Черновичок

https://pravoslavie-ru.turbopa...10993.html

https://solimus.ru/ekspozitsii/blagoveshhenskij-sobor/

Экспозиционно-выставочный комплекс «Благовещенский собор»
Благовещенский собор (1560-1584 гг. – XIX в.) – один из замечательных памятников каменной архитектуры Русского Севера, классическое наследие древнерусского зодчества.

Величественный пятиглавый храм, стоящий на красивом берегу реки Вычегды, виден издалека и является важнейшим элементом архитектурного облика Сольвычегодска.



Возведение Благовещенского собора началось в 1560 году Аникой Строгановым – основателем одной из известнейших династий российских купцов, промышленников и меценатов. Строительство продолжалось почти четверть века. Осветили храм лишь в 1584 г. Но многие работы, связанные с отделкой, завершились в 1600 г.

Собор стал домовой церковью семьи Строгановых. Возвышаясь над всеми остальными строениями, монументальный каменный храм был символом величия и значимости семейства Строгановых.



Для современного Сольвычегодска Благовещенский собор является визитной карточкой. В настоящее время в нем располагается экспозиционный комплекс Сольвычегодского историко-художественного музея.

Летний храм Благовещенского собора являет собой редкий образец древнерусского интерьера XVI—XVII вв., до наших дней сохранившего свое первоначальное убранство: фресковые росписи, выполненные под руководством московских мастеров Стефана Арефьева и Фёдора Савина в 1600 г.; высокий иконостас с Царскими вратами, украшенными прорезными накладками из золоченого олова; иконы, часть которых была написана известными царскими изографами; архиерейское место, осветительные приборы.



Экспозиция «Художественное наследие древнего Сольвычегодска»

В экспозиции представлена храмовая икона «Благовещение Пресвятой Богородицы», которой в 1558 году Анику Строганова благословил на построение домовой Благовещенской церкви архиепископ Ростовский Никандр.



Икона “Благовещение Пресвятой Богородицы”, 1558 г.

В Сольвычегодском музее находится значительная часть коллекции «строгановского лицевого шитья» – 46 произведений (всего сохранилось более 190). Большинство памятников имеет вкладные надписи, в которых содержатся даты создания и имена вкладчиков, в основном, из семьи Строгановых. Уникальность музейного собрания в том, что в нем представлены произведения всех периодов деятельности строгановских золотошвейных мастерских, начиная с конца XVI в. и заканчивая рубежом XVII-XVIII вв. Знатокам древнерусского искусства хорошо известен высочайший художественный уровень сольвычегодских золотошвейных мастерских, которым руководили женщины разных поколений рода Строгановых.



Пелена “Богоматерь Одигитрия”, ок. 1660 г. Экспозиция «Художественное наследие древнего Сольвычегодска»

К уникальным произведениям древнерусского шитья относятся строгановские саккосы с шитыми праздниками и святыми. В Сольвычегодском музее хранится расписной саккос (ок. 1665 г.), который являлся, по всей вероятности, образцом для шитых саккосов, но был приспособлен для богослужения.




Саккос. Экспозиция «Художественное наследие древнего Сольвычегодска»

Для оформления Благовещенского собора широко использовались произведения строгановских иконных мастерских. Расцвет строгановской школы иконописания приходится на период с 80-х годов XVI в. до половины XVII в. и связан более всего с именами двух братьев Строгановых: Никиты Григорьевича и Максима Яковлевича.



Икона “Максим Исповедник, с деяниями в 20-ти клеймах”, 16-17 в.

Удивительного мастерства достигли строгановские мастера серебряного дела. По заказам Строгановых для Благовещенского собора были выполнены драгоценные оклады на иконы, служебная утварь, кресты, кадила, подсвечники и многое другое. В подклетах Благовещенского собора, в одностолпной палате, открыта постоянная экспозиция «Сольвычегодское художественное серебро и строгановские ювелирные мастерские» – настоящая «серебряная кладовая»! Предметы в экспозиции отражают все техники обработки металла, которые бытовали в сольвычегодских мастерских Строгановых: басма, скань, гравировка, чеканка, эмаль, чернь.





Произведения иконописи, лицевого шитья, художественного серебра XVI-XVII вв. из Благовещенского собора широко известны за пределами Сольвычегодска. Работы строгановских мастеров из собрания Сольвычегодского музея экспонировались в России в таких городах, как Москва, Екатеринбург, Сыктывкар, Санкт-Петербург, Архангельск, Кириллов и др.; на международных выставках в США, Франции, Нидерландах.



В экспозиционный комплекс Благовещенского собора входит колокольня, на которую можно подняться, осмотреть город с высоты птичьего полета и позвонить в древний колокол.



