Город Белая Калитва. История и современность.

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Лихое время.
Рассказ казака Ивана Васильевича Пятибратова.
Старик (1898 г.р.) был репрессирован - отсидел 10 лет. Пошёл проведать племянника, сына погибшего в гражданскую брата; у его жены тогда был уже другой муж - активист Журкин Сергей, бандит – дальше некуда. Время было послевоенное. В комнате пьянствовали Журкин, дружок его Колбасин и ещё кто-то. Один и кричит: - Ну, контрик заявился!... Плачет по тебе тюрьма, казачок!.. Иван Васильевич был “худой и звонкий” от природы, а тут ещё послевоенный голод. Не утерпел и что-то едкое в ответ. Активисты написали доносы, наврали. Забрали казака по статье 68-10, за агитацию против советской власти. Освободился он лишь в 1956 году. Мне говорил, что мечтает поставить памятник в хуторе Ленин всем политкаторжанам, а хутору вернуть старинное имя - Свинарёв. Умер, не осуществив мечты. Рассказывал он вроде бы о себе, но больше - о времени.

О том, как разгоралась гражданская война…

* * *
«Поступил я рассыльным на почту в 1916 году. Мал был ростом, начальник не давал мне моих 18 лет , потом пригляделся, что я достаточно грамотный, и послал учиться на связиста. После небольшой учёбы я остался в Ростове на почте. Когда началось в марте 18-го смутное время, я перевелся в родную Усть-Белокалитвенскую. Исчезли продукты, деньги обесценились. Через станицу то и дело шли с фронта отряды, каждый со своим выборным командиром. Все грабили станишников и ужасно любили митинговать. В станице только хлеб и был – меняли его на всё. Сами варили мыло. А после и этого натуробмена не стало!..
Первые бои были ещё зимой. Перед рассветом от Дороговского разъезда начал стрелять из пушек с платформ бронепоезд из Царицына (им командовал сотник 39-го Донского полка известный авантюрист Автономов – В.К.). Отряд из Екатерининской напал было на него – да что сделаешь с винтовками одними? Красные отбились и ушли в Лихую. Потом по снегу ещё выступили головские (хохлы слободы Головка – В.К.). Они давно организовались. Пришли в наш хутор Свинарёв, забрали 11 человек, постреляли. Причём из этих 11-ти трое были иногородние. Убили и пожилую женщину – Солоню Свинарёву. Потом объясняли, что убили за своих - за побитый отрядик красногвардейцев, который ещё с осени собрали на станции Грачи. 11 человек – это только у нас, а таких расстрелянных и сожжённых хуторов до двух десятков было только в нашей станице.
Красногвардейские отряды организовывались в конце зимы и в Свинарёве – у нас было две шахты. 28-й донской казачий полк стоял тогда в хуторе, не весь – может, сотня, и та к концу зимы разъехалась по домам. В самой станице стоял 39-й полк, дальше к Морозовской – 36-й. И все тоже разъехались! Так что отряды красным никто не мешал формировать. В это же время создали отряды на Бугураевских и Васильевских рудниках, и в каждый был прислан из Каменска начальник. В Свинарёве им был Турло. Он свободно разъезжал по хуторам и рудникам. В отряды эти завлекали иногородних. Много сбежалось любителей пограбить чужое – даже среди казаков были свихнувшиеся. Но зажиточные – что хохлы, что иногородние – в отряды те не шли. Хутора сильно грабили. Старший брат Журкиных Григорий целый воз добра взял у нас. Он когда-то мальчишкой временно работал у нас на уборке урожая и считал, что заработал всё это. Вскоре он заболел – кожа покрылась язвами – и умер. Не впрок пошло награбленное. А ведь имел крест солдатский за германскую. А его двоюродный брат Сергей, прохвост, нацепил красный бант и по хуторам наводил страх на людей. Трепался, будто у него полный бант крестов (такие “награждали” себя из казачьих сундуков; во время войны он с дружками на Свинарёвском руднике организовал банду и грабил казаков – В.К.). Особенно зверствовал матрос Мелехин (вырос в нашем хуторе; рассказывали, будто по молодости поймали его на воровстве да выпороли – может, мстил за это? – В.К.).
В Екатерининской станице Ермак такой убивал людей. И Мелехина, и Ермакова казаки потом расстреляли при немцах. Перед Масленицей от Дороговского выступил большой отряд красноармейцев, несколько сот человек во главе с Романовским. Собрали со всей станицы подводы, посадили на них своё войско (по прибытии отряда на станцию Белая Калитва из прилегающего к ней хутора бежали все казаки – хутор был разграблен, оставшиеся расстреляны – В.К.). Под Екатерининской потом этот отряд порубили казаки – в том бою мой старший брат Алексей участвовал, первый муж Ульяны – той самой, которую Журкин принудил жить с ним (до женитьбы на Ульяне он её мать убил!).. Перед Вербным воскресеньем (4 мая) казаки организовались в хуторе Дубовом. У них были только пики да шашки, но все отрядики бандитов бежали, хотя у них были винтовки, в Каменскую, к своему организатору Щаденко. Потом вернулись вместе с луганскими отрядами. .
Дома в Бугураеве пожгли ещё до 4 мая шахтёры. Порвали связь, все провода, и чинить не давали. Их ещё в январе каменские активисты вооружили - вот они работу побросали да пошли грабить. Мост через Донец был тоже разрушен. На станции и в хуторе Форштадт хозяйничали луганские шахтёры из эшелонов (“шелонники”, как они себя называли – В.К.), переправившиеся через реку. Станица была вся ограблена, есть нечего. Жгли дома, расстреливали людей. Решил – будь что будет, иду на хутор за продуктами, безо всяких справок и пропусков. Везде крик, шум, выстрелы, пьяные эшелонщики что-то волокут, дома горят. Меня не тронули – щупленький был. Только на второй день выбрался из станицы. Поднялся на бугор, а там казачьи дозоры, и наши хуторские. Казаки тогда только день-два как организовались и основное наступление вели, выбивали красных из верхних по речке хуторов; в станицу идти боялись, оставили заслон. Наш хутор был наполовину сожжён, только выгнали головских грабителей, да и романовцы успели побывать. Сундуки взломаны, одежду всю выгребли, скотина порезана, часть зерна забрали, другую попортили. Дом наш, правда, цел. Хуторяне как раз собирались в Головку за убитыми.
На Пасху, 11 мая, я вернулся на почту. Пришлось восстанавливать почту и телеграф. Эшелонщиков прогнали аж к мосту через речку Быструю. Сразу после Пасхи в станицу пришли немцы – эшелонщики их как огня боялись, побросали на станции порченые паровозы и вагоны с имуществом. За день до прихода немцев конный отряд казаков заскочил в комитет и арестовал всех комитетчиков. Наши казаки ушли под Царицын воевать с красными. После ухода луганских поездов и остатков отрядов Щаденко и Романовского в станицу пришли казаки Романа Лазарева – крутинский летучий отряд. За убитых казаков и сожжённые хутора казаки отряда сожгли слободу Головку и половину Скосырской. Лазарев с отрядом рыскал по хуторам, искал спрятавшихся участников поджогов и убийств. Сам он был тоже полубандит, песни пел да танцевал с бабами в станице, пока другие погибали под Царицыным…
Как немцы зашли в Калитву, старики со всех хуторов выбрали станичного атамана – Палеева Емельяна. Недолго он атаманил. Как-то получили мы телеграмму от Краснова – мол, у вас бесчинствует Лазарев, его следует арестовать и препроводить в Новочеркасск. Понёс я телеграмму атаману. Смотрю – он на улице с незнакомым мне полупьяным офицером. Оказалось, это и был Лазарев. Выхватил он бумажку и начал матиться. Палеев его арестовать не мог, скорее бы Лазарев его убил. В тот же день атаман сложил с себя полномочия. В такое тревожное время никто не стал отговаривать его, выбрали другого – Гугуева. А Палеева наши казаки последний раз видели под Парижем в 1920 году. При немцах я ходил к поездам, обменивал почту. Жил у маслозавода. Там же у нашего хозяина стоял и немецкий офицер. Помню, играли в лото. В то время бывшие пленные немцы и австрийцы были расконвоированы и лишены довольствия – добывай сам. Возвращаться домой они боялись - чтобы пережить лихое время, шли к казакам и богатым людям в работники. Строили каменную дорогу из станицы в Богатов – она до сих пор цела… В ноябре 1918 года меня мобилизовали в Донскую Армию, определив в инженерную школу в Новочеркасске. Но я сильно болел – не получилось из меня большого специалиста, отец забрал домой. Так прошла для меня гражданская война…».

