⮉

Нарисуйте свое древо. Бесплатно. Онлайн. [х]

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

VGD.ru

РЕГИСТРАЦИЯ

Войти

Поиск

Раздел Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии

Вниз ⇊

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.

← Назад Вперед →

Страницы: 1 * 2 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 20 декабря 2014 17:41

Скоро, очень скоро затем придет зима, и снег навалит выше, чем на два аршина; и тогда по улицам идут тропочки и все бегут по тропочкам. Город станет нарядный, богатый, будто к празднику белые скатерти разостлали повсюду.
Правда, Киев был совсем не теперешний: улицы сливались с оврагами, домов мало, все маленькие; не было конца города вверх, не было конца вниз по Владимирской улице, не было конца Фундуклеевской, Бибиковский бульвар, загороженный деревянными бревнами, доходил только до Владимирского собора, а дальше шла улица со рвами, тополями, пустырями. По всей левой стороне бульвара после Ботанического сада, был только один арестный дом, который мы обходили со страхом, но после того, как какая-то горничная, заменявшая панну Анну, указала нам на одно окно с зеленым абажуром и сказала, что там сидит богач и томится в темнице, «оставив дочку сиротою», мы пожалели арестный дом и все бегали смотреть на окно с абажуром, пока горничную не рассчитали.
Со страхом тоже и даже бочком мы обходили Владимирский собор; он еще строился, и был окружен деревянным забором, посеревшим от дождя. Купола были синие, в звездах, улиц вокруг не было, а забор примыкал к чужим строениям вплотную. Собор стоял недостроенный, потому что где-то у него была трещина сверху вниз и ее, как говорили, сведующие люди, — дворник, кучер и служителя, — надо было заклеить «папиросной бумагой». Но так как, бумага шла на папиросы, то собор стоял недостроенный, с своей замечательной трещиной. Он был прямо перед нашими окнами, и мы с неустанным интересом следили за собором по следующему поводу. У входа, около тротуара, была сторожка; там жил сторож с сыновьями разбойниками, как братья разбойники Шиллера, которого мы прекрасно знали в лицо, знали и его разбойников. Разбойники наши были замечательны тем, что грабили и убивали и никогда не попадались, даже раз залезли к нам в гимназию, и ничего не украли; замечательны они еще были и тем, что неизвестно было, сколько их: двенадцать или шесть, и тем, что их нельзя было поймать; как что — они в собор, а там стена может обвалиться. Говорят, что и трещина пошла от их разбоя, говорили, что и самую трещину они сделали. Бог знает! Даже полиция их боялась и не ходила в собор. Собор стоял как заколдованный. Когда же собор выстроился, это было значительно позже, то в одну ночь купола засеребрились, а еще ночь и купола зазолотились... такая молва пошла в городе тотчас же.
Исчезла куда-то сторожка, рассыпался забор, зацвели вокруг цветы, выросли вокруг улицы, и храм был открыт для народа4.
И для меня остался этот собор на всю жизнь лучшим музеем из всех мною виденных музеев Европы. Вот Вам и разбойники!
Все в этом соборе было удивительно, прекрасно: и черные очи девы Марии, такие чарующие и укоряющие сразу, будто живые, и свет загробный у восставшего Лазаря в ногах, и лежащая на лестнице, с прекрасными белыми руками, прелестная женщина, освещенная сверху земным светом, и тайная вечеря, такая интимная, неиконочная, н, наконец, страшно скорбная картина — снятия со креста Христа — тонкого и измученного юноши; сверху же смотрел на все это с мохнатой головой Бог — Саваоф, чудовищный, большой, великий, как солнце.
Плиты на полу собора чистые, белые, мраморные, с черненькими плитками вперемешку; полированные скамейки пахли сливянкой — наливкой, и хоры огромные, можно было там бегать на цыпочках взад и вперед и любоваться раем, Евой и Адамом, и всякими зверями прехорошенькими, и Божьею Матерью с цветами, и ангелами с лилиями, и маленьким младенчиком — Христом.
Собор никогда не был для нас церковью, а чем-то особенным, интересным, интимным, будто альбом. Всю историю Христа, и Нового Завета наглядно мы изучали по картинам. Вот досадно только было, когда приходили чужие люди и начиналась служба... длинная и совершенно непонятная на славянском языке.
Только и утешение было бегать глазами по фрескам Врубеля сверху до низу или с бока на бок, непрерывно по цветочку искать в них трещины. Где же она? Была-ли? Были ли разбойники? Или их вовсе не было?
К концу зимы подходят масленица, а за ней настанет и великий пост. Первую неделю не надо ходить в гимназию и только в пятницу нужно исповедоваться у милого батюшки, который всегда на исповеди говорил, что надо слушаться папу и маму, в то время как, его мальчишки, жившие с нами в здании гимназии, меньше всего сами это делали и даже, когда батюшка не позволял им драться, умудрялись через высокий забор бросать в нас камни, в чем мы им никогда не уступали.
Потом, в воскресенье приобщались и закусывали полной чашечкой красного вина и свежей просфоркой, такой большой, как за пять копеек, ее давали нам бесплатно.
А батюшка так ласково улыбался, давая после крест целовать, что стыдно было ему в глаза смотреть, так как больше всего хотелось красного вина полную чашечку, чего дома никогда нельзя было получить.
Затем в посту появляется очень много вкусного в доме. Белая селедка с луком, пирожки с грибами, коржики с маком, жареная рыба, да еще навага, подавали всегда на стол холодные нежинские огурцы.

---
НА ВОПРОСЫ ПО ПОИСКУ В ЛИЧКЕ НЕ ОТВЕЧАЮ!
Мои книги: Три века орловских детей боярских
Инженеры путей сообщения. Три портрета на фоне времени