Вид на реку Вычегду с колокольни Благовещенского собора

В подклетах Благовещенского собора размещается фотовыставка «История реконструкции и реставрации Благовещенского собора». Там же находится интереснейший экспонат из домашнего обихода Строгановых – баронский возок, выполненный из прекрасно выделанной кожи, украшенный тисненными рельефными изображениями зверей, птиц, «трав» и изящными металлическими заклепками. По преданию, на этом возке Строгановы в нач. XVIII в. последний раз приезжали в Сольвычегодск.



Баронский возок

Рядом с Благовещенским собором расположена усыпальница Строгановых. Она была построена в 1826 г. на средства графа Григория Александровича Строганова. В усыпальнице собраны 28 надгробий с захоронений Строгановых.





С северо-восточной стороны Благовещенского собора находится Жемчужное озеро. По народному преданию, Строгановы разводили в этом озере раковины-жемчужницы. Жемчужным промыслом руководил «немецкий доктор и аптекарь». Жемчуг шёл на украшение окладов икон, напрестольных крестов и головных уборов.

Сайт Печерского благочиния

http://pechora-district.cerkov.ru/

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл в связи с происходящими событиями обратился к архипастырям, пастырям, монашествующим и всем верным чадам Русской Православной Церкви с призывом возносить сугубую, горячую молитву о Святой Руси.
Благословляется для ежедневного домашнего чтения

Молитва о Святой Руси:

Господи Боже сил, Боже спасения нашего, призри в милости на смиренныя рабы Твоя, услыши и помилуй нас: се бо брани хотящия ополчишася на Святую Русь, чающе разделити и погубити единый народ ея. Возстани, Боже, в помощь людем Твоим и подаждь нам силою Твоею победу. Верным чадам Твоим, о единстве Русския Церкви ревнующим, поспешествуй, в духе братолюбия укрепи их и от бед избави. Запрети раздирающим во омрачении умов и ожесточении сердец ризу Твою яже есть Церковь Живаго Бога, и замыслы их ниспровергни. Благодатию Твоею власти предержащия ко всякому благу настави и мудростию обогати! Воины и вся защитники Отечества нашего в заповедех Твоих утверди, крепость духа им низпосли, от смерти, ран и пленения сохрани! Лишенныя крова и в изгнании сущия в домы введи, алчущия напитай, недугующия и страждущия укрепи и исцели, в смятении и печали сущим надежду благую и утешение подаждь! Всем же во дни сия убиенным и от ран и болезней скончавшимся прощение грехов даруй и блаженное упокоение сотвори! Исполни нас яже в Тя веры, надежды и любве, возстави паки во всех странах Святой Руси мир и единомыслие, друг ко другу любовь обнови в людях Твоих, яко да единеми усты и единем сердцем исповемыся Тебе, Единому Богу в Троице славимому. Ты бо еси заступление, и победа, и спасение уповающим на Тя и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ГЛАВА 4. ХРИСТОРОЖДЕСТВЕНСКИЙ ХРАМ

Здесь среди полей и угорок затерялись семь деревень: Заречье, Кузнецово, Шильниково, Конец, Талашово, Угрюмовская, и почти опустевшее Погорильце[3]. Среди этих деревень, на пригорке у реки Сондуга тянулась к небу и звала ввысь сельчан Христо-Рождественская церковь. Миниатюрная, изящная, особенно красива она была зимой, когда её белоснежные своды, сливаясь с заснеженным пейзажем, казались нерукотворными. Стены храма украшали картуши с каменными цветами, словно снежинками, а маковка храма на рассвете горела золотой свечой.

Храм был каменный, в один этаж. Со входу теплый в приделе, на востоке холодный с таковой же каменной колокольней. Престолов имелось два: в теплом приделе — во имя равноапостольных царей Константина и матери его Елены, а в холодном — во имя Рождества Христова. К тому же сельчане собирали средства, чтобы со временем церковь расширить.

Николка любил церковь. Сызмала привык он считать церковь домом Божиим, который соседствует с его, Николкиным, домом. Просфорня, где жили они с матерью, почти примыкала к храму. И белый силуэт церкви был мальчику родным и близким.

Часто он забирался на церковный пригорок и с вершины холма глядел на открывающийся взору простор. К северу синеет даль — там в низине лежит огромное озеро. Они с мальчишками бегают туда на рыбалку. А вот там, за холмом — Заречье. А там где-то Шильниково…

Смотрит Николка, смотрит, впитывает в себя широту души русской, необъятность нашей земли, величие низкого неба. И кажется ему, что везде здесь рука Божия, Его прикосновение.

В Бога Николка верил искренне, по-мальчишечьи. Как себя помнил, так кажется всегда знал, что есть Бог. Вот дед — отец Николай — он Богу служит, ему Бог словно Господин. Дедушкина молитва смиренная и кроткая. А ещё — священническая. Мать в Боге находит утешение и поддержку. Она подолгу молится, иногда во время молитвы плачет. Её молитва — причитающая, женская. А Николка в Боге ищет Отца. И потому молитва его — простая, сыновняя. Вот придет Николка на пригорок, посидит у церкви, помолчит, вроде ничего и не скажет, ничего не попросит, а все равно на душе становится как-то по-особому тихо и радостно. И знает, Николка, это потому, что Бог с ним рядышком был и мысли его услышал.