Записал В. Карпов. источник: gipanis.Ru

Ссылка

Коммуна в Кочевани.
(по рассказу казачьего потомка).
"Отгремела Гражданская. В ярах достреляли последних казаков. Где-то в 23-м году ехал мимо нашей Усть-Белокалитвенской начальник всей Красной Армии Троцкий. Страсть как любил большевик N 2 разъезжать на бронепоездах - ездил по местам «боевой славы», где они с Тухачевским бесславно положили 4 года назад несколько дивизий. Остановился «победитель» на станции, велел собрать оставшихся в живых красногвардейцев.
Хвалились товарищи, как убегали от них казаки в одних подштанниках, жаловались на скудное питание: за что, мол, боролись? Промолчали, как вооруженные только шашками да дедовскими пиками казаки порубали многих любителей чужого добра, а остальных экспроприаторов вышвырнули аж в Царицын.. Сообщили Троцкому, что центрами формирования казачьих отрядов были небольшой хуторок Дубовой на севере наших станичных земель и станица Екатерининская - на юге. Высокий гость пожелал видеть стертыми с земли оба центра; поговаривали, что и хитрый совет основать возле Дубового коммуну - для поправки продовольственных дел - дал тоже Троцкий.
Окончательно решили устроить первую коммуну на южной окраине хутора Николаева (теперь то ли село, то ли слобода Литвиновка). Называлась та окраина хуторком Кочеванью и жили там казаки-староверы, сплошь зажиточные. Выгнали комбедовцы из домов баб с детишками да старух, вселили коммунаров. Свезли из соседних хуторов зерно, продукты, одежду, скот, разные там сеялки-веялки. Особенно сильно пограбили хутор Дубовой - там тоже не было мужчин и стариков, но и оставшиеся были врагом номер один - староверами и жили «не по праву» богато (забегая вперед сообщу, что спустя несколько лет в коллективизацию последних баб и детей хутора развезли на санях в соседние хутора и нахально рассовали по чужим куреням; за оставленные дома «честные» власти заплатили деньгами, которых едва хватило бы на покупку собственных ворот).
Кого только в коммуне не было! Люмпены, ярыги, голодранцы, воры, лодыри, словом - голутьба всяко разная, быстро привыкшая в гражданскую и после жить грабежами. Не было только ни одного знавшего, как выращивать хлеб, ни один ни разу не держался за чапиги. Работать они не хотели, категорически.
Через полгода у коммунаров ничего не осталось, даже посевное зерно съели. Снова пошли грабить, а поля так и оставили незасеянными: некому было, как они выражались, «сажать урожай». А еще через полгода разбежались.
Брата моей бабушки до трех раз грабили. Сначала отняли курень и растащили хозяйство. Потом комбедам понадобилась и летница, куда старик перебрался. Уехал дед в другой хутор- нашли и там. Люди, знавшие, да и не знавшие ставшего нищим деда, носили ему еду, делились последним. Приехали коммунары и вместе с тамошними комбедами отняли у него последнюю горсть зерна и забрали подчистую одежонку...
Часть из разбежавшихся коммунаров кинулась в руководство казачьим населением. Неграмотные люмпены вместе с хохлами из ближайших и дальних слобод заправляли у нас в хуторах и станице делами. Понадобились вскоре и оставшиеся не у дел лодыри - пришло время коллективизации и они стали в хуторах раскулачивателями...
В.К.".

Источник.

Рассказ старого казака.