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 20 декабря 2014 17:43

Но вот и солнышко пригреет и потекут тогда огромные реки в тысячу рукавов. На улицах озера, вода бурлит, грязная и хрустально чистая, и бьет каскадами. Ходить неудобно, все будто нечаянно соскользнешь ногой в ручей, а в ручье белый, толстый еще лед под низом лежит. День, два и три, и все сухо, чисто и сразу рвы земляные все зазеленеют. Пойдут подснежники, одуванчики, фиалки, и извозчики затараторят по булыжной мостовой, как ни в одном городе России, — хоть вон беги. Если же едешь на извозчике и не держишься руками, то сразу же с пролетки полетишь. Замечательная мостовая в Киеве, все ей удивляются.
Потом откроется ботанический сад. Считался он в Киеве самым лучшим местом для детей и взрослых, которым нечего делать.
Ход в сад был только с бульвара у клиники, и еще один через университет. Впереди почему-то у входа стояли идолы: один как баба-яга, а другой каменный царь, мы их очень боялись и, проходя мимо, держали крепко рукой крестик нашейный, чтобы в идолопоклонство не впасть.
В Ботаническом саду была гимназическая горка, самое интересное, что можно себе представить: там сидели студенты, которые бунтовали и пели нерусские песни (Gaudeamus), они ходили в рубашках-косоворотках и вели себя неприлично, как говорили старшие; но мы, дети, самым настойчивым образом тащили няньку или бонну смотреть эти неприличия: студенты ели яблоки, валялись на траве и засовывали за пояс книжки, чего мы никогда раньше не видели, и это нас совершенно очаровало. Вечером мы проделывали то же самое: засунув за юбчонки папины клеенчатые тетради, коверкали слова и валялись на диванах, словом бунтовали.
А еще гимназическая горка была замечательна тем, что конца ей не было, не было ограды и горка сливалась с оврагами и примыкала к железной дороге.
На горке было очень много черемухи, прямо черно осенью на земле. Потом шла шелковица, даже белая была. Падали с неизвестных деревьев заграничных сладкие длинные стрючки, от которых жгло под ложечкой. В конце горки в роде как бы лес шел, — сосны и ели со смолистым запахом, мы бегали нюхать его каждый день.
В самом саду, Боже мой, чего только нет: дикая смородина, терен совсем черный, кислый до ужаса; рябина, горькая до боли, бузина и, наконец, шиповник, с серебристыми кошечками внутри. Все мы ели. Был даже там дикий виноград, совсем как настоящий. Одним словом, много наслаждений.
В городе, что ни месяц, то новость. Новость была — появление за старым оперным театром здания Управления ж. д., первое высокое здание в Киеве. Новость была — улица за Золотыми воротами — Б. Подвальная, где стали потом дома расти, как грибы, но и валиться они стали очень быстро; в городе тогда заволновались, ругали городскую думу и во всем, как нам казалось, были виноваты два с половиною кирпича. Пока дома валились, строился трамвай; сначала паровичок с двумя вагонами прошел важно по Фундуклеевской улице и вдруг остановился ни с того, ни с сего на полпути. День был прекрасный, светлый, солнечный, а паровичок вдруг на самом главном месте на углу Владимирской ни с места. Никто не подходит, видно, страшно всем помочь, а извозчики рады трамвайному конфузу и смеются; пассажиры выходят оттуда, будто виноватые; вокруг все столпились. Наконец, паровичок пошел к общему удовольствию...
Вскоре стали канализацию проводить. Вот смеху и хохоту было в городе: по этому поводу пели в оперетке песенку — «строила комиссия, чертила много лет, в результате запах, пользы вовсе нет»... Папа находил ее очень остроумной и, смеясь, морщил нос и мы за ним. Образовалась акционерная кампания и скоро лопнула, деньги вкладчиков остались в канализационных акциях по сию пору, но канализация все же пошла в ход.
Помню, перебрался Пихно с «Киевлянином» в каменный, новый дом, где бы и до сих пор он пребывал, если б не революция. Кажется, в то время это была единственная газета в Киеве.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 20 декабря 2014 17:44

Потом сгорел городской театр. На масленницу вдруг загорелся, в последнее воскресенье, и сразу исчез. Сутки горел, а трое тушили, т. к. внутри тлело театральное добро. Горел ярко, красиво. Через год, два, был новый оперный театр. Красный в середине, и известкой свежей попахивал.
Опять образовалось общество строителей инженеров, скоро оно лопнуло, но зато много дел натворило. Внизу на Крещатике резались улицы. Появился новый театр Соловцова и Николаевская улица, шикарная, богатая, и много изящных домов на этой улице; был в сторонке от театра дом артистов, очень мы им интересовались. Театр Соловцова представлялся нам как бонбоньерка из слоновой кости с голубыми бантами и небрежно брошенными цветами на потолке.
В самом театре, у каждого кресла висел прекрасный бинокль и, как казалось мне, первое время ради бинокля все туда шли, в антрактах все смотрели друг на друга в бинокли, не двигаясь с места. Интересно было.
После мы упивались драматическим театром. Театр Соловцова. Как жаль, что нет истории этого театра, он владел нашими сердцами десятки лет. Сам Соловцов, Глебова, Шувалова, Кисилевский, Чужбиновы, Рощин-Инсаров, Зверева, потом Пасхалова, еще тоненькая девушка Инсарова, юный Леонидов, красавец Богров, больше артист или больше красавец неизвестно — это были настоящие артисты, Богом отмеченные. Чего только ни творил этот театр. В каком напряжении он держал весь город. То «Лес» Островского, то «Д-р Штокман», то «Потонувший Колокол» с божественной Мирской в роли Райтенделейн, то «Школьные товарищи», то «Маскарад» Лермонтова. Был ли какой-нибудь другой театр, связанный так тесно с городом — не знаю, но знаю, что этот театр делал огромное культурное дело*).
На Фундуклеевской улице, в оставленном Соловцовым театре, в деревянном Бергонье, бегали мыши, но это не мешало Саксаганскому и Садовскому срывать аплодисменты и сотый раз повторять «Сватанье на Гончаривце». К этим двум именам можно прибавить еще имена Кропивницкого и Заньковецкой. Но театр украинский был в тяжелых условиях и существовал с большим трудом.
Ходили мы иногда достопримечательности Киева смотреть. Могилы Мазепы, Кочубея, Аскольда и Дира — все эти были у нас одинаковыми достопримечательностями, однако очень неинтересными. Интереснее их был памятник Владимиру Святому, с ярким зажженным крестом по ночам. Мы его очень любили за тонкое благородное лицо, почти божественное, и за то, что он нас от идолопоклонства избавил и что нас не могли теперь принести в жертву Богу, как это хотел сделать Авраам с Исааком и как делали в прежние времена со своими детьми родители.

*) Художественный театр в Москве народился после.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 20 декабря 2014 17:48