— Ну что, Николка, сидишь? — окликнет внука дед, легкой поступью поднимаясь по тропинке к храму. Видно, кто-то из деревни зовет на требы, и старому священнику нужно взять необходимое из алтаря.

— Сижу… — отзовется мальчик и быстро вскочит, чтобы догнать дедушку, увязаться в помощники.

Сельский дьячок уже совсем состарился, потому отец Николай охотно брал с собой мальчугана на требы — новорожденную животинку освятить, окропить только выкопанный колодец, совершить елеопомазание над больным, или, что бывало значительно реже — отслужить молебен у кого-то на дому. Мальчонка помогал пожилому священнику нести нужную церковную утварь и требник, за что ему затем доверялось прочитать на память пятидесятый псалом или «Отче Наш».

Такие походы не были в тягость мальчишке. Наоборот, они ровно вплетались в его жизнь и приносили радость причастности к своему роду. Николка знал, что дедушка был сыном диакона и в двадцать пять лет стал священником в их сондужском храме, что Николкин дядя, дедушкин сын, — отец Алексей — тоже священник, и что его, Николку, по окончании церковно-приходской школы скорее всего отдадут в духовное училище. Это было просто и понятно, в жизни ничего не надо самому выдумывать — ты идешь путем твоих дедов. След в след. Идешь прямой протоптанной дорогой. К Богу.

ГЛАВА 5. РЕШЕНИЕ

Как только солнце садилось за горизонт, и люди, наработавшиеся за день, возвращались в свои избы, чтобы вместе с семьей поужинать, помолиться и лечь спать, Сондуга наполнялась полевой музыкой. Доставали свои скрипки кузнечики, начиная трескотню, открывали рты жабы в дружном квакании. Ночь стелила покрывало на небо, сквозь которое проглядывали дыры-звезды, а жизнь в Сондуге продолжалась своим чередом.

Батюшку звали в Заречье. Там болела одна старенькая раба Божия, болела долго, и скорее всего окончательно, потому сегодня отец Николай её особоровал и исповедовал, надеясь успеть на днях причастить. Потом близкие усадили их за стол, да проговорили допоздна о том, о сем, о насущном и житейском, о вечном.

Когда отец Николай с Николкой возвращались назад в свою деревню, смеркалось. Они шли молча, не спеша, вдыхая в себя вечерние ароматы лета. В поле дедушка вдруг побледнел, остановился, и медленно присел прямо на землю, правой рукой держась за левое межреберье. Николка испугался:

— Что, дедушка? Плохо?

— Ничего, ничего, сейчас пройдет. — еле слышно зашелестел священник. — Сейчас, сейчас. Ты...это… открой Евангелие…почитай немного… сейчас полегчает…

Николка послушно достал из-за пазухи свою книгу — подарок Божатки, так у них называли крестную мать[4], дрожащими руками открыл заложенную страницу.

— Что читать-то? — спросил осипшим от страха голосом.

Дед еле заметно махнул рукой, мол, читай любую страницу, и Николка принялся читать. Неровно, сбивчиво. От нехватки света сливались буквы на страницах маленького Евангелия, но Николка все равно читал, украдкой поглядавая на деда.

Дедушка сидел на земле, и в темноте его лицо белело, как луна. Было видно, что губы беззвучно двигаются, словно дед что-то шептал.

— Отпустило. — сказал он наконец, но с земли не встал.

Николка закрыл Евангелие, убрал к своей груди. Сел рядом с дедом. Кузнечики в поле громко трещали, и этот привычный звук живой природы теперь успокаивал растревоженные сердца старика и мальчика.

— Знаешь, Николай, я совсем ослаб в последнее время… — заговорил священник. — Написал на днях прошение владыке, чтобы перевели меня за штат. Силы уже не те, понимаешь?

Никола кивнул. Облизал пересохшие губы. Впервые он почувствовал, что дедушка открыл перед ним душу, давая на мгновенье понести мальчишке своё бремя — бремя старости. Затаив дыхание Николка слушал:

— Пятьдесят лет я служил у престола Божия. Богу служил, да людям. Теперь, видно, надо мне себя приготовлять…

— К чему, дедушка?

— К Встрече. — старик поднял вверх лицо.

Уже стали появляться первые звезды. Они — светло-желтые — еще несмело пробивались сквозь синеву неба и мерцали так, как только мерцают самые первые, послезакатные звезды.

— Только тебя надо пристроить. — после паузы сказал дед. — Тебе сколько?

— Двенадцатый.

— Вот… — дедушка заговорил громче и увереннее. Уже не доверительно, как друг, а властно, как отец, который за тебя отвечает. — Я решил с осени отдать тебя в псаломщическую школу. В Архангельске. Два класса пройдешь и будет у тебя занятие, хотя бы копейка какая, чтобы на шее у матери не болтаться. А там, подрастешь, может и в семинарию поступишь.