"На базаре встретил знакомого казака. Раньше давал ему “Станицу”, и сейчас протянул последние номера. Но он отвел мою руку:
- Нет, Виктор, не надо больше. Я еще хочу жить, у власти же те же, что и 20, и 70 лет назад. Не хочу быть посмешищем, защищая эту власть. Сестра говорит - они только таблички поменяли, а все, как было, так и осталось. Дела сейчас такие же, как после революции. Тогда давили только казаков, теперь - всех, кто называет их ворами. И, как тогда, давят чужими руками... После революции их деды кидались расказачивать да раскулачивать. Половина добра прилипала к их рукам, теперь снова грабят, и кричать не велят. Одним словом, специалисты по чужим сундукам да карманам...
Он отвел меня в сторону и стал рассказывать про свою жизнь. Здесь нужны пояснения. На землях нашей станицы с дозволения Екатерины II поселились хохлы. Вверх по Белой Калитве за станицей Николаевской (теперь село Литвиновка), за последними казачьими хуторами Кононовым и Демишевым начинаются их слободы и села. Их так и не записали в казаки, да они и не стремились к этому: выгоднее было оставаться неказаками. Старик рассказал:
- Мы жили в Кононове. Там наши деды и прадеды родились и состарились. Семья наша по тем меркам небольшая: отец, мать и я с сестрой. Рядом через плетень - семья моего дяди.
1928 год - начало коллективизации. В хуторах ни одного крепкого хозяйства: каждый квартал приходила разнарядка - сколько надо семей раскулачить и к какому сроку. Людей объявляли врагами народа и гнали на станцию в станицу Усть-Белокалитвенскую.
Хохлов из Ильинки, Головки, Марьевки почти не трогали - в революцию их сбили выступить за большевиков. Не больше десятка в тот проклятый год отправили. А в зиму под 29-й пригнали в наш хутор 20 человек оттуда. Конвоиры из тамошних активистов -четыре человека с винтовками, на подводе пожитки арестованных да две старухи: ногами подбились. Охрана - пешком, лошадей, ку-бьпъ, не нашлось. Дядя рассказывал, что были среди раскулаченных два офицера, скрывались, бедолаги. Выловили их по первому снегу в каком-то буераке: девка еду носила и наследила. А остальной народ - то лавку держали при НЭПе, то были хозяевами мельниц-ветрянок, то не так поглядели на слободского комбеда.
У нас решили заночевать. Приказ был этапировать арестованных только в светлое время. Загнали людей в крепкий сарай под железной крышей, кинули две охапки соломы. Офицерам для верности связали руки сзади. Ночью эти двое сумели освободиться от пут, в глухом углу разобрали сверху каменную стенку и убежали. Утром стали считать: двух не хватает. Следы вывели на улицу, а дальше затерялись. Прибегли два активиста, чуть не плачут - лошадей у них покрали. Так о тех военных до сих пор ни слуха, ни духа. Кто они на самом деле, никто не знает, были ли офицерами - тоже вопрос. Если бы их поймали тогда - обязательно похвалились бы.
Начальник конвоя сцепился с нашим комбедом: друг на друга вину за побег перекладывают. Мать-перемать, и в рот, и в дышло! По ихним правилам житье конвою, помещение и охрану арестованных обеспечивает хутор.
Хитрый был у нас комбед, хоть и неграмотный. Одно слово -хохол. Букву “Вэ” с крючком ставил вместо подписи, а на важных бумагах за него расписывался хуторской казачонок Гришка. Бойкий насчет грамоты был шельмец: читал начальнику входящие, составлял “уходящие”, как у шолоховского Мишки Кошевого. Комбед посмеивался, когда подсказывали, что этот сопляк любую справку выправит. Вытаскивал начальник из пазухи печать на гайтане и тыкал насмешнику в нос: “На гайтане заместо креста ношу. Печать у нас главнее подписи.” Помню и я его, вечно полупьяный ходил. Люди поили, чтобы в список на выселение не включал.
Велел хохол покликать Гришку. Тот прочитал список арестованных. Как не крути, а двух нет. Сыграл наш голова на неопытности конвоира. “Пошто, - грит, - такая важная бумага в одной экземп-лярии? Пригонишь, к примеру, ты кулаков в станицу, сдашь.. По правилам на второй бумаге они должны расписаться, что, мол, так и так: приняли по счету врагов народу, распишутся, печать приложат и с той второй бумагой ты отчитаешься в Ильинке “.
Посадил Гришку переписывать, чтобы два экземпляра было. 18 человек вписал, а для двух место оставил. Подпись начальника с печатью перевел вареным яйцом со старой бумаги. Да еще похвалился, как его этому делу научил один большой теперь человек, вместе сидели в десятом году в тюрьме.
Дал он по требованию старшего конвоира двух провожатых, чтобы не сбились с пути. Один мой дядя, вторым с другого края хутора, ихний же активист, сам напросился, что-то ему нужно было в станице. Пригнали бедолаг в станицу на третий день: непогода, дороги замело, дни короткие.. Там открыли свою разнарядку, а в ней прописано 20 человек! “Где еще двое? У вас там вся контра откупается, а мы и маковой росинки не видим!” Конвоир - бух на стол четверть самогона, хохол подучил. Начальник его под стол, а сам ту же линию гнет. И на проводников: “А это кто? Как фамилии!” Взял и дописал их в список.
Так мой дядя отбыл больше 10 лет на поселении. Перед войной вернулся. Встретил хуторского комбеда, а он уже и не начальник, а спившийся человек. “А я почем знал, что так все обернется’1" -ответил. Наутро вызвали дядю в сельсовет, а там председателем сын этого пьяницы. Как напустился сынок: “ Ты пошто, такой-сякой, позоришь моего отца? Тебе мало Сибири?’ И через слово непечатно. И так каждый день вроде развлечения - вызывает и орет, запугивает. Понял дядя, что загремит на второй срок, теперь уже в концлагерь. Быстрочко распродал барахлишко, детей в охапку и на Кавказ. В Донбасс на рудники побоялся: здоровье было загублено еще в ссылке. Наша семья за ними. Курени побросали и в Нальчик.
Климат там сырой, нездоровый. Отец заболел, а по весне в 1943-м, когда немцев прогнали, умер. Мне пришлось уйти добровольцем на фронт, так как нам подсказали, что арестуют и меня, и отца за связь с немцами. Соседи наплели, черти, или на заметке давно были”?..
Нахватал я на фронте медалей и орден есть. Второй десять лет назад дали за японскую. Зубоскалили в военкомате: “Награда нашла героя!” А я за эту побрякушку до сих пор мучаюсь с рукой: кость срослась неправильно. В теле дырок больше, чем медалей, но дал Бог - жив остался. Последний раз меня тяжело ранили на японской. Потому и отпустили вчистую, хоть и молодой был. Мои сверстники по семь лет служили.
Домой приехал, а мать побирается на вокзале. Продал кое-какие трофеи, забрал мать и сестру и подался в родной хутор. Ночевали у дальних родственников. Они и присоветовали уехать в другой хутор. В курене, мол, твоем живет родственник этих Васильченковых, они его не отдадут, а на тебя донос какой-нибудь настрочат и загудишь ты в тартарары, не поглядят, что весь в орденах. Они на это спецы. Вся страна в стукачах, тогда их сексотами называли.
Послушал я доброго совета. Перебрались мы в другое место, тут же, в районе - купили маленькую землянушку, вступили в колхоз, чтобы не выделяться. В последнее время даже завфермой был.
Теперь то же самое. Вот в военкомат вызывали - намекали. Обещали урезать пенсию.. Банда та же, если нехуже. И тебе, Виктор, не советую связываться с ними. Видел я мальчишкой, как раскулачивали соседей. С какой жадностью эта пьянь набивала карманы и пазухи из чужих сундуков. Сейчас такая же музыка. Тогда воровали под флагом “Грабь награбленное!” Сейчас- под другим. А выдумывают это для наших любителей чужого одни и те же пришельцы. Народ развращен в четырех поколениях, работать он не будет, у власти - те же, и для защиты награбленного они пойдут на любые убийства..
Проглядели наши деды революцию. Всякая мразь всплыла, вот и мучается Россия. И сколько будет это еще, никто не знает. Казаков нет, остались рабы и их повелители - бандиты. Зайди в музей - там снова красных бандитов прославляют. И ни одного казака.
Казачества нет и не будет. Кому оно нужно? Никому. А теперешнее - это клоуны под партийным руководством. Их для того и держат. Сам же говоришь, что настоящее казачество не организовалось. Люди плюются, глядя на них. Специально таких подобрали. А последнее время и деньги ворованные через них списывают.
Не связывайся с ними! На мою военную пенсию кормится целая рота - и дети, и внуки, и правнуки. Ну, как отнимут ее у меня из-за твоей газетенки? Колхозы развалили, а единоличникам не дают работать: техники, кубыть, нет.
Были у нас в свое время и Ходорковские, и Тодоровские из Ростова, и всякие Френкели. Интересовались, как идут дела по добиванию казаков. Рассказывал мне отец. И приезжие из России вместе с нашими соседями - хохлами - старались за миску зерна. Заявился раз сам Троцкий. Говорила мне тетка, что было это в 23-м. Приехал на станцию в Калитве в своем бронепоезде, в сопровождении эскадрона красных головорезов побывал у нас. Собрал немногих из оставшихся в живых тех самых хохлов, что выступали весной 18-го против казаков, приободрил их, наградил подарками. Расспросил, как они сражались. На выгоне в станице Николаевской это было. Пообещал стереть с лица земли хутор Дубовой и станицы Екатерининскую. И сдержал слово, подлец! От хутора ничего не осталось, а станице успел дать новое название - рабочий поселок Краснодонецкий..
А твоя “Станица”, говорят, нигде не встречается. Ее, мол, выпускают только для Карпова, чтобы он не писал в другие редакции. А сама редакция - подсадные утки...
Ничего больше не сказал мне казак, но я понял то недосказанное: “они” его запугали. И это не первый случай.
Так вот и поговорили мы со старым казаком...
В. Карпов".

Источник.

“Социально опасен”.
(рассказ про богатовского казака).