Ну, а хождение по Киевским церквам, разве это не интересно.
В Софийском соборе холодно и темно, даже во время знойного утра; где-то за иконостасом образ мозаичной работы стоит, и такая мелкая работа, и так темно, что ни мозаики, ни иконы не видно. Интересно потом смотреть лестницу, где нарисован чорт с хвостом, про которого в городе ходил гоголевский анекдот, что будто бы баба, поднося ребенка к чорту, говорила: «Цем (поцелуй) боженьку в хвостик». Но нас интересовал больше всего не собор, а ограда, в ней была лавочка с сушками. Сушки Киевские! Да разве кто знает в Европе, что это за сушки. Там и розовые, они пахли, как пахнет плащаница, розовым маслом и даже цвета розового были, и лимонные, и ванилевые и с маком, и без него, и тоненькие, поджаристые, и маленькие, и толстень-кие, и всякие на выбор, больше десяти сортов.
Потом идем в церковь Варвары Великой — Мученицы, там серебряные колечки, позолоченные, с «Варварой» продаются, а рядом на земле бусы, и иконы, и крестики, и кораллы, и ленты шелковые ярких цветов. И стоят там молодицы и девчата, монисто покупают. Тринадцать ниточек коралл, и на последней ниточке янтарный желтый крестик. Как хотелось тогда молодицей быть, или как девчата нарядиться. Одеть этих тринадцать ниточек коралл почти до самого пояса, а у самой шеи янтарную, из крупных желтых янтарей, нитку навязать, навесить лент семь цветов по два конца на спину, спустить косу черную за пояс, стянуть черную корсетку вокруг талии, одеть вышитую белую рубашку, пышную короткую юбку да красные сапожки, поднять рукава за локти повыше и пригорюниться: одну руку к подбородку, а другую к локтю... Наш украинский народ — краса: черною бровью поводит и в ус ухмыляется.
Едешь потом в Лавру, главным образом квас пить и солянку попробовать из тарелки старших. Пока едешь, а потом идешь, то и это забудешь. По пути как сыроежки, беленькие с красными шапочками, встречаются богомолки в белых свитках и красненьких клетчатых хусточках-платочках, так, будто грибки, целыми семействами сидят. Подойдешь к ним, — у каждой в руках мешочек, грубый полотняный, с хлебом и щепотка соли в тряпочке завязана, и каждая из них с палкой. Чистенькие, ноги сухонькие, маленькие; все одного роста, одного цвета и лица одинаковые, остроносенькие. Подымутся сразу и легко, легко ступают, одна за другой, гуськом, и уже их видно далеко, впереди, у Лавры.
У Лавры столпотворение Вавилонское. Кого там нет, — и старики, и дети, и младенцы, и юродивые. Люди всех цветов возрастов, а около них, как пчелы около улья, вьются нищие-уроды; все вместе выступают, или же станут все они в стороночку и трясутся от болезней ужасных своих; там и слепые, и глухие, и без ног, — эти в тележке, — и лилипуты, и головастики, и кликуши, и шестипалые на руках и ногах, и в пляске святого Витта трясущиеся. Музей не музей, паноптикум.
Нас от них уводят и прячут, а в глазах так и стоят эти танцующие и беснующиеся, даже пот на лбу выступит — отчего они все такие? — От страха и удивления — жалости к ним нет никакой.
Потом входишь в церковь и от кадила, свечек, пота и дыханья человеческого стоит мгла, и иконы кажутся далекими, далекими. Вот это настоящая церковь. Храм Бога с востока. Кто лежит ничком, кто на коленях, кто бьет поклоны, кто смотрит ввысь, нажимая лоб тремя пальцами до красноты, до боли. На хорах поют, духота, теснота, исступление, экстаз; шумно стуча ногами, звеня кадилом, проходят толстые священно-служители с тарелками. Гремит серебро и медяки, только у первого бумажки и золотые. Сердито, быстро проходят и все им почтительно путь расчищают.
Вдруг в церкви тихо станет, и из алтаря, издалека голос священника: «Твоя от Твоих....» все опускаются на колени и склоняют голову наземь, и кажется, будто чудо случилось...
В сердце какое-то умиление, идешь вниз мощи смотреть.
Или оттого, что все там невиданное, или потому что идешь под землей, и кажется, под самым Днепром и даже капли воды капают в пещерах, будто со дна реки, тогда смолкаешь преисполненный какой-то тайной. Ни одна праздная мысль тобой не владеет, ты весь в тайне, и тайной древней, неразгаданной остаются для тебя двенадцать братьев, лежащих там, строивших колокольню Лавры, которая все входила в землю, пока купола не возвели, и тогда в ночь, единую короткую ночь, колокольня вышла из-под земли и возвысилась над всеми колокольнями православными; и тайной полны два детских гробика с мощами, которые выдерживали на руках в обедню нерожавшие детей женщины, чтобы Бог помог им в их бездетстве; и тайна, тайна ведь не фальшь, не бутафория, о ней не думаешь, Аника воин, стоящий по пояс в земле и с каждым годом входящий в землю, пока не настанет день конца мира, и даже череп, страшный череп мироточивый, был великой тайной, потому что то было детство — ненарушимое, святое.
Совсем больной выходишь из пещер и не помнишь даже как больно ударялись губы, целуя каменных святых, мощи которых в красной мебельной материи завернутые лежат. Помнишь только огонек вдали, в глуби пещер отшельника - затворника; огонек, который горит всегда красно-желтым светом и потухает лишь тогда, когда не станет жить отшельник...
Хорошо потом смирно сидеть и щипать пальчиками хлеб черный в столовой в ожидании целого графина хлебного кваса, и выпить потом его два-три глотка и заснуть тут же на стуле, детским спокойным сном, потому что детство — тоже тайна.
Когда очень набедокуришь и чортом выругаешься, как все в Киеве ругаются, то за это загонят в детскую и покажут на черный вентилятор и скажут: если будешь чортом ругаться, то скоро ведьма прилетит к тебе на помеле и унесет тебя на Лысую гору, и будешь с ведьмами хоровод водить по ночам...
Притихнешь сразу, приласкаешься и попросишь Гоголя почитать про Вия или Страшную Месть или Утопленницу. Тогда всю ночь думаешь про ведьму-красавицу; так и видишь, как она задорно смеется и дразнит, и манит и все ей не страшно. И так хочется самой ведьмой быть и ничего не бояться, сесть хотя бы на щетку верхом и по квартире взад и вперед разгуляться, только бы в трубу подскочить, а там ничего ведь не страшно. Господи, только бы ведьмой сделаться мне, можно ведь кошкой тогда обернуться ж черной, и белой, какою угодно; всех на деревне у дедушки коров подоить и не бояться коровы. А утром броситься в реку и обернуться русалкой, как у Шевченко в стихах: «Ух, ух, соломенный дух». Или же ночью полетать надо всем городом, посмотреть как евреи живут, на Лысой горе побывать, над чортом смеяться в лицо, задач не делать; диктант не писать и мамы нотаций не слушать.
И сколько чорта потом не звала, никак я на Лысую гору попасть не могла; евреев смотреть не летала, а нужно мне было все тогда знать, как, например, они там все живут по иному, что не боятся даже семи свечей зажигать в одно время, когда в русском доме и три свечи сразу боятся зажечь, кроме ёлки, потому что кто-нибудь умрет в этом доме сейчас же. Интересно б было посмотреть, как они мацу пекут тоненькую, сухенькую, в дырочках дорожкой, и не сожгут, и как они все сласти восточные делают, которые к Пасхе нам приносила папиросница Ханка. И медовые шишечки, и редьку в меду, и орехи тоже в меду, и семечки опять же в меду и какие-то треугольники — порожние с медом внутри. Интересно было, отчего у них каждый год новая посуда, а самое интересное было узнать, как, они делали польскую фаршированную щуку по-еврейски, которая в тысячу раз лучше котлет наших рыбьих. Вообще евреи интересовали нас тем, что вышел из них Христос, что они все золотых дел мастера, что евреи лучшие портные в городе и что, как наводнение, то обязательно евреев заливает вода, а они тогда попадают в Контрактовый дом и живут там счастливые, сколько хотят, в этом Контрактовом доме. А Контрактовый дом был такой заманчивый, как пряничный домик в сказке про бабу-ягу, костяную ногу.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 20 декабря 2014 17:49