Дед вздохнул, поежился от вечернего ветра. Его лицо, запрокинутое к небу, выглядело уставшим, осунувшимся. Но боль ушла с его лба, и теперь дед смотрел спокойно и твердо:

— Ладно, пойдем. Холодает.

Николка вскочил резвыми ногами, протянул дедушке руку, помог подняться.

— Только Павле Евгеньевне про то, что сейчас было — ни-ни. — напоследок сказал старый священник, отчего-то переходя на шепот.

Николка неловко улыбнулся.

Они шли домой по тропинке, освященной слабым светом белой луны. А Николка думал, всё думал о словах дедушки. «С осени отправлю тебя в город…». С осени! Значит, совсем скоро. В груди у Николки забилось что-то отчаянно, словно бабочка у стекла. Да, он знал, что его когда-то отдадут в духовное училище. Но это были лишь планы, мечты, и оттого они грели душу и рисовались каким-то приключением, дверью во взрослую жизнь. Сейчас же, когда решение было сделано, когда отъезд был уже не мечтой, а почти реальностью, стало тревожно и грустно. Николка смотрел вокруг и думал, что скоро, совсем скоро надо будет проститься с этим полем, с этим лесом, с этими любимым людьми. Надо будет покинуть дом, оставить все, что так дорого, деда, мать, друзей, храм. Все здесь оставить. А главное, придется оставить самое детство свое. И возврата в него уже не будет.

ГЛАВА 6. АРХАНГЕЛЬСКАЯ ШКОЛА

Никогда прежде Николка не был в городе. Архангельск его поразил.

Природа Сондуги приучила его к раздолью, к широким полям, и бесконечным угоркам. Ему были родны просторные безыскусные деревенские дома, где под одной крышей умещалась вся семья вместе со скотиной, потому как двор по обычаю пристраивали к жилой избе. Многочисленные дорожки, тропинки и неприметные тропочки, разбегающиеся по всем деревням Сондуги, уходящие глубоко в лес, спешащие к озеру или уводящие на болота — все они были им изучены, протоптаны и пробеганы много-много раз босыми мальчишечьими ногами. А каждого жителя сондужских деревень он знал не только в лицо, но по имени-отчеству или, как это было принято, по прозвищу. Прозвище давали часто всей семье, например по деду Поликарпу все его семейство звали Поликарпятами. Прозвище в деревне не являлось чем-то обидным, а наоборот, выражало любовь, симпатию односельчан.

Архангельск был не таков. Широкая каменная мостовая города тянулась и тянулась, бесконечно уходя вперед одной длинной улицей. Магазинчики и лавки сменяли друг друга, зазывая посетителей яркими вывесками, притягательными ароматами или живой музыкой. По улицам сновали туда-сюда повозки, из которых часто выглядывали модные женские шляпки. Архангельск был городом дорогим и многолюдным.

Псаломщическая школа располагалась при Михайло-Архангельском монастыре[5], на окраине города, в каменном двухэтажном здании. Стены классных комнат были покрашены желтой краской, которая местами потрескалась и разошлась причудливым кракелюром. Эти комнаты, просторные, с несколькими окнами, выходящими на монастырскую площадь, плохо протапливались зимой, а весной и осенью в них пахло сыростью. Учились в школе юноши, в большинстве своем из духовного сословия. Кто был побогаче или со связями — жил в городе на квартирах у знакомых или в съемных комнатах. Остальные ютились в общежитии монастыря, там же и кормились. Пища в монастыре была скудная — пустые капустные щи или похлебка, кусок соленого огурца — их осенью солили в огромных бочках. В особые дни давали пшенную кашу с маслом. Масло всегда немного горчило во рту, но радость от каши этим не умалялась. Немногим ученикам, кто жил в соседних уездах, на церковные праздники передавали из дома гостинцы. Так на Рождество и Пасху мальчишки делили между собой домашние пироги да яйца.

В псаломчищеской школе царила монастырская дисциплина, за которой приглядывал классный воспитатель, долговязый и худой инок Михайловского монастыря. Мальчишки сначала его побаивались, но потом пообвыклись, смекнули, что инок уже не очень молод и не слишком внимателен, и научились при надобности обводить его вокруг пальца. Будущие псаломщики дружили между собой, ссорились, шалили, озорничали и по-своему страдали теми или иными мальчишечьими несчастьями. Одним словом, они вместе не только учились, но и росли.

К Николке никто из родных не приезжал — слишком уж далек был путь от Сондуги до Архангельска. И на вакациях, когда мальчишкам разрешалось повидать свою семью, Николай оставался в городе — на дорогу не хватало средств.

Он бродил по пустым классным комнатам, заходил в монастырский пятиглавый красавец-храм, отстроенный в византийском стиле, молился у местночтимой Владимирской иконы Божией Матери. На некоторое время его брала к себе семья его одноклассника — Максима Жданова, которая жила в Архангельске.