Год назад в местной газетке заметкой “Чтобы внуки могли напиться” богатовский старик ратовал за чистую воду родника. Называлось то место издавно “Борисовы вербы”. Нет уж и верб тех, и родников с их чистой и мягкой, словно дождевой водой. Запруды новоявленных соседей превратили проточные роднички в стоячее болото. Никто из хуторских властей не хотел связываться с “крутыми” соседями - хором заверяли, что всё равно там хорошей воды не будет. Почти триста лет стоит хутор и тот куток - десятка два дворов - пользовался ключевой водой. Теперь плещутся там утки да топчет вязкое дно хуторской скот.
Старик в мое первое посещение был осторожен. Вручил ему номер нашей газеты -не может быть, чтобы старый казак не расшевелился! Действительно, Василий Стефанович Севостьянов пришёл на третий день и кое-что рассказал. Хутор Богатов - родной для моей мамы, и я понимал всё буквально с полуслова.
+ + +
Их было четыре брата Севостьяновых: Михаил, Григорий, Александр и он, младший - Василий -1909 года рождения. Сразу надо оговориться: много было в хуторе и районе однофамильцев.
Василий помнит гражданскую. По весне 1918 г. жгли пьяные эшелонщики хуторские курени. Казаки полтора десятка их вырубили на Мачагах, защищая коней, ещё три десятка - в другой стычке. В советское время виноватыми оказались богатовские “белобандиты”, защищавшие свои семьи, хутор от пришлых убийц и грабителей.
Особенно врезались в память события начала зимы 1919 года. Из Ольховника через Богатов, далее мимо Ясеновского (теперь х.Чапаев) шли цепи красных на Мечетной. Старик долго плевался на бывшего учителя из Бугураева, навравшего три короба о том неудавшемся походе красных. Писал товарищ с чужих слов, отталкиваясь явно от коммунистического берега.
Мать Василия тогда месила тесто в лотке, готовилась печь хлеб. Заскочили несколько красноармейцев, облазили все горшки - ничего не нашли. Хватают тесто - и в рот, и в карманы, и за пазуху. Расхватали всё! Переправилась голодная орда по льду через Донец, обошла с двух сторон курган Перенятный (теперь Пирамидный).
Рассказчик, тогда 9-летний казачонок, в числе хуторских мальчишек на другой день катался на салазках с противоположного берега реки. Где-то к обеду увидели ребята, как бежали красноармейцы назад, бросая винтовки, подсумки, а кое-кто и шинели. Почти последними мчались под гору артиллеристы. Выскочили на лед, тот треснул под тяжелой пушкой. Ездовой успел соскочить, а сидевшие на передке два артиллериста оказались в полонке и через мгновение исчезли вместе с лошадьми. Орудие так и не вытащили: с одного берега обстреливали казаки, с другого - красные. Может, так и лежит та пушка на дне...
Плохой был для властей хутор - ни один казак не служил у красных. И при советской власти ему досталось: всех взрослых казаков, имевших глупость вернуться после гражданской войны домой, перестреляли. Мало того, всех ребят, ставших к 1934 году взрослыми, забрали, и ни от одного нет и весточки. Оставили сирот Назаровых - отец умер в 1907 году, не тронули братьев Севостьяновых - отец у них погиб в начале Великой войны.
Началась коллективизация. В колхоз Василий не пошёл, как ни насиловали хуторские активисты, чем особенно подпортил отчётность председателя сельсовета Гриба-Филиппа. Как сирота, сумел устроиться на курсы шоферов.
- Ты, говоришь, - говорит он, - что Гриб был безвреден? Не скажи! Кто знает теперь правду?
В 1929 году Василий зимой вёл вечером машину и осветил фарами троих. Двое вели третьего - Михаила Ильича Назарова. Остановил Василий грузовик, уступая дорогу. Одного из конвоиров он узнал - это был Колодкин Филипп. Возле энкэвэдзшного воронка конвоиры схватили арестованного за волосы и ноги, забросив в кузов.
- А написал на него донос его зять Гриб-Филипп! Напраслину возвел на человека...
В 1935 году казакам разрешили служить в армии. Комиссия в станице призывала малолеток, а вместе с ними и братьев Севостьяновых. Трое получили военные билеты, а Василия забраковали. Гриб-Филипп кричал, что Васька - кулацкий зять (тесть его, Лугадцев Илья, погиб в первый год Германской войны). Секретарь сельсовета Данилов подпевал преду - дядя, мол, его родной имеет большой виноградник. “Такие, - грит, - элементы не годятся в РККА”.
Выдали военный билет, а там написано. “Социально опасен”. Перед самой войной, когда уже запахло грозой, вызвали его в НКВД. Допрашивают, почему выступает против советской власти? Пиши объяснительную! Он так и написал, что не против русской власти, а против хуторских дураков, не умеющих руководить. Слово “русская” потребовали заменить на “советская”, а остальное и так сошло: дураки - они хоть где дураки! Слава Богу, научились разговаривать с советской властью - начнёшь отказываться, так не поверят ни единому слову. В тот раз не посадили...
Началась война. Василию повестка. Шофёр - дефицитная тогда специальность. Вызывает его военком Алексеенко. С порога мат, они так все разговаривали. Кричит, аж стекла звенят:
- Это твои братья? - и перечисляет. - Значит, они наши, а ты зять кулацкий?! И против хуторской власти?!
Объяснил Василий конфликт с хуторским царьком. Военком слушал-слушал, а потом как стукнет кулаком по столу, аж бумаги посыпались на пол:
- Кто написал это? Почему не призывали?
Определили казака в 13-й артполка 8-ю батарею - на ЗИС-5 снаряды подвозить. В конце 1941 года их окружили немцы. Машины разбомбили, а те, что остались - без бензина. Потом лагерь для военнопленных, голод несусветный. На выбор - помирай или иди в казаки. Направили в родную станицу, а там сказали, что надо идти в полицию, там мало людей. Был ещё ход - в 1-й Синегорский атаманский полк. Туда ушёл односум по лагерю Стефан Орлов - набирали в полк в семи верстах в соседнем хуторе.
Пошёл в полицию. В Калитве народ выбрал станичным атаманом Палеева Ивана. Это наш старый усть-белокалитвенский казак, честный до предела человек. Где-то потом сгинул. На одном из последних сходов станичников он, кстати, говорил:
- Вы встречали немцев, как освободителей, хлебом-солью. Выбрали меня в атаманы, а потом будете нас осуждать перед советской властью. И не защитите нас, не поможете нам. Так было после гражданской, так будет и теперь!
Как в воду глядел атаман!
Начальником полиции выбрали Севостьянова Андрея - однофамильца Василия.
- Стройный казачина, - вспоминает старик, - белоусый такой. Твой дядя Назаров Алексей рассказывал, как его истязали в НКВД. Одно слово, костоломы. Народ выбирал, а они потом избранников народа забивали насмерть.
Досталось и Василию: болтали, что начальник полиции его брат даже те из хутора, кто прекрасно знал, что это не так. До того выбили порядочность из людей, что они до сих пор повторяют. И по старой памяти орут, что будут голосовать за родную партию. Да так исходят криком, чтобы все слышали. А у самих дедов постреляли без суда в Ольховской балке, под пытками заставляли оговаривать себя и других. А те, кто заставлял... Активист Захарка Алпатьев хутор расказачивал и раскулачивал, а немцы пришли - с хлебом-солью встречал... В декабре выгонял хуторян рыть для немцев окопы, порол баб палкой из краснотала, а красные пришли - снова затанцевал вокруг властей.
- Как это понять? - спросил я алпатьевского внука.
- В то время только так и можно было выжить, - с улыбкой отвечает. Но вернёмся к Василию. В полиции он охранял то железнодорожный мост. то военнопленных в совхозных птичниках за станцией (немцы внутри с собаками, казаки снаружи). Рядом лагерь перемещённых лиц. Немцы воевали цивилизованно, эвакуировали из зоны будущих боёв мирных жителей. У нас были в основном из Сталинграда. После Сталинградской катастрофы они разбежались в поисках пищи.
В начале осени чистили военнопленные улицу Песчаную. Один из них был сильно обожжён, еле ходил. Поставили его носить воду из колодца в котелках для работающих. Пожалел Василий красноармейца - показал свой дом, прошептал:
- Как немец отвернётся, ты через стенку и в дом. Дверь я оставил открытой.
Пришел Василий с дежурства, тот под кроватью спит. Переодел его во всё своё и отвёл к матери на Богатов. Обстирала она его, вшей повыводила, откормила доходягу. Помогал он ей по хозяйству, к зиме накосил хорошую копну сена. Пришли русские, его снова забрали в армию, успел только поблагодарить. Было ещё - на дежурстве ночью вывел Василий из лагеря знакомого жителя хутора Ясеновского, Прокопенко. Его дочь Мария Васильевна давала как-то материал об этом в местную редакцию - не приняли. Не в их строку, стало быть...
В конце января тронулись на запад. Первый же хутор на пути отступления – Мечетной. Забиты беженцами не только дома, но и сараи, и клуни, и курятники. Вошёл Василий во флигель, люди весь пол заняли, а угол простыней отгорожен. Отодвинул занавеску, а там бабьи ноги торчат в гору. Мельком угадал обоих. Она - наша хуторская (муж в Красной армии), он - из соседнего хутора. Не обратил тогда Василий Стефанович особого внимания на это забавное происшествие. Другие думы - как уцелеть.
Через десять лет Василий вернулся из заключения. Тут хитроватая особа и распустила слух, что он то ли ей, то ли другой стрелял по ногам. Вдруг он расскажет, как она с любовником эвакуировалась? Тогда она становилась полицейской подстилкой. А так всё просто: скажет что Василий, она объяснит, что эта брехня ей в отместку. Где та стреляная-хромая - никто не знает, но до сих пор хутор верит в эту парашу.
В первые годы после заключения очень трудно было. Сколько их, доказывавших властям подобным образом свою преданность? И нужно было всего-ничего - на людях облаять бывшего полицая, заклеймить. Сейчас эти людишки “строят” Капитализм, даже про монархию бормочат. Правда, Петра Николаевича Краснова не желают признавать. Он, мол, враг! Воевал с ними. И уж больно их “капитализм” что-то большевизмом воняет!..

Записал В. Карпов".

Ссылка.

В красном обозе
(по рассказу Вассы Ивановны Лаврухиной).