Едешь на Контракты и сердце бьется, даже под ложечкой сосет. Столько сладостей! Пока до самого Контрактового дома дойдешь, то все слюнки текут, а крепишься. Идешь мимо огромных павильонов, раскинутых на площади и там видимо-невидимо пряников медовых и белых мятных целые ряды. Коврижки толстые претолстые бросаются в глаза. Там и вяземские пряники, в середине будто розовый мармелад у них лежит. И халва. Всякая. И в коробках, и фунтами, и в ящиках, и с орехами и шоколадная. И соломка розовая, и рахат-лукум, и нуга замечательная белая и розовая и фисташковая. А мармелад. И еще пряники и пастила всякая. И береза мармеладная и маковники, орехи жареные в сахаре. Разве это не пряничный домик бабы-яги?
Пока что по дороге немного пряничков вяземских для пробы купят нам и по огромному маковнику, чтоб молчали. Полный рот если сразу положишь, еле дышишь и идешь в Контрактовый дом, слегка успокоенный.
Там прямо царство заморское, — и ковры персидские, и бурки кавказские, и ткани шелковые, и шарфы парчевые, и золото, и серебро, и камни драгоценные, самоцветные сапфиры, изумруды. Серебро чеканное, кавказское за стеклом лежит, переливаясь лунными цветами на черном бархате стола. Кинжалы кавказские, ткани самаркандские, платки оренбургские везде лежат. И надо отыскать такой оренбургский платок, что ни на есть огромный, самый большой из всех, и если этот платок оренбургский, белый, пуховый, пройдет сквозь обручальное кольцо золота червонного, пальца безымянного, то быть счастью....
Кого там только нет, и армяне, и грузины, и татары, и евреи. Расфранченные все, одетые будто из оперы «Демона» вышли. Даже шурумы-бурумы знакомые и те нарядились, казанское мыло, смеясь, продают. А мыло чудесное, большие куски, формы будто простые, а в самом деле настоящее туалетное мыло и некоторые куски даже настоящей розой пахнут. Все там хорошее, добротное, новое и дорогое. Каракулевые шкурки, сарпинка шелковая, ковры расписные, — все там есть, все, что угодно.
Ходим час, другой, и незаметно; век бы ходил, ходил и не вышел оттуда, столько прелестных вещей там лежит, столько там разных всяких народов, будто во сне все это видишь.
Поздно выходим, на улице вечер, быстро идем, сладостей скорей накупить, тут нас и сани свои поджидают, папа бежит семгу, балык, и икру покупать. Полны сани детьми и поклажей, холодно в ноги и носик щиплет. Быстро нас чаем с вином и малиной в постельках напоят и сладостей всяких дадут по тарелке.
Снова хожу из комнаты в комнату Контрактового дома и трогаю все так свободно руками и шарфы чудесные себе выбираю, серебряный пояс с кинжалом уже на себя надеваю и только лишь брошечку с буквами Лиза готов себе взять, как утро настало, и мама меня поднимает с постельки, в гимназию время идти, в первый класс.

Е. Постникова.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 21 декабря 2014 8:38

Юность.*

* Отрывок из подготовляемой к печати книги «Записки Революционерки» Е. П.

Киев ширился, разрастался, выростали пригороды, расчищались овраги, делались улицы; на Житомирском шоссе строился Политехнический институт, раньше там была собачья слободка, выгон-пастбище, а все вместе развеселое место, заканчивающееся дачами «Sans-Souci» — без забот. На слободке паслись свиньи, гуси, лежали дети, валялись солдаты, девушки и кацапы-маляры, которые каждое лето штукатурили Киев, — все они там лежали, обнимались и по праздникам веселились. Нам строго запрещалось смотреть туда, где люди жили Sans-Souci.
Слободка была большая, зеленая и поднималась вверх. Когда мы проезжали мимо, то папа пускал рысью во всю мочь нашего лихача, чтобы мы не видали, что там делается, и мы летели мимо прочь; тогда гуси, свиньи, солдаты, девки на зеленом поле нам казались будто беленькие и черненькие точечки. Никогда не думалось, что на этом развеселом месте построят политехнический институт, а против него, почти vis-à-vis, разобьют летние лагеря до самой колонии малолетних преступников.
За всем этим выстроился Святошин с барскими особняками и прокатился бельгийского общества хорошенький трамвай, в тридцать пять минут ходу. Чудовищно скучный Святошин был тогда, чудовищно скучные особняки хорошего тона. Теперь в Святошине остался только лес, особняков и трамвая не стало. Нам нравилась бедная Дарница или Межигорье с озерами светлого тона, или старая Боярка — еврейская, полная ландышей, и Мотовиловка, вся в свежих дубках и березках, но нас никогда туда больше не возили и мы жили с тех пор в Святошине, придерживались хорошего тона. Мы богатели, отец строил дачи, продавал и снова новые строил.
В гимназии мы изучали: «бег, бегун, беглянка...» а после этого тридцать пять слов: «возле, ныне, подле, после...» Ходил учитель музыки, — учительницы музыки уже «ничего не стоили», — репетитора-студенты, француженка — mademoisеllе и Frau Кinitz. В доме были еще бонна и француженка и нас учили, учили, учили...
Одна только и радость была, когда приезжали тетки из деревни. Три разные тетки, три родные сестры: одна ходила только в розовом цвете, другая в голубом, а третья в кремовом. Когда они приезжали, сразу становилось в доме весело, но дома у нас их за глаза называли «провинциалками».
От «ясновельможного рода» их ничего не осталось, кроме внешних польских черт лица, так как бабка была тоже пани.
Тетки пудрились открыто, завивались, ели целый день конфеты, главным образом до обеда, хохотали над всеми, нас тормошили и посвящали во все свои секреты и женские тайны: как надо пить уксус, чтобы бледной быть и с тонкой талией, как надо папиросной бумагой ноги обвертывать, чтобы нос не был красный, и как брови на ночь свиным салом мазать, чтобы были они черные, пречерные.
Гадали тетки на картах, все три на трефового короля, огорчались, когда туз пиковый падал острием на сердце, плакали без видимой причины и нам было очень приятно их утешать. Они рассказывали свои сны, всегда знали значение снов наизусть, рассматривали руки по какой то «Хитроманской» книжке и могли по ним узнавать, когда жизнь кончится и кто сколько раз замуж захочет выйти.
Даже умели зубы заговаривать: клали на ватку креозот, смотрели на заходящее солнце, на запад, читали три раза Отче наш, выплевывали ватку и боль уходила тоже на запад... Они учились когда-то, но к 30-ти годам все перезабыли и уверяли, и с нами девочками это будет, когда нам будет столько же лет, как и им. Знали они все предрассудки житейские, обычаи своего класса и общества и были они такие милые, такие повседневные, совсем нам доступные, что мы их вечно целовали. Кроме того они были очень веселые, от природы комики, и их жизнь, несмотря на стародевичество, была tarantella. Мы ими увлекались и завидовали, как бы нам такими быть. Мама очень снисходительно, казалось, относилась к их времяпрепровождению, но когда они уезжали, то за столом резко осуждала их провинциализм и мещанство, — тогда не говорили слова «обывательщина». Это не мешало нам их любить и ставить их на первое место, а других двух теток аристократок на второе.
Эти другие тетки, по знатности своей, окончили Смольный институт, по бедности генеральских дочек, служили классными дамами, но еще получали эмеритуру, а по гордости не выходили замуж «за каких то» педагогов. Как на зло они были классными дамами в нашей гимназии и там их аристократическое око не отказывало нам в своем внимании почти всю гимназическую жизнь, и только в шестом-седьмом классе гимназии они оставили меня в покое, разочаровавшись в моей голубой крови. Обе они были законодательницами тона в нашем доме вместе с «mama Fа», как звали нашу крестную мать. Аристократка, дворянка или «пани з маленького двирка», как наш отец, сердясь, называл ее за глаза, она была очень начитанная и образованная дама. Несмотря на весь свой аристократизм, начинавшийся от кружевной наколки из Брюссельских кружев и кончавшийся узкими носками ее черных шавровых ботинок, которые она привезла тридцать пять лет тому назад из Карлсбада, она читала всю периодическую прессу и все газеты. Раньше, когда ей было восемнадцать лет, она, вступив сиротой во владение крестьянами и имением, отпустила крестьян и дворню не из за демократических идей, а из соображений того порядка, что дворяне, истинные носители культуры, не могут иначе поступить, как отпустить безвозмездно рабов на все четыре стороны. В доме у ее отца воспитывалась моя мать, как барское дитя, и mama Fа посвятила всю свою молодость воспитанию этой девочки. Внешностью она напоминала мою мать настолько, что мы думали, что они сестры. Нашей матери она дала прекрасное воспитание и всю жизнь следила за ней.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 21 декабря 2014 8:44