Быстро пролетели два года учебы. Пришел день распределения. Псаломщики — люди уже не властные сами себе, они люди Церкви. И как солдаты, которые должны слушаться своего командира и идти туда, куда он им скажет, церковнослужители должны слушаться священноначалие и служить там, куда их посылает епископ.

В день распределения, Николушка прочитал в списках, что Николая Трофимова направили на Ковдский приход Кемского уезда Архангельской губернии. И как бы ни хотелось Николке домой, к родным, он должен был ехать в село Ковда.


ГЛАВА 7. КОВДА

Самые красивые часы в летней Ковде — предзакатные. Большое красное солнце садится в сиреневые воды залива, окрашивая их в малиновый цвет. И мир замирает. Не поют птицы, не мычат коровы, даже комары не пищат над ухом. Все смолкает, будто задумывается перед приходом ночи: а каков был проходящий день?

Николушка любил эти минуты тишины. Если вечером он не был занят никаким делом, и его не звали на село с требами, он шел на реку, находил себе уединенное местечко, и любовался закатом.

Северная природа проста и строга. Даже летом в ней нет буйства красок или чрезмерной яркости цветов. В её однообразии и простоте, в чистой гамме тонких полутонов есть что-то особенно милое и родное, что-то что тешит и успокаивает русского человека. Возможно, дело в её тройственности? Небо, вода и земля здесь существуют воедино, вплетаясь одно в другое так, что кажется, нет между ними границ. Или в необъятности простора? Взор здесь охватывает многие-многие мили. А может, в плавности линий ландшафта? Угорки — круглы, как и изгибы рек, островки, покрытые хвойным лесом, тоже имеют округлые очертания, даже избы так по-ладному скроены, что мягко вписываются в окружающий их мир. Или дело в величии природы? Когда смотришь вокруг себя, невольно ощущаешь, как ты мал и ничтожен.

Любой человек, живущий на севере, нет-нет, да и остановится и посмотрит вокруг себя и подумает, насколько красив этот мир. И вздохнет, и вспомнит о Боге, Который всё это создал — и природу вокруг, и животных, и птиц, и самих нас, людей.

Жизнь в Ковде тянулась от лета до лета. Это было большое село-порт. Сюда на рейд заходили пароходы со всего Беломорья и из скандинавских стран. Пароходы шли за рыбой и деревом. Здесь на островах действовали три лесозавода.

К тому же Ковда — семужная река, в ней водится красная рыба — сёмга. Очень вкусная и дорогая. Именно эта ценная рыба, а также сельдь — кормили село весь год и приносили доход его жителям.

Ловили рыбу весной, летом и осенью, когда она шла на нерест. Заготавливали на зиму — семгу сушили на солнце, разрезая на узкие ленточки и развешивая на веревки во дворе, коптили на дыму в специальных коптильнях, ближе к зиме — морозили, перекладывая рыбу льдом. Сельдь солили в бочках и сушили цельными рыбешками, пропитав солью.

Храм в селе был деревянный, построенный два столетия назад, в семнадцатом веке. Он был небольшой и очень уютный, однако, уже осенью, а в особенности зимой, в алтаре храма, построенного из тонкого леса, становилось жутко холодно, так что на службу приходилось одевать все свои теплые вещи.

Рядом с храмом стояла колокольня. От времени и храм и колокольня стали сизыми, а в ранние утренние часы казалось, что они серебряные.

В Ковде служил пожилой батюшка отец Павел Преображенский[6]. У них с матушкой Августой Васильевной своих детей не было, потому когда в храм приехал четырнадцатилетний Николай, чтобы исполнять должность псаломщика, они восприняли его как родного.

Несмотря на заботу священнической семьи, жилось Николке непросто. На должность псаломщика его назначить не могли в силу малолетнего возраста, до восемнадцати лет он числился чтецом, и платили ему за службу в храме гроши. Кроме того, на приходе ни псаломщику, ни чтецу не полагалось никакого жилья и земельного надела, и о пропитании он должен был заботиться сам. Слава Богу, угол ему нашли добрые люди. А питался он чаще всего самым дешевым — редькой, капустой, репой, ягодами. Батюшка приносил ему часть хлеба, положенного духовенству. Да еще спасала рыбалка.

ГЛАВА 8. ПИСЬМА

Весна и лето, а также начало осени в Ковде были оживленными. Зимой же село застывало, погружаясь, как медведь, в спячку. Люди, разбредались по своим домам, и только дым из печных труб шел высоко в небо, указывая, что наступили холода. Ведь если дым идет столбом вверх, значит, на улице мороз.

Черно-белая природа радовала глаз только в солнечные дни. Когда же было пасмурно, она навевала тоску, а порой и сводила с ума своей бескрайней монотонностью.

Зимой большая часть мужского населения Ковды начинала пьянствовать.