Зимой - весной 1919 года фронт стоял по Донцу. В Усть-Белокалитвенской красные, за рекой наши. И те, и другие копили силы, боясь наступать. Жили мы в хуторе Дядин - здесь красные хозяйничали. Разорили вовсе! Отец и два брата - у белых. В хуторе - ни одного красного казака. Да и откуда им взяться: почти все хутора разграблены, курени под железом сожжены красногвардейцами, не успевшие бежать казаки расстреляны…
В конце зимы красные забрали у нас последних трех рабочих лошадей, брички и упряжь до последней шлеи. Возражать не смей. “Казачьё, мать-перемать!..” Так в хуторе никто не сквернословил, считалось позором. А тут каждый второй знает мат, как “Отче наш”. Осталось у нас три пары волов. Война - войной, а придет весна - паши да сей. Была еще надежда, что прогонят красных и разрешат казакам в земле покопаться. Дальше-то мы и не заглядывали...
За две недели до масленицы красные потребовали запрягать две пары быков в бричку - наших пару и родни другую, везти снаряды. А чтобы быки не пропали, ехать кому-то погонщиками. Хитрили. Мама нашу маленькую дочку бросить не могла, пришлось ехать мне. Мне было 14 лет - но из-за малого роста и 12 не давали.
Собрали нас у хуторской церкви и направили в станицу. Тут я поняла, почему две пары быков. Снаряды тяжелые. В балках еще снег, по утрам подмораживало, а на дорогах днем ноги вязли в черноземе. Со мной на бричке двоюродная сестра - постарше, уже девка. Домашние наказали, чтобы мы не разлучались. Командиры красных заверили, что доедем до Самбурова - снаряды перегрузят, а вы домой. Так, мол, и из Царицына везли (железная дорога от нас до Морозовской была испорчена).
Собрали с разных хуторов подвод 30 - 40. Разбили по шестеркам, каждую группу сопровождали два красноармейца верхом. Нам достались два Егора. Одного мы назвали Бешеным, другого Тихим. Бешеный - здоровый красномордый русак. Без мата не мог и два слова сказать. Где он жил, какая мать такого дурака воспитывала?..
Дорога тяжелая, быки из сил выбиваются. Останавливаться на отдых и кормежку не дают, да и растащили сено везде еще до осени. Как только быки не полегли - были такие случаи. Тогда снаряды перегружали по одному-два на другие брички. Подъем быки плохо берут - не кованы. Наш злой командир то и дело на лошади подскакивает. Возле каждой балочки - быков плетью, нас матом…
Доехали до Попова (теперь Самбуров). Смены нет! Да и откуда в маленьком хуторке столько подвод? Нет и корма. Быки в рев, мы тоже. А Бешеный матом - “Замолчите, белое отродье!..” Другие солдаты втолковали ему, что по такой погоде не доедут ни быки, ни погонычи. Главный командир обоза трибуналом пригрозил - сразу нашли ночлег, быкам соломы раздобыли и немного зерна. Реквизировали - так у них грабеж назывался. Мы свои тормозки развязали…
Утром чуть свет, мы уже правимся в Глубокий. Ну пути - хутор Гусев. Каждую бричку вытягивали из долины тремя парами быков. Снова ночлег - и в путь. Грязь чуть не под ступицу. Быки не идут, хоть дорога под уклон. Одна тянет за налыгач первую пару, вторая сзади другую погоняет. Нужна была и третья девка - счищать на ходу липкую грязь.
Хоть бы скорее доехать - может, отпустят, хутор большой… Переночевали, а сменных подвод нет. Начальство ругается - видят, быки выдохлись, шатаются, ярмо бедняжек поддерживает. В хуторе речка, через нее кособокий мосток. На нем гололед, быки скользят, боятся идти. Красноармейцам на нас наплевать, но если груз в реке окажется, то с них спросят. Мы не особенно мордовали быков - для близиру стараемся. Обоз растянулся на версту, солдаты мотаются - то колесо поломается, то доски провалятся… Пришлось им разгрузить брички, а снаряды переносить на руках.
Кое-как перебрались, человек десять красноармейцев сбоку придерживали каждую бричку. Снова поехали по дороге к Донцу, аккурат к Гундоровской. По пути снова небольшой хуторочек - новонемецкий, что ли. Жили немцы и наши казаки. Въехали под вечер. Бешеный устроил нас сестрой на богатое подворье. Курень большой, крытый железом. В доме двое стариков. Два сына - офицеры, в отступе за Донцом. Там же их жены и дети у родни. Мы шепнули старикам, чтобы нас положили спать с собой - а то Бешеный лабунится к моей сестре открыто. Для того и пристроил в большой дом и никого больше туда не пустил…
Дальше надо было ехать в Михайлов - как раз супротя Гундоровской. Только тронулись, как на гребнях возле реки начались окопы красных. Часть снарядов сгрузили, а нам велели ехать дальше вдоль реки. Но прежде накормили. Такого вкусного жирного борща я до этого не ела. Мы-то в хуторах никогда говядину не ели. Свинина, птица разная, ну, иногда баранина и то только в мясоед - посты соблюдали строго. А им все равно: хватали чужое и в котел.
По пути начался обстрел. Кругом солдаты куда-то бегут, пригинаются, а то и ползут, как из-за Донца пулемет застрекочет. А нам куда деться? Снаряды рвутся, быки бегут куда попало - откуда только резвость! Потом разгружай бричку, если они куда в буерак забьются... Я рядом с передними, норовлю быками от обстрела прикрыться. Ко мне подсадили женщину (из ближних хуторов уже стали старух хватать) - она на бричке погоняет...
С трудом повернули в ложбинку. В Михайловский въехали уже в сумрак. А ехать нужно дальше, прямо в ночь - днем хутор обстреливают, двух наших баб уже ранили. Прибежал еще какой-то начальник, у них их на воз не покладешь. Кричит - “Дорога песчаная, хватит, мать-перемать, и одной пары!..” И впрямь – как поднялись от речки, от самого хутора дорога сухая. Утром еще хорошо подморозило.
Следующий хутор, Вишневецкий, запомнился тем, что Бешеный снова к сестре подкатывался. Наши хуторские бабы ходили то и дело к нам, вроде по делу. Переключился кобель на вдовушку с соседнего обоза...
Я, как молодая, с налыгачем и хворостиной впереди пеши погоняю, а та женщина снова на бричке. Сестра точно так же с другой женщиной. Тут она и получила свою пулю. Вошла она ей под правую лопатку и вышла чуть повыше сиськи. На спине маленькая точка, а на груди - кровавый цветок, как гвоздика. Пуля на излете еще быку в ногу попала, он потом хромал всю дорогу. Вызвали санитарку, она перевязала сестру ее же рубахой. Бинтов нет.
Многих этим обстрелом положили. Раненых еще больше. Сгрузили с нашей брички ящики, сложили прямо у дороги. Застелили дно соломой, положили трех раненых и мою стонущую сестру. Повезла я их назад. Нас сопровождал санитар - рад без памяти, что с передовой уезжает!..
По пути снова остановились в том хуторке у стариков - там что-то вроде лазарета образовалось. Раненых перевязали, а я перебросились со стариками парой слов. Мы с ними стали как родные. Успела рассказать, что случилось - и что слышала от крикунов-командиров, что везти осталось километров пять, в Старой Станице будут, мол, сгружать.
Старик сообразил - там плавни, Донец разливается широко, но мелко - коням по брюхо. Там, должно, у них артиллерия. Кто-то из местных иногородних сообщил им про брод… Наказали старики помалкивать, снабдили на дорогу продуктами. А дед взнуздал кобыленку и куда-то поехал. Будто за лекарством для нас, но бабуся шепотом, чтобы санитар не слышал, посоветовала его не ждать. Думаю, поехал он сообщать нашим про приготовления красных. Слава Богу, я хоть как-то помогла своим, как поняла позже…
Повезли всю стонущую команду в Глубокий - валетом четыре женщины в бричке. Сдала троих в госпиталь, сестру перевязали... В дороге ей становилось много раз плохо, она глубоко дышала, кровь из раны пузырилась. Приходилось останавливаться. Так и везла до самого Дядина...
Спустя пару дней началось сражение. Мы сидели в погребах. Красные прорвались через Донец, а там их больше дивизии вырубили. Как лед прошел и вода спала, погнали их к Воронежу. Об этом красные запрещали под страхом смерти говорить и спустя много лет.
Когда красных прогнали, лежал у нас в хуторе раненый казак, рассказывал – перед ледоходом разведка белых переправилась у Старой Станицы через Донец. У склада со снарядами сняли часовых, обложили бричку со снарядами дровами и подожгли. Рвануло - красные убежали на несколько верст. Может, и тот дедушка постарался. Мне очень хочется, чтобы это было так!