Mama Fа держала нашего отца в руках и при этом называла его «золотое сердце»; жила она от нас особняком в огромной усадьбе в Липках, где у нее было больше сорока собак, людей она не любила: люди подлы и неблагодарны — часто говорила она и в лорнет смотрела сначала на мать, а потом на нас, главным образом на меня. Кроме папы и собак, она никого не считала благородным, и из-за благородства собак она осталась нищей, вскармливая их шоколадом; из-за благородства отца она читала нам ежедневно нотации.
Вместе с тетками аристократками, ее родными племянницами, она учила нас хорошему тону, чему мать была очень рада, имея возможность в это время спокойно читать книжку. Один раз по ее совету отец высек нас девочек розгами, причем после экзекуции нас целовали, посадили в ванну, кормили вареньем и отец не знал, как ему загладить свою вину; я не ела варенья, лежала спиной и щупала опухшую кожу ниже крестца. Mama Fа в это время говорила, что даже в английском обществе секут детей и что это очень помогает, и что она даже сама очень часто, если собаки не слушаются, берет плетку, бьет их всех и это помогает ей справляться с сорока собаками. От нее мы знали, что без перчаток выйти на улицу — позор, мы знали, что простому люду и прислуге нельзя подавать руку, но собакам можно: «Крауза, дай лапку»; знали, что на улице нельзя разговаривать и смотреть по сторонам, хотя бы несчастье сбоку случилось, — не наше дело; что надо голову держать слегка вверх, а, кланяясь, надо только глаза вниз опускать, дома, здороваясь, делать только реверанс; не размахивать руками и не держать руки кулаком, будто ногти грязные; девочкам надо носить короткие юбки до шестнадцати лет, чулки натягивать jusqu’au bout; всегда носить локоны и банты и всего лучше играть в серсо и, наконец, целоваться только в щеку. Это было нам преподаваемо каждую субботу я воскресенье и мы плакали у панны Анны, нашей няни, горько на плече и утром подавали ей, на зло Маме Фа, руку, целуя панну Анну крепко в губы, сухенький носик, или куда попало.
Раз тетки деревенские прислали с ярмарки нам ситцевенькие красные детские зонтики. Вот прелесть! Старшие назвали их мещанскими и не позволили на улицу брать. На другой день утром мать проснулась в пять часов утра от какого то шума и увидала, что мы все три девочки сидели в кроватках с раскрытыми зонтиками и закрывались от солнца...
Тетки-аристократки являлись для нас источником всевозможных «дворцовых и аристократических тайн»; когда они приходили, то начинались замечательные разговоры про романы. Мы знали, что есть повести, стихи, рассказы и романы в литературе. Романы, это когда много, много действующих лиц и про всех из них подробно написано, но что такое романы в жизни, когда говорили про одно лицо, нам было непонятно; вскоре мы поняли, что это запретная любовь. Мы часто слыхали, что у «него» (царя) запретная любовь к Кшесинской, что у Георгия тоже, что у Михаила, наверно, тоже будет, что у Витте началась, но он, наверно, женится. Про многих еще говорили они, но, в конце концов, все эти лица женились и запретная любовь пропадала.
Знали мы от этих теток, что наши красавцы дяди священники имеют «опять» роман. Что даже, знаете, игуменья, но это величайший секрет и т. д.
Так хотелось когда-нибудь, хотя бы на минуточку, увидеть запретную любовь.
Спрашивали маму, а почему у нас в доме нет романов и когда они начнутся. Спрашивали также, бывают ли в жизни стихи, повести, рассказы. Мама говорила, что очень редко, а большею частью драмы и трагедии, как будто в театре. Опер в жизни совсем не бывает. Знали мы, что романов бывает много, сколько хочешь и что у «него» царя был роман с Гейшей, — Гейша вроде как богиня, и за эту любовь офицеры-японцы ранили «его» в голову, потому растет шишка и «он» такой «идиот».
Когда в Киеве была поставлена оперетка Гейша, то мы очень просили нам показать богиню Гейшу; думалось, что она прекрасна, как, принцесса Греза, но родные сказали, что царь запретил всем детям и гимназисткам смотреть Гейшу, т. к. сейчас же все влюбляются в нее.
Тетки наши аристократки тоже не ходили смотреть Гейшу, говоря, что с них довольно всего, и мы понимали почему: у них так много было всего в корзинах, что можно всю жизнь только одеваться и раздеваться. Белые парики, косы, шелковые платья с кринолинами и турнюрами, золотые туфли и перчатки почти до декольте. Когда они жили у нас, то их комната была вся завалена пуфами, подушками, коврами и кружевами, над которыми до слепоты работали крепостные девушки. У них были замечательные веера и платья со шлейфами старых времен; они устраивали только для себя маскарады в белых париках с черными мушками, как фаворитки при Людовиках. Фаворитки, по-французски означают также царицу, так объясняли тетки, это можно найти только в старых словарях, а не теперешних, очевидно, «ничего не стоящих».
Часто мать этим теткам советовала почитать газету и немножко отвлечься от воспоминаний, которые их делают такими же старыми, как их чепчики и матине. Газет они не читали, чтобы не пачкать ногтей и даже не интересовались хроникой.
Хроника, как нам казалось, была в Киеве болезнь и потому ее писали большими буквами, а дальше следовали грабежи, убийства, погода и подкидыши.
Подкидыши самое интересное в газете; мы предполагали, что это и есть те дети, которых ни аист, ни акушер, заменяющий аиста зимой, не хотели, чтобы они родились, а они родились сами по себе и потом подкидывались. Нам никогда старшие не объясняли, отчего все не хотели, чтобы эти дети родились и вообще всегда выгоняли из комнаты, когда говорили о детях. Только коровница Палашка, которая принесла в переднике теленочка показать господам, какой мол он беленький, сказала нам, что все, что родится, то от Бога, а раньше чем родиться, должно посеяться и дозреть, как арбуз, так же и животные и люди посеются в животе, дозреют и родятся. Очень нам интересно было это знать, а она нам без всякого «выгонянья» из комнаты рассказала, наконец.