Русский тихий мужичок от безделья и водки становился бунтарем. Напившись, он сетовал на свою судьбу и грозил кому-то неведомому кулаком за свою загубленную жизнь. По утрам же, опомнившись, тосковал и каялся, а вечером снова пил и буянил, бил свою жену, детей. Всюду бесправный и жалкий, дома побоями он доказывая свою власть над тем, кто был ниже его. И горько торжествовал в своем безумии.

В селе стала ясно чувствоваться какая-то тревожность, словно трещина легла между людьми, народ стал реже ходить в церковь, особенно было заметно отсутствие мужчин. Среди крестьян поползли смутные разговоры о том, что России нужны перемены, нужна новая власть, что человек превыше всего. Даже Бога.

Отец Павел чувствовал себя плохо, долго и затяжно болел, так что несколько воскресных дней подряд не было Литургии. По благословению священника сам Николай читал в храме часы и обедницу, но на такие службы народу приходило очень мало — лишь самые старые, самые верные старушки-церковницы.

Все тяжелее Николаю становилось жить в Ковде. Николай скучал по родному человеку, и очень радовался, когда получал письма от близких. Их он бережно хранил рядом с Евангелием — за пазухой, и, когда приходилось тяжко, перечитывал.

Вот письмо от матери. Она писала, что на Сондуге новый батюшка — отец Николай Угрюмов, батюшка приветливый, добрый. Мать по-прежнему просвирня, печет просвиры и получает фунт зерна для пропитания. Мама сетовала, что дедушка совсем ослаб, особенно после смерти бабушки Павлы Евгеньевны.

А вот письмо от деда. Он спрашивал внука о его планах, думает ли он поступать в духовное училище, обзаводиться семьей?

А вот фотокарточка. На ней — молодые ребята, семинаристы. На обратной стороне подпись: «На добрую долгую память псаломщику Ковжской церкви и нашему любящему другу Николаю Константиновичу Трофимову. Твой друг Максим Жданов.»

А вот это — самое последнее письмо. Мать писала:

«Дорогой сын, Николай Константинович!

В октябре мы проводили в последний путь нашего батюшку Николая Яковлевича, отца Николая Казанского, твоего дедушку. После Великого Поста организм его сильно истощился. А осенью по болезни желудка он не мог принимать даже легкой пищи. За два дня до смерти он совершенно по-христиански подготовился уйти из этой жизни, приняв напутствие Святыми Таинствами покаяния, причащения и елеосвящения.

Отпевание его произошло 11 октября. Отпевали батюшку три священника — его сын (твой дядя) отец Алексей Казанский, зять (муж тети Лиды) — отец Владимир Попов и местный священник отец Николай Угрюмов. Проститься с батюшкой пришло очень много народа, так, что вся церковь была полна, и многие люди, не попав в храм, стояли на улице. Были на отпевании наши многочисленные родственники, и ученики церковно-приходской школы, а также пришло много крестьян из всех сондужских деревень, хотя день отпевания пришелся на рабочий. У многих на глазах были слезы.

Похоронили батюшку у церковного алтаря».

Мать писала письмо ровным тоном, спокойно и мирно. Но у Николки щемило сердце, когда он читал эти строки.

Смерть забрала у матери мужа, когда ей было всего двадцать три. Мать надела черный платок и так осталась жить с жалом смерти в своем сердце, прячась от жизни в просвирне. Она, молодая и красивая, могла бы снова стать счастливой, могла бы родить еще детей, могла бы сеять и жать хлеб в поле, запевая веселые песни с другими женками сондужских деревень. Но жало смерти сидело так крепко в ней, что она навеки осталась вдовой, а Николка — сиротой. И лишь дед — тихий, улыбчивый, кроткий — всегда был для них единственным мужчиной, на которого можно было положиться в деревне. А больше мужчин для матери не было. Были просто люди.

Со смертью дедушки, мать осталась совсем одна.

Он

ГЛАВА 5. АРЕСТ

Когда на дороге показались две лошади, деревенские мальчишки бросили лапту и как горох рассыпались по своим домам. Нет, лошадей они не боялись. В деревнях лошадь — верный друг и помощник. Но люди… Всадники в милицейской форме не предвещали ничего хорошего.

Два офицера — один совсем юнец с едва пробивающимися усами на мягком округлом лице, (видно сам из деревенских), второй постарше, со строгой морщиной на переносице, заехав в село, перешли с рыси на шаг и теперь медленно и важно шествовали по враз опустевшим проулочкам Сондуги. Молодой офицер довольно улыбался, озираясь по сторонам и замечая, как дергаются занавеси в избах, за которыми подглядывали бабы.

Всадники прошли через всё село и остановились у небольшой лачужки возле бывшего храма. Раньше в этой лачужке жила дочь попа, старая просвирня. Да недавно померла, оставив после себя умалишенного сына. Офицеры спрыгнули с лошадей. Старший поправил козырек своей кепки, прокашлялся и сплюнул прямо на дорогу. Идти к безумному было неприятно. Они, он слышал, бывают буйными, и при аресте могут начать кусаться и вообще вести себя агрессивно. На всякий случай он взял с собой большой моток веревки: вдруг придется связывать ненормального?