Записал В. Карпов".

Источник.

Ряд интересных статей на сайте "Историко-культурное наследие Кубани".

Автор статей: "В.К" - Виктор Карпов. Фото выполнено в г.Белая Калитва (1960-е годы).

Гражданская война. Мечетновское сражение.

"Личное воспоминание её участников Кувшинова Ивана Степановича и Сметанникова Якова Васильевича.

Поезд №119 Волгоград – Харьков утром остановился в Белой Калитве. С вокзала города не видно. Мы вместе с калитвенским ветераном гражданской войны, служившим вместе в одной 23 дивизии Журкиным Сергеем Тихоновичем в центре города, на центральной площади через сорок девять лет я признал, что на этой площади весной 1919 года были размещены штаб и политотдел 23 дивизии 9 армии в гражданскую войну. Станица изменилась. На этой площади и в самой, в то время, казачьей станице с разнообразными домами бедными и богатыми, с купеческими магазинами, при занятии красной армии не было людей. Лишь шахтеры и бедняки – казаки появились на улицах. Из-за боязни войны люди прятались в овраги, подвалы, многие отступали с белыми за Северный Донец.

Теперь Белая Калитва – красавица с развитой промышленностью, с зажиточными «колхозами и совхозами в районе, шумная веселая утопает в садах и декоративной зелени.

Зимой в конце 1918 года и в 1919 году белогвардейские войска отступили на всем Южном фронте. 23 дивизия 9 армии шла на Белую Калитву.

Фронт остановился на Северном Донце. Белогвардейские войска для выигрыша времени, чтобы закрепить свои позиции на правом берегу реки, дали оборонительный бой в слободке Карпообрывской на Быстрой речке и отступили через Донец с большими потерями, не задерживаясь в Калитве, взорвали железнодорожный мост.

23 дивизия под командованием начдива Миронова Филиппа Кузьмича дала сильный наступательный бой в Карпообрывской, разбила белогвардейцев. В этом бою озлобленные в своем бессилии белогвардейцы добивали раненых, отрубали им руки, ноги, издевались над белогвардейцами. В Карповке на площади были захоронены наши воины. По неизвестным для дивизии причинам на 3 день этого крупного военного стратега Миронова Ф.К. отозвали в штаб 9 армии. Он сдал дивизию Голикову Александру Григорьевичу. Дивизией командовал на Северном Донце Голиков А.Г. Штаб и политотдел 23 дивизии расположился в Белой Калитве. Начальник политотдела Суглицкий объявил населению – через 3 дня провести митинг. На митинг собралось население, пришли из оврагов , пришли воины Суглицкий Н. и Кувшинов Иван Степанович – командир 8-го кавалерийского дивизиона 23 дивизии и доложил о гражданской войне, задачах населения. Люди шли из оврагов, подвалов, смелее принимали Красную Армию и красноармейцев, как своих близких. После митинга молодые женщины и мужчины пели песни, красноармейцы играли на гармонии. Молодая украинка пошла в пляс под гармонь с припевом:

«Ты Щаденко, Романовский,
Ты забей ворота.
Отпечатай-ка в газете,
Где десята рота.»

Люди с радостью принимали Красную Армию, свою защитницу.

Гора «Караул» за прошедшие сорок лет совсем не изменилась, такая округлая, припухшая с конусной вершиной. Долго пришлось смотреть на нее с привокзальной улицы и с автобуса, на котором мы ехали в х. Мечетной по следам сражений через х. Богатов.

Мы едем в хутор Мечетной (колхоз им.Чапаева) по следам того крупного сражения в марте 1919 года . Белокалитвенский райком партии т. Гуреев принял пас, организовал нашу поездку в Мечетной на встречу с гражданами, найти поле сражения.

Очень хорошо приняли райком партии, партком колхоза и колхозники, с нами были корреспондент газеты «Заветы Ильича» , культработник Дома культуры и общественники.

На берегу Северного Донца в районе хутора Богатова, хутора Ольховчик мы узнаем в марте 1919 началось наступление на хутор Мечетной на огромные силы врага и тут вспоминаю встречу тяжело раненного солдата Седова в сражении. 199т полк под командованием командира полка

Голенкова (Голенков житель белокалитвенец — после гражданской войны был расстрелян белой бандой Кучума) и 8 кавалерийский дивизион под командой командира дивизиона Кувшинова Ивана Степановича 23 дивизии (Кувшинов И.С. профессор, доктор экономических наук г.Москве) после массированной артиллерийской подготовки лавой с усиленной стрельбой перешли Донец наступали на превосходящие силы врача. Белогвардейцы отступали организованно.

В том же 1919 году «Караул» стояли трехдюймовые орудия командира батареи 23 дивизии Маркияна Мелихова. Они били через Донец по врагу. Белогвардейский бронепоезд курсировал за Донцом, усиленно обстреливал из орудий и пулеметов Калитву. Мелихов редко давал промах, сам наводил удары. Первый снаряд угодил сзади бронепоезда, разбил рельсы. Второй – в котел паровоза. Следующие удары разрушили весь бронепоезд с вооружением и всей прислугой.

Трудно было вспоминать место 1-й гаубичной батареи. Командиром батареи был Урч, взводными Михальчук и Гвоздев. Батарея стояла возле вокзала в неглубоком овражке и била по белогвардейцам на более дальнее расстояние. Теперь на этом месте стоят дома в садах.

Мы, участники Мечетновского и Белокалитвенского сражений Мавриюк П.И. я у организатора школьного музея №1 Унишенко Николая Анисимовича смотрим прекрасно организованный историко-револяционный музей, находим свои экспонаты, дополняем новыми книгами, фотографиями. Недавно прислали в музей фото и книгу «Мировое сельское хозяйство» под редакцией профессора Кувшинова, бывшего командира 8 дивизиона, участника битвы за Белую Калитву и битву под Мечетном.

К вечеру полк и дивизион заняли хутор Мечетной, а к утру были окружены белыми и прорывали 4 лавы двух дивизий и бригады врага. Рукопашное сражение проходило в вершине балки Гущиной у семияшенских курганов, протяженностью в несколько километров вширь и шло с утра до вечера. Первая слава Красновской гвардии, атаманских полков густой конницей с пиками и шашками, с криками ура шла на нашу пехоту срубить её. Ни один кавалерист не достиг цели нашей пехоты. Вся их гвардейская слава легла со всеми лошадьми на поле.

Вторая лава также после уничтожения первой легла. Третья лава больше половины пала, но значительная часть её врезалась в пехоту. Наши приостановили пулемётную стрельбу и шла свалка белых конных с красноармейской пехотой. Тут же шла 4 самая густая слава, сжимая пехоту в полукольцо. На поле сражения были шум, крики ура, ржание лошадей. Тысячи трупов людей и лошадей устлали Мечетновскую землю. В сражении красноармеец 8 кавдивизиона Иван Васильевич был окружен группой белых конников, убил 20 человек, сам получил 18 ран и от кровоизлияния потерял сознание, красноармеец Маврин П.Я. убил 3 офицеров.

К вечеру сражение кончилось, наши части отошли на прежние позиции на хут. Богатов а другие на левую сторону Донца. Белогвардейцы – на запад. Они обыскали убитых и раненых, добивали последних. Седова обыскивая признали убитым. Потери были огромные. По неточным данным штаба 23 дивизии, красноармейцев убито 300 человек, белогвардейцев убито около двух тысяч. После Седов И. В. Пришел в сознание, поднял голову, заметил пехотинца тяжело раненого, у него было отрублено плечо, они приползли к друг другу, сорвали с друг друга шинели, перевязали раны, в ночь пошли к своим за Донец.