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 21 декабря 2014 8:48

Но в скором времени это объяснение рождения человека наткнулось на новые осложнения и недоразумения, которые еще больше запутали вопрос. Однажды, поздно вечером, выходя от портнихи Анны Александровны и рассказывая ей о рождении четырех собачек у нашей болонки Дамки, а также делясь своими желаниями, как бы хорошо было подкидыша найти, мы обнаружили у крыльца какой-то сверток; портниха, провожавшая нас, хотела отшвырнуть его ногой, но та же болонка Дамка стала лаять на пакет. Портниха, подняв его, сказала: «да это подкидыш».
Нашей радости не было границ, портниха была расстроена до слез, позвали городового... Мы пришли домой и радостные, перебивая друг друга, рассказывали о счастливой находке и просили мать взять нам ребеночка. Но почему-то за это на нас раскричались, называли нас глупыми болтушками, говорили, что такие дети — позор и стыд, и чтоб мы не смели об этом больше говорить. Назавтра стало известно, что портниха, одинокая — старая дева, усыновила девочку, а наши прекратили портнихе заказывать платья; до этого Анна Александровна работала нам лет 8 — 9 и придумывала исключительно нарядные детские туалеты. Лет через 20 я встретила ее в трамвае и она, поцеловав меня, сказала: «вот моя дочь». Хорошенькая изящная девушка застенчиво со мной поздоровалась. Она до сих пор не знает, что вместе со щенятами «Дамки» она пришла в наш детский мир, столь желанная.
Детский вопрос занимал нас очень долгое время и чем мы становились старше, тем он становился запутаннее и сложнее. Помню, когда мне было лет 14 — 15, возвращаясь из гимназии, я встретила на крыльце ту же коровницу Палашку. Она позвала меня к себе в хлебную, где пеклись хлебы для гимназии и показала мне маленького ребеночка; около ребеночка сидела наша бывшая горничная Мария и почему то «шмыкала» носом.
Ребеночек был прелесть: толстенький, пухленький, весь в складочках и с двумя подбородками. Головенка была черная, глаза как черные бусы и ногтики длинненькие, остренькие; животик был забинтован, видно болен, а сам ребеночек громко сосал руку, которую он от толщины не мог согнуть. Это была такая прелесть. Я любовалась, же отрываясь, его морщинками, жестами, движением...
Я страшно любила детей, может быть, самое сильное чувство, заложенное во мне, было мое материнство, столь неудачно и горько отнятое у меня впоследствии судьбой:
Наслаждаясь рассматриванием маленького «человечика», я опоздала на обед и пришла, когда наши ели крем. Учитель музыки обедал с нами и первый урок был мой. Торопясь, я начинаю есть крем и запиваю скорее бульоном. За столом сидит масса чужого народа: студенты, родственники и учителя. Меня кто-то спрашивает из родных, где была. И я, радостная, возбужденная, пережевывая наспех еду, говорю: «Господи, какая прелесть, что я только что видела. Я была в хлебной и видела там маленького мальчика Марии, какой он хорошенький». Не обращая на жесты и усиленное мамино подмигивание глазами, я продолжаю: «прелесть, толстенький, красненький, так кулачок сосет интересно; я ему все ножки и ручки перецеловала». Поворачиваясь к папе, я говорю: «папа, знаешь, он вот какой толстый и страшно похож лицом на гимназиста Павловского». Отец с окаменелым лицом смотрит на мать и довольно громко, чтобы слыхали студенты, шепчет на ухо учителю музыки: «оно-ж, его-же, Павловского. У папеньки его вся Била Церковь — его диты»...
Тут мать выступает на сцену и обрушивается на меня: как смеешь ты, интеллигентная девушка, смотреть такие гадости; ты распускаешь себя, ты с ума сошла, это позор смотреть; и еще масса слов страшно пренеприятных сыпалось на меня; все там смешивалось: незаконный ребенок, или беззаконный, девка Мария, разврат, стыд, честь, потаскуха, еtс...
Я сидела оплеванная, будто сама родила этого ребенка.
Не дожидаясь конца этой сцены, я ушла в гостиную, еле сдерживая рыданье. Вошел учитель музыки, закрыл все двери: «ну начнем». У меня дрожали руки и в ушах звучали жестокие слова: девка Мария. Ну, а дева Мария?
Не могла играть, слезы падали на клавиатуру и мочили пальцы.
«Лизетт, садись на мое место, я тебе сыграю», сказал учитель.
Играл почти весь час, а уходя сказал: «сегодня я не буду с сестрами играть, а мальчика я тоже пойду и посмотрю, не плачь Лизетт».
Замечательно и то, что все студенты побывали у Марии и она, награжденная серебрянными рублями, торжественно села на извозчика и уехала на вокзал домой «богатая».