Тут дверь лачужки приоткрылась, явив на пороге сухонького мужичка небольшого роста. Мужичок ласково закивал растерявшимся офицерам и заговорил:

— Хорошо как! Приехали! Ну заходите, заходите! Я уже и чаю нагрел.

В лачужке оказалось тепло и уютно, пахло сушеной мятой и полынью. Пучки разнотравья висели на нитях рядом с печкой, у полатей. Тут же у окна стоял широкий старый стол, на котором дымился небольшой самовар. Вся обстановка была по-мужицки простой, даже грубоватой. Но в избе было светло и чисто. Только одно зацепило, потревожило глаз приехавших — это была старая икона Матери Божией, стоящая в красном углу. У иконы мерцала зажженная лампада.

Старый офицер поморщился и не сняв кепки, уселся на скамью у стола. Молодой тоже сел, широко раскинув в стороны ноги, было видно, что в этой избе он почувствовал себя ладно, словно оказался дома. Даже щеки его покрылись теплым румянцем.

Сухонький мужичок налил уж чай и стал резать толстыми ломтями круглый хлеб, еще теплый и оттого особенно ароматный.

— Николай Константинович Трофимов? — строго спросил старший офицер, доставая из кожаной сумки бумаги. Его усталые глаза зорко следили за хозяином дома, видно, ожидая, что тот выкинет какую-нибудь безумную штуку. Но хозяин был спокоен. Его седые волосы до плеч словно озаряли худое лицо, глаза не прятались, смотрели прямо и добро, высокий лоб был спокоен.

— Да, это я. — ответил мужичок. — А Вы попейте, попейте чайку-то. Он вам силы даст. Долго поди ехали-то сюда, устали. Вот морошку покушайте. Сладкая ягода. Этот год урожайный.

Молоденький офицер вытер усики рукой, и взглянув на старшего, потянулся к кружке.

— Ай, забыл! — Николушка подошел к полке, и достал оттуда тряпицу, в которую было завернуто нечто большое и по виду тяжелое.

Старший офицер побледнел и быстро нащупал в кармане револьвер. А мужичок уже развернул холщовую тряпку, и поставил на стол сахарную голову, да рядом с ней положил щипчики.

— Я не очень привычен к сладкому. — сказал мягко. — Но для гостей берегу.

Офицеры переглянулись. И старший облегченно убрал руку с револьвера.

— А себе что ж, чайку? — спросил.

— А то! — улыбнулся мужичок, и пододвинув к столу табурет, сел между офицерами. Налил себе в медную кружку душистой заварки. Широко перекрестил лоб, это вышло у него так просто и естественно, что молодой офицер еще больше покраснел, а старший отвернулся. И стал пить мелкими глотками чай, все так же ласково и мягко, глядя поверх кружки на своих гостей.

— Вкусно! — проговорил молодой офицер, отпивая глоток.

Мужичок закивал.

— Это все травы: мята, ромашка, брусничный лист…

Решился испить и старший. Горячий напиток разошелся по телу, отогревая скованные от долгой езды конечности.

Мужичок тихо улыбался, горела лампадка, белая печь обнимала своим теплом. Старший офицер снял кепку и вытянул утомленные ноги. Откуда-то из глубины всплыло воспоминание, как его, маленького мальчонку, бабушка в праздничном ситцевом платке поила отваром из мяты и ромашки, а в углу также покачивался красный огонек у иконы святого Николая. Захотелось тут же лечь, на длинные полати возле печи, как в детстве подоткнуть под себя ноги, голову положить на ладони и заснуть радостным цветным сном, каким он уже разучился спать, видя по ночам лишь серые тревожные обрывки действительности.

Допив свой чай, и уверившись, что гости насытились и отогрелись, хозяин дома встал, подпоясал серый зипун и бодро сказал:

— Ну что ж, а теперь, пойдем?

Разомлевшие офицеры недоуменно подняли на него глаза.

— Поехали? — снова спросил Николай. — В район-то?

Старший неловко смял кепку в руках.

— Да, нам видимо пора. — вздохнул он, вставая.

— Спасибо за угощение! — проговорил совсем уж красный молодой.

— Слава Богу! — закивал мужичок, открывая дверь.

— Ну-с, до свидания. — закланялся младший.

— А Вы Агрипину Ивановну поминайте иногда. — обращаясь к старшему, тихо сказал мужичок. — Она вас очень любила. Верующая была.

Офицер как-то странно съежился.

— У Бога все живы! — мужичок кивнул.

И офицер снова вспомнил, что тот — безумный.

— Поехали! — скомандовал он младшему, запрыгивая на лошадь. — Поехали отсюда быстрее.

Шпоры вонзились в бока лошадей, и те понеслись галопом, взбивая на деревенской дороге осеннюю пыль.

— А кто такая Агрипина Ивановна? — уже в тайге офицеры поравнялись, сбавив ход, и молодой озадачено глянул в серое лицо старшего.

— А мне почем знать? — тот с досадой махнул рукой и отвернулся, солгав. Как же ему не знать, ведь Агрипиной Ивановной звали его бабушку.

Ну и мужичок, ну и безумный… И как теперь оправдываться перед начальством, что они его не привезли в район?

ГЛАВА 6. НЕБО

Добродетель в человеке раскрывается как цветок — неприметно. Вчера бутон еще был зелен, а утром — уже распустился. Распустился и заблагоухал, ведь как цветок добродетель имеет особый аромат. Апостол Павел говорит о христианах: «Мы Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибающих: для одних запах смертоносный на смерть, а для других запах живительный на жизнь» (2 Кор.2:14-15). Оттого человек добродетельный одних людей притягивает к себе, а других — пугает или даже злит.

Николушка стоял на пригорке и, задрав лицо, смотрел вверх. Небо на севере — близкое и живое, как река. Это небо хочется пить. Впитывать в себя, в нем растворяться. Вот плывут облака. Они плывут неспешно, поглощенные своей особой небесной задумчивостью. Огромные, низкие, важные, словно не облака — горы. А пробьет их солнечный луч, они озарятся светом, заблестят, как звезды. И кажется, что это не солнце высвечивает сквозь тучи, а Бог своим небесным знамением дарует людям надежду, что не забыл Он их, что никогда их не забудет.

Северное небо — словно купол в храме, обнимает простор и уводит взор и думы ввысь. Как можно не верить в Бога, глядя в это небо? Или человеки разучились поднимать свои головы от земли?

Николушка часто приходил на церковный пригорок и глядел на облака.

Мимо бежали дети — торопились в школу, которая стояла неподалеку.

— Убогий! Убогий! — закричали.

— Тссс! — отозвался Николушка. — Не надо кричать. И руками не надо размахивать. Надо вести себя тихо.

От шума с крыши храма поднялась, взмыла вверх воробьиная стая. Защебетали воробьи, усаживаясь на куст рябины у храма.

Николушка улыбнулся.

— Вот, птички небесные!

Достал из кармана припасенный кулёк с зернышками.

Николушка любил птиц. Их в здешних краях много. И все они разные, по-своему одетые, со своим цветом. Желтые иволги, красные зарянки, зеленый королек, розовая — соечка, серая — мухоловка, горихвостка с белым брюшком, черная ворона. С птичками спокойно, курлыкают все на своем языке, ухаживают, чистят друг-дружку. Божья птаха — никогда не обидит!

А с человеком бывало всякое. В селе Николку считали и дураком и ненормальным, дети либо боялись и убегали, либо дразнили, строили рожи, один раз мальчишка бросил в него камень. Бросил удачно. Камень больно рассек ногу, и та долго потом ныла, не желая заживать. Это было, было. Но это прошло. И как-то незаметно Николку полюбили, и даже стали ходить к нему за советом.

Начали люди замечать: что Николка скажет присказкой или загадкой — то спустя время вдруг сбывается.

Так, запомнили, что в 1935 году летом стоял Николай у церкви и размышлял: «Заречье-то неправильно достроено. Надо бы в два ряда». Несколько человек видели, как он все выходил к церкви и смотрел в сторону Заречья, да вздыхал. А через неделю, когда все были в поле, случился страшный пожар, деревня вся сгорела. После пожара осталось три дома, да и то на краях.

Еще вспоминали, как в начале лета уже сорок первого года мужики косили в поле зеленую траву, а Николушка мимо шел, он и говорит им: «Вся травка зеленая, расцвела, а всю — всю скосили-то. Теперь она вся и повянет». И только, когда скоро война началась, а мужиков тех на фронт забрали, поняли местные, что Николка говорил тогда не только о траве.

Тогда уж стали к блаженному тайком бегать женщины, чтобы узнать, почему не приходят письма с фронта, и живы ли их сыновья, мужья и отцы. Николай всем отвечал, но большей частью иносказательно, успокаивая и предлагая вместе молиться. И только иногда говорил прямо: «Ты мужа жди, придет весточка», или: «Молись о Царствии Небесном, надо в храме его отпеть, он у тебя неживой», а некоторым: «Он у тебя не жив, но весточка еще придет». И действительно, приходило письмо, а затем и похоронка.

Как могли берегли женщины убогого, а некоторые взяли на себя заботу ухаживать, приносили ему хлеб да пироги. Всех принимал Николушка, всех выслушивал и находил нужное слово. Но никто не знал, как тяжелы были для него эти годы войны. Как остро он чувствовал и переживал боль людскую, растекшуюся по земле русской. Часто он уходил в лес, прятался среди березовых рощ, ельников, скрывался на ключиках. И там долго-долго, до изнеможения, молился Богу.