Мне пришлось стоять на посту на левобережье Донца ночью. Через реку по мартовскому льду шли два окровавленных раненных красноармейца. Пехотинец с отрубленным плечом попал в полынь и утонул. Седов шел на меня. Кто идет? Наставив винтовку на идущего и окликнул я. В эту лунную ночь фигура человека в тумане приблизилось ко мне. Я из отряда Кувшинова, к своим иду. Седов Иван я с хут. Хованского, и от потери крови свалился на мокрый лед. Сказал, я пить хочу, мне жарко.

Мы вместе со старожилами хутора Мечетного отправились на поле сражения у семитяшинских курганов, в вершине балки Гущиной определили, вспомнили поле битвы, могилы никакой нет. Трупы жители хутора свозили в старую меловую яму. Наметили холм на месте сражения, где колхоз имени Чапаева обещает соорудить памятник павшим за власть Советов на Мечетновской земле к августу 1967 года.

На торжественной встрече участников сражения с гражданами в хут. Мечетном выступили участники, поздравили пионеры Мечетновской школы. Культурными силами Белой Калитвы был дан концерт, в клубе создан стенд участников сражения во главе с бывшим командиром 8 кавдивизиона Кувшинным Иваном Степановичем, который с оружием в руках командовал – сражался в рукопашном сражении.

Это грандиозное по своим масштабам и силы и воли Красной Армии – сражение тех времен кажется забыта историей.
Мы нигде не встречали в печати, в журнале о мечетновском сражении. Следовало бы историкам писать об этой забытой битве.
Сметанников Яков Васильевич инструктором – организатором политотдела 23 дивизии по организации Советской власти на Дону

Они защищали Мечетной.

Кувшинов И.С. (командир 8-ой дивизии)
Сметанников Я.В.
Голенев П. В. (командир эскадрона)
Маврин И.А.
Коротков И.И.
Королев П.Ф.
Можаров И. И.
Седов И. В.
Коротков Ф.И.
Маврин П. Я.
Любомиров П. А.
Осетров Н.П

Погибшие.

Кундрюков С. П.
Банников В.К.
Королев А. А.
Ершов И. С.
Семерников А. С.
Королев П. А.
Талалаев М. Д.
Рубашкин И.М.
Гудин Д. И.
Леонов Б. И.
Кундрюков С. П.
Семерников М. А.
Астапов П. Ф.
Чесноков А. Я.
Петровский Е. С.

г. Серафимович, Волгоградской обл.
Ул. Республиканская №3

26 мая 1967г.".

Источник

Жизнь Казачки.

"Моя мама, Мария Петровна Емельянова (урождённая Свинарёва), умерла 18 марта 1993 года. Она была сестрой последнего дореволюционного атамана Усть-Белокалитвенской станицы — Свинарёва Фёдора Петровича, и дочерью последнего атамана хутора Богатова — Свинарёва Петра Николаевича.
Родилась мама в хуторе Богатове тогдашней Екатерининской станицы 1-го Донского округа — в начале лета 1917 года, в самый канун гражданской войны. Но только летом следующего года, когда на наших землях разгромили банды каменского портного — «фальшивомонетчика» Ефима Щаденко, польского еврея Романовского, вытеснив к Царицыну свору «шелонников», старший брат по матери Алексей «сбегал» на коне в станицу зарегистрировать рождение. Кто напутал: четырнадцатилетний брат или батюшка, но дату рождения записали днём регистрации — 3 августа 1918 года.
Ещё не было и годика маленькой Машеньке, как убили её родного брата Фёдора. Много знал станичный атаман о бандитах, ставших к тому времени красногвардейцами, сам их вылавливал. Разбойники отомстили. Ещё через год где-то на Верхнем. Дону умер от тифа другой её брат по отцу — шестнадцатилетний Григорий: возил патроны казакам вместе со сводным братом. Алексеем. Братьев опознали какичёвские казаки. Одного похоронили там же, другого, чуть живого в тифу, привезли в хутор.
Трёхлетней девочкой она лишилась отца, которого зверски казнили пьяные хуторские активисты: живому отрубили уши, нос, разрубили рот, штыком выкололи глаза. А перед этим пытали: привязав к кроватной сетке, подносили под живот горящие головни. «Вина» его была в том, что выбрали его хуторским атаманом, что у него пятеро сыновей — четверо из них воевали на Германской, трое потом на стороне белых, двое других к тому времени были уже на том свете, трое из них были казачьими офицерами. И ещё виноват он был в том, что по поручению общества купил церковь и перенёс её в хутор.
Сразу после казни жена Петра Николаевича забрала трёхлетнюю дочку и двух сыновей от первого брака Алексея и Александра, а также к тому времени ещё живую свекровь, и ушла в полуразвалившуюся землянку, что до сих пор стоит на подворье родителей её первого мужа. Там у обрыва на берегу Донца прошло всё детство и юность казачки. Всю жизнь им приходилось открещиваться от Свинарёвых, чтобы не прошелся по ним «карающий меч» разбойников, захвативших власть.

Молчали в семье и про отца, и про пятерых братьев Свинарёвых. Об их существовании я узнал случайно, то ли в пятом, то ли в шестом классе, когда об этом проболтался, будучи навеселе, строжайший и добрейший в душе наш директор Голицын Георгий Михайлович, учивший ещё мою маму. Как-то он зазвал меня в кабинет и, взяв в пятерню мою стриженую голову, сказал:
- Ты, Виктор, весь пошел в своего дядю…
Дома ахнули, однако все-таки вынуждены были частично удовлетворить моё любопытство.
А необходимость скрывать от несмыслёныша некоторые факты из жизни предков была! Как-то после зимних каникул в 1-ом классе учительница спросила, кто и что читал на каникулах? Когда дошла очередь до меня, то я гордо сообщил:
- Библию!
Учительница ахнула. Мама училась в Новочеркасске на курсах геодезистов. Когда она приехала на каникулы, её срочно направили в станицу для выволочки из-за несоветского воспитания сына. Большую часть вины возложили на бабушку, а маме по записочке продали в когизе три тогда чрезвычайно дефицитные детские книжки: «Кавказский пленник» Л.Толстого, про Ваньку Жукова Чехова и «Тараканище» Чуковского.
Спустя более полувека учительница рассказывала про этот случай в юмористических тонах, но тогда маме было не до смеха! … После революции замерла хуторская жизнь. Где-то гремел НЭП, здесь же методично уничтожали казаков – особенно тех, кто служил в Добровольческой и Донской армиях. А служили там все наши казаки. Байки это большевицкой пропаганды, что были белые и красные казаки. Была только мизерная часть казачьих предателей со своими вожаками, изменившими присяге. Их использовали, а потом ликвидировали. И потом за время существования своей власти большевики тщетно пытались изготовить «красное казачество».

Оставшиеся вдовы, старики и старухи собирались долгими зимними вечерами, вспоминали прошлые времена, своих детей, мужей и братьев, убитых и разогнанных по всему белу свету. Говорили шёпотом, свет не зажигали: под окнами тогда ходили «слухачи» — подростки, прикормленные бесовской властью. Потом читали Библию. Для этого накрывали стол двумя сшитыми одеялами и под столом в компании с чадящей коптилкой сидела десятилетняя Маша и вполголоса читала собравшимся «Откровения Иоанна Богослова». Пытались предугадать, когда же случится Апокалипсис и скоро ли будет конец бесовской власти?
Спустя несколько лет старик — владелец большой Библии в коричневом переплёте из телячьей кожи — подарил её маме. Она до последнего времени была у нас. Недавно я отдал её тем, кто больше нуждается в ней. Как же доставалось мне за нее в школе. Узнав, что у нас Библия, бабушку объявили «колдовкой чёрной и белой магии», маму таскали в школу, а меня подговаривали сжечь книгу. В мелкой травле участвовали учительница и переростки-комсомольцы, учившиеся со мной в одном классе. В результате я наотрез отказался от красного галстука и не вступил и комсомол.
Теперешнее поколение, не жившее на Дону в те годы, не верит в то, что здесь творилось. Ещё много лет после гражданской войны забирали казаков и уничтожали: сначала не таясь, потом более изощренно. Во время коллективизации в одну только ночь забрали из маминой малой родины — небольшого хуторка Богатова — сразу 34 молодых казака, не желавших вступать в колхоз. Но брали в тот год и до, и после. Тяжелые тучи клубились над нашей семьёй. Бандиты, которых сажал в 1916 году Фёдор Свинарев, стали теперь большими людьми: генералами, полковниками, станичными активистами, почётными «партизанами», и очень не хотели, чтобы кто-то знал их уголовное прошлое!