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 21 декабря 2014 8:53

Я забежала немного вперед, а потому вернусь к моменту, как панна Анна, наша няня, ушла. Она ушла незаметно; поссорилась с мамой и вечером ушла одна погулять, а назавтра послала за вещами и денег не хотела взять... Что случилось, мы не знали, да и некогда нам было узнавать, сам дядя Игнатий священник приехал первый раз в наш дом. В детском шкафу повесил антиминс, чтобы плат переменить, и нам не позволили шкаф открывать, так как там мощи живые зашиты. Целый вечер дядя пел романсы, аккомпанируя себе на рояле, пел из Гальки: «Миж горами вiтер вiет», говорил боннам комплименты, перецеловал на ночь всем нам руки, насмешил нас до слез, проделав на паркете что то вроде pas de chats. Утром завивался мамиными щипцами, пудрился, надушился, слегка подстригся, (все мы ему помогали), чуть не забыл антиминса и пошел камилавку получать фиолетового цвета, так он называл лиловый цвет новенькой, хорошенькой камилавки...
Бывали у нас поездки в Малороссию, — так называли мы поездки к дедушке в деревню. Деревня называлась «Бубченки, Сквирского уезда, Киевской губернии». Это длинное название очень нам импонировало. Туда, надо было ехать через Белую Церковь, где луна с прозрачной высоты над Белой Церковью сияет и старый замок озаряет...
Утром дома нас на дорогу накармливали «понемножку»: давали по два яйца, по котлетке, с пюре картофельным, по тепленькому пирожку с мясом, по чашечке молока — мы всю еду размазывали по тарелкам — и еще позволяли запить все это стаканом жидкого, прежидкого чая с тремя кусками сахару. И мать, волнуясь и ошибаясь, спрашивала: «дети, вас не тошнит?», вместо: «дети, вы не голодны?» Мы отвечали: «да». Мать в ужасе переспрашивала: «Вы голодны?» — «Нет, но ты спрашивала тошнит нас или нет, мы и сказали, да тошнит».
Сейчас же давали валерьянку и ставили градусник, отец беспокойно смотрел на часы, но у матери было такое несчастное лицо, что он целовал ей руку и все тотчас же усаживались на стульях, креслах, в разных позах, и затем высыпали на крыльцо.
Целый кортеж извозчиков двигался от гимназии до вокзала. С нами, а нас было шесть человек, ехали бонны, няня и горничная. Тетки аристократки, в белых лайковых перчатках, махали белыми, специально для этого взятыми, платками, до тех пор, пока в глазах не начинало у нас мелькать.
Мы ездили к дедушке три, четыре раза, самая же интересная поездка была первая. Как только мы усаживались в вагоне, захватив массу лишних мест, отец ласково нас обнимал, и обращаясь к какому нибудь из наших холостых дядей, которые приурочивали свои поездки к нашей, говорил: «а не попробовать ли нам, какие там Франц (наш повар) спек слоеные пирожки с мозгами?»
Мать беспомощно смотрела на большую корзину, а отец, пересыпая русские слова с украинскими, говорил «на то Гаша едет, чтобы корзины подавать». Гаша сидела в III классе, но каким-то чудом чувствовала, что ее имя произносится, и в больших кожаных черных ботинках с резинками на боках, в розовом платье и широчайшем накрахмаленном переднике, неуклюже появлялась во втором классе; она замечательно ловко разворачивала всю корзину, выволакивая оттуда и цыплят, и куриные котлеты, и паштет «из дичи» (утка или старый петух с потрохами) и всякие мазурки, пончики и, наконец, портвейн и коньяк. Отец не останавливал Гашу до последнего пакета, а затем в отчаянии говорил: «а, чертова дивчина, што ты все выклала, мусим исты». Гаша лукаво смеялась и, получив от отца в пакете цыпленка, отталкивала шутя сладкие пирожки, которые мы ей давали, и смотрела жадно на яблоки, очень дорогие по сезону. Мать, торопясь, давала ей яблоко и все смеялись. Отец сокрушенно начинал еду... Пил он мало и мы, дети, очень интересовались сколько рюмок он выпьет, так как мы просили «лизать» рюмку после него, но он никак не хотел пить третьей рюмки, тогда надо было маме капать три капли коньяка в вылизанную рюмку и все завидовали тому, кто получал эти три капли.
Во время езды было масса разговоров на злободневные темы: встретит ли нас приказчик, встретит ли кто либо из теток, но тетки и не могли встретить, потому что взад и вперед по 75 верст очень было утомительно ехать; и вообще говорили, как без приказчика поедем через Яблоновский лес, где были когда-то разбойники, где и сейчас течет река и крутит в ней вода и в этих кругах водяных крутятся покойники, вслед за ними крутятся и серебряные рыбки. Будем ли рано ехать около Рудого села, где земля валится у самой дороги и где был когда то случай такой: лошади перешли, а брички не стало...
«Папа, а будем видеть Белую Церковь при луне и замок, где был закован Кочубей?» спросила я.
Отец поморщил лоб и решительно сказал: «да».
В Белой Церкви на платформе, стоял самый что ни на есть важный человек — приказчик, но приказчик не из лавки, а тот, который всем приказывает. Он стоял в парусиновом сером от пыли пальто и держал кнут длинный, красивый, как в магазине выставляется напоказ. Мы сделали ему все три девочки реверанс, но он только прищурил глаза и подавив улыбку, не подал нам руки. Сразу мы опешили, почему он так с нами небрежничает, но тут увидели совершенно обратное: ни отец, ни мать и никто ему руки не подал, и мать тихо говорила отцу: «я не знаю, как себя с ним держать, подавать ему руку или нет». Отец очень хитро посмотрел на нас и сказал: «А Вы, А. И., возьмите детей за руки и Вам не придется ничего подавать; вот я маю в одной руке Ваши все шесть зонтиков, а в другой Ваш несессер, а колы-б мав третью руку, то Вашу картонку зо шляпами взял бы, или крокет и серсо и всякое смитье, что Вы понабрали»...

Nathalie

Модератор раздела

Nathalie

Москва
Сообщений: 3959
На сайте с 2005 г.
Рейтинг: 23144

Наверх ## 21 декабря 2014 8:57

Около прелестной пролетки и двух породистых, неспокойных лошадей, стоял в парусиновом пальто долговязый мальчишка, лет 16—17. Отец подошел, обнял его и крикнул нам: «дядя Сеня, идите знакомиться».
Это был его младший брат — любимец. Лентяй, которого выгнали из всех учебных заведений, теперь, специализировавшийся на лошадях. Он выезжал их, а дед продавал таких лошадей за большие деньги. Вид лошадей, взмыленных и свирепых, спокойная осанка дяди Сени, его хладнокровное потрепывание по шее лошадей нас поразили и озадачили, как быть с подачей руки и почему нас не научили, как с кем быть. Мы, толкаясь и заминаясь, подошли к дяде Сене, а так как он не сделал встречного жеста, то резко и быстро ему отвесили реверанс. Он посмотрел на нас и сказал: «Дуры».
Отец не слыхал его приветствия и уже нас торопили устраиваться в фаэтоны и пролетки.
Гаша возседала на корзинах и багаже, кусая вкусно красное яблоко.
После краткого размышления я назвала мысленно дядю Сеню «лошадиный инспектор». Инспектора мы не любили в гимназии, а «лошадиный» к новому дядьке очень подходило.
Нас закутали в плащи, в газовые вуали, покрыли пледами с головой, на время, пока надо проехать городок; лошади стучали копытами по камням, кругом был писк, шум, да еще крик поросят и хрюканье свиней; кто то переехал цыпленка, кричали на кого-то из наших: «чортов сын и сукин сын», наконец, зажурчала вода и лошади пошли, стуча тихо о камни, по плотине, через которую текла вода. Нас открыли от платков еще до плотины. «Где замок? — Где Белая Церковь? — Там в пыли, да?»
Так я и не видала никогда ни прежней Белой Церкви, ни замка. Осталось одно названье Белая Церковь на пыльном еврейском местечке, да имение графини Браницкой, окруженное большим забором.
Выехали мы сразу на узенькую проселочную дорогу и, отделившись друг от друга, чтобы не пылить, ехали легкой рысцой. Отец с Сенькой впереди гарцовали на своих вороных лошадях, красиво подъезжая то к маминому фаэтону, то к другим. Мама ехала с маленьким братом, сестренкой и Палашкой. Вообще отец вел себя «неприлично», как говорила потом мама, он всю дорогу с юным братцем потешался над француженкой и madame Кinitz, которые замыкали наш кортеж. Совсем далеко виднелось на телеге розовое пятно от Гашиной юбки, которая, обнявшись, ехала с работником, будто они жених и невеста, что уже подметила Frau Kinitz. Я ехала вдвоем с каким то cousin'ом дядей, который время от времени говорил: «Ну, Лизетта, курнем». И предлагал мне из серебрянного портсигара папиросу, а я еще ниже опускала ресницы и закрывалась вуалем с его стороны. Но так как он меня ни о чем всю дорогу не расспрашивал, то я смотрела на него снисходительно: «вот тюфяк».
Ехали долго красивыми, широкими, раздольными полями. Ехали час, два, три, — бесконечно, и поля все ширились и ширились. И не было им границ, и не было нм конца. От белой гречневой душистой кашки до красных маленьких цветочков клевера — все было там. Овес, ячмень, пшеница, жито и конопля.
«Дети, смотрите, овес. А вот ячмень колосится! А жито то, жито, вот роскошь какая», — кричал подъезжая отец.
Жарко было сверху, но по бокам шевелил ветер игристый и дул он за шею, под шляпу и даже в перчатки проник. Вуаль развевался ветром веселым и щекотал по щекам... Щеки пылали, в глазах все плыло: отец и коляски, поля и картошка на поле зеленом.
«Чьи поля?», — как в сказке спрашивал отец впереди. — «Тэрэщенко», — «А тут?», — «Его», — «Ого...»
Вот и лес Яблоновский, меня будят: «Смотри, Лизетта, скорее лес». И заяц, как нарочно, перед самым сонным носом вдруг пробежал туда...
«Где же разбойники?» — «Их уже давно там нет, а это только сказки для маленьких детей». — «Ах, да!»
В лесу огромном сосновом, не старом и де молодом, мы устроили привал.
Гаша опять всем распоряжалась и маме порассказала полную голову сплетен, у мамы началась мигрень и бонны, будто бы за это, дулись на всех.
Ели, отдыхали, умывались и кормили лошадей. Мужчины купались, а мы на это время ходили за кустики с mademuaselle.
Сенька, чертенок, не прошло и пол минуты, прямо к нам навстречу прибежал: «Там клубнику вы искали, там ее уж нет». «Вот нахал!»
Ехали дальше, стало немного прохладнее, вокруг на полях, все бураки белые растут. Целые поля, и там, и сям, везде их много. «Что это?» — «Свекловица». — «Ну, неверно, это бураки»... «Бураки и есть свекловица», — «Ах, да!»...
«Чьи?» — снова кричит отец, — «Ото-ж, его ж, то и есть, — Тэрэщенки». «И ци?». — «Вси его». «Ого... Чортов Сын...!»
Небо переливалось разными цветами и солнце, не смотря на землю, светило только небесам, то золотом покрыло все барашки, то отпустило цветом нежно желтоватым, то сразу как то покраснело и стало страшно красное само, и все вокруг краснело, вдруг скрылось под землей.
«Лизетт, не спи, обрыва не увидишь».
«Я ведь не сплю, а только с солнцем попрощалась и заболели вдруг глаза».
«Где обрыв?» — «Еще осталось версты три».
Но как себе представить три версты, когда верста имеет 500 сажень, сажень — три аршина, а аршин лежит в столовой на буфете, и потому не знаю я сколько времени мне ждать обрыва и стыдно мне спросить — «такой туфяк! — три версты!» — Не сплю и жду того обрыва.
Вот он, все встают и курят папиросы. «Где обрыв?» Вот там внизу. Темно и будто только темнота и вовсе не обрыв. Мы шли дорожкой, но на самом интересном месте нас подняли на руки и обрыв пропал.
Скоро, очень скоро, вскачь и бешеным галопом, лошади с пролетками, обогнув пять верст, к нам в пыли бежали.
Сенька ведь, чертенок, был и тут, и там; обежав оврагом он пошел назад, бросив фразу глупо, будто бы не нам: «можете клубнику здесь вы поискать».
Совсем настала ночь и только звезды были видны, но очень далеко. На разъезде у самого села стояло три креста, с лампадой зажженной.
«Что это?» — «Так надо». — «Хорошо!».
Поехали вниз, запахло болотом и влагой; стало в ушах от даваться какое то странное пение — гуденье, иль лаяли неведомые звери, или это было какое то цоканье дикой индюшки, или будто всхлипывали женщины, больные кликушкой, а это всего навсего были только лягушки-квакушки.
Ква, ква, ква... заливались они отвратительно.

← Назад Вперед →

Страницы: 1 * 2 3 4 5 6 Вперед →
Модератор: Nathalie

Генеалогический форум » Дневники участников » Дневники участников » Дневник Nathalie » Священнослужители Киевской епархии » «Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской [тема №63052]

Сайт использует cookie и данные об IP-адресе пользователей, если Вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, пожалуйста, покиньте сайт
Пользуясь сайтом вы принимаете условия Пользовательского соглашения, Политики персональных данных, даете Согласие на распространение персональных данных и соглашаетесь с Правилами форума
Содержимое страницы доступно через RSS
© 1998-2026, Всероссийское генеалогическое древо
16+ Правообладателям