Только представители нашего «ясновельможного рода» и моя мать были в легких шелковых платьях.
Обед тянулся с часу дня почти до четырех часов.
Сенька поражал всех барышень своим знанием французского языка: «merci beaucoup, merci bien, mesdames, made-moiselle».
Нам строго настрого приказано было не говорить по-французски; дурной тон — говорить в присутствии лиц, которые не понимают иностранного языка. Видя успех Петьки, мы были не довольны таким приказом. Наконец, получив разрешение у тетки, встать из за стола, мы, подмигнув Сеньке, который всячески перед другими ухаживал за нами, сделали два, три тура взад и вперед по аллее и сообщили ему, что голодны, как собаки, а потому идем в детскую, где ставились недоеденные блюда.
Поев с аппетитом и ухажнув все три за нашим бывшим врагом, поднося ему лучшие куски, мы, как бы подружились с ним, снова отправились блистать в обществе.
Я направилась к мужскому столу, где сидел отец; когда я вышла из за кустов, то человек двадцать, тридцать толстых, смеющихся попов лили на скатерть вино и говорили: «А я хозяйки не боюсь». Им служило человек пять-шесть девок, которые носились как ураган, перескакивая клумбы, светя голыми не только пятками, но и коленями. Вся красная и облитая вином, босая Ивгена, разносила чай. Мой дед, совершенно склоненный к столу, старался вылить ей стакан горячего чаю на ногу, это ему не удавалось и некоторые батюшки, его соседи, все подзадоривали на это.
Отец мой был в чесучевой тужурке министерства народного просвещения, на которую он нацепил все свои ордена и медали; это не полагалось по этикету, но надо же и ему блеснуть; он всячески старался отвлечь внимание дяди Коли от операции со стаканом горячего чая, которой он, очевидно, симпатизировал. Как это вышло, что дед все-таки ожег Ивгене ногу, — не знаю, но Сенька подоспел в эту минуту и увел деда в клуню (амбар с сеном и хлебом) спать. Лица всех были красны от сдержанного смеха, а дядя был совершенно зеленый.
Я подошла к отцу, который очень рад был, что я его отвлекла, и тихо спросила его: «Это все дряни?». Он не понял и переспросил меня. «Это все дряни, папочка?». — «Да, дряни, да еще и пьяные вдобавок, — сказал он довольно громко. «Иди отсюда», и не выпуская меня из рук, ушел вместе со мною в сторону.
Я подошла к тетке и сказала ей тихонько: «Все дряни пьяные».
Матушки встали и льстиво прощаясь стали одевать свои шляпы и ватерпуфы.
Толстые батюшки, еле шевеля ногами, кланялись своим женам, как чужим, и невнятно произносили: «До вечера». А сами шли в клуню спать.
Сенька запряг фаэтон и забрал нас, киевлян, покататься; только к семи часам вечера мы приехали чай пить.
Ивгена чистая, вымытая, как ни в чем не бывало, таскала сельтерскую воду в клуню и воду для умыванья батюшкам.
Тетка и тетки сбились с ног, начинался съезд вечерних гостей, а они уже так устали, что не могли ни с кем говорить: Первый раз в жизни я видала съезд 50—80 человек батюшек и их матушек. Вечером все дамы были в черных платьях с цветными шелковыми вставками. Тетка сияла ночной красотой, на ней было черное стеклярусовое чешуей платье без рукавов и декольте; моя мать причесала ее гладко и у нее на затылке лежала чудная коса из ее блестящих волнистых волос.
Если бы я в мои одиннадцать лет знала, что такое пьяные по близости, то я, конечно, иначе все воспринимала, но кричащие и слезливые батюшки с болтающимися крестами, которые они неудачно прятали за полу рясы, или мой тихий всегда дед, который теперь упорно выливал Ивгене на юбку все соуса — казались мне сумасшедшими или беснующимися, а отнюдь не пристойным обществом, и я растерянно смотрела на все.