Где-то в 1929 году был отправлен на Соловки старший брат мамы Николай — нижних чинов казак, вернувшийся незадолго до того из эмиграции. Чуть позже посадили в шахтинское ОПТУ предпоследнего, Илью, хотя в 1920 году он служил какое-то время командиром экскадрона у красных. Известные в станице врачи заступились за него, вызволив из шахтинских застенок, и на следующий день уехал брат с одним чемоданчиком в Азербайджан, чудом избежав повторного ареста. Уже поднимался по скрипучим ступенькам на «верьха» наряд с винтовками, когда Илья открыл окно, перелез на «ходы» и спрыгнул вниз. Этот эпизод, как и рассказ о пытках деда горящими головнями, я знал с детства.
Не обошла чёрная судьба и третьего брата, Льва, к тому времени партийного. И ему пришлось уехать на Кавказ. Через два года, обосновавшись в Баку, приехал он в Усть-Белокалитвенскую и тайно забрал жену и дочь. В коллективизацию забрали бабушку и посадили в «выход» — вырытый в земле подвал. Три дня и две ночи отсидела там пожилая женщина, но идти в колхоз отказалась. Пьяные активисты стреляли в погреб из нагана, женщина прижималась в безопасный угол и творила молитвы. Дочь плакала снаружи. Вообще палку коллективизации в хуторе перегибали так сильно, что в это дело даже вынужден был вмешаться проживающий в Ростове поэт Демьян Бедный, посвятивший осатаневшим хуторским активистам стишок, в котором сильно задел одного из них, Захарку Алпатьева.
Свирепый голод 1921 года мама не помнит. По хутору тогда шастали продотрядовцы, выгребали всё подчистую. Зимой по хуторам разразилось людоедство. Не было зерна, да и некому и не на чем было пахать. Семья голод пережила благодаря отцу, который перед приходом оккупантов закопал зерно. А вот уже голод 1933 года помнила до мельчайших подробностей.
Брат Алексей, возвращаясь поздним вечером с рыбалки, случайно увидел, как хуторской активист закапывал на своём гумне два мешка с реквизированным зерном. В тот год они отбирали у казаков всё до зёрнышка, изымая даже простейшие «мельницы» — два круглых камня, положенных друг на друга, а владельцев отправляли в ссылку с пометкой — «имел мельницу». Пользоваться ступками было нельзя: стук её хорошо был слышен с улицы. Люди, прячась, варили немолотое зерно. Так активисты бегали по отхожим местам, всматриваясь, нет ли в испражнениях пшеничных зёрен? Мама вспоминала, как она брала совок и шла за полкилометра в когда-то свой «свинарёвский» сад, что на берегу Донца сразу за Коротеньким Ярком. Там копала ямочку… Так делали и остальные: желудок не переваривает оболочки нерастёртых зёрен.
Для «своих» же были хлебные пайки. Семья того активиста не голодала, а мешки с зерном они не разыскивали по другой причине — боялись огласки. Но бабушка все равно всю жизнь считала воровство сына большим грехом и отмаливала за себя и за него.
В те времена часто устраивали обыски. К шмону привлекали и честных людей, попробуй откажись! Искали зерно, прикатывали всё, на что падали их взгляды. Бабушку в хуторе уважали за честность и полное неприятие новой власти. Однажды, когда заканчивали у неё обыск, подзадержался один из «привлечённых» и шепнул старухе, что скоро будет ещё один обыск с участием станичного уполномоченного – мол, зерно, зашитое в матрац, нужно перепрятать. Мама помнила, как они распарывали матрац и между слоями ваты помещали плоские простёгнутые мешочки-карманы с пшеницей…
Помнила мама, как шла осенним утром в школу и видела сбок дороги умирающего от голода. Возвращаясь домой, в потёмках споткнулась о какой-то мешок. Ощупала и ужаснулась: мёртвый человек! Шесть километров до дома бежала без остановки: ей казалось, что мертвец преследует её. Зимой мама квартировала у дяди Пети, родного брата бабушки. Он был бездетен и жил со своей женой Марфой как раз напротив вокзала. Весной 34-го года среди ночи услышала на хозяйской половине стук, грохот сапог, матерщину, завывание тётки: забрали Петра. Так никто и не знает, где он. Рассказывали, что кто-то из казаков, служивших с ним, волею судеб был заброшен на западном пароходе перед самой войной на какой-то полярный остров и, якобы, видел Петра, прикованного к тачке: казак грузил уголь на их пароход. Приковывали, как объясняли потом, с чисто хозяйственным умыслом, чтобы не уронил дефицитную на севере тачку в воду. «Самая гуманная в мире власть» имела самых настоящих рабов. Рассказал об этом казак, пришедший на родину в 1942 году вместе с немцами.

У маминой матери, т.е. у моей бабушки, было восемь братьев. И все, за исключением двух рано умерших, воевали на Германской, а потом у белых. Были расстреляны, сосланы, разогнаны не только братья, но и их дети. Истории некоторых из них пострашнее этой — например, побег из бахмутовского концлагеря её двоюродного брата Ивана Фроловича. Училась мама в станице, ходила в школу за 12 км. Однажды её исключили, как дочь врага трудового народа. Было у большевиков и такое поветрие — не давать детям своих классовых врагов и среднего образования. А мы расписываем ужасы фашизма: это Гитлер, мол, считал, что русским достаточно начального образования! … Дважды мама и сама бросала школу — нужно было няньчить детей старшего брата. В 1936 году по окончании 9-летки маму рекомендовали учительницей начальных классов: в районе не хватало учителей. От греха подальше специально послали в чужой Каменский район. Три месяца учила детей в Нижнеясеновском. Где-то ближе к зиме вызвали её к директору. В кабинете сидел незнакомый в военной форме, весь затянутый в ремни.
- Мария Петровна, Вы из каких Свинарёвых будете? Не из Богатовских? … Такая не имеет права учить нашу молодежь!
В тот же день ей дали расчёт, а на следующий к вечеру она была в родном хуторе. Бабушка ахнула, но и обрадовалась: приходили сваты из Бугураева. Через месяц её просватали за моего отца. Началась совсем другая жизнь.

Палачи её отца — отец и сын Сухорутченко и пьяница из казаков станицы Усть-Белокалитвенской некто Агуреев — жили в Богатове до самой коллективизации. Быть хуторским активистом тогда значило, среди прочих благ, иметь бесплатное зерно и другие продукты, отобранные у казаков. После коллективизации старший убийца сдох от очередной пьянки, младший счел за благо перебраться в другой хутор. Тогда многие так делали: натворят кровавых дел и в другое место. Детей у младшего палача не было, и они с женой взяли приёмыша.
В 1950 году мы переехали на очередную квартиру. Рядом через узенький проулок — заросший двор с флигелем и большим фундаментом куреня. Дом в Гражданскую сожгли красные, а во флигеле жили погорельцы до самой коллективизации. Потом ставшую полунищей казачью семью раскулачили, памятуя, что они до революции жили зажиточно и имели курень под железом, а флигель отдали переехавшим. Бездельники из активистов повсеместно перебирались из землянок в просторные курени и флигеля. В войну палача забрали полицейские, и к моменту нашего переезда там жили его жена и приёмный сын. По старой привычке, эта семья не обременяла себя хозяйством, двор зарос, а у них круглый год играли под деньги в карты и лото, лузгали семечки и курили.

…Летом 1942 года немцы сомкнули клещи где-то в районе Морозовской. Активистам района было предписано без приказа не эвакуироваться, чтобы не создать преждевременно панику. Задним числом большевицкий официоз объяснял, что они были оставлены на подпольную работу да нашелся, мол, предатель… Какое подполье, если их знали по кровавым делам во всей округе? Пытаясь вымолить жизнь, они выдавали своих.
При немцах полицейские часто наведовались к палачу в дом: у хозяина не переводилась самогонка из зерна сгоревшего эшелона. В один из вечеров, когда хозяин провожал подвыпивших стражей нового порядка, вслед выскочил приёмыш и окликнул отца, видимо, решив, что тот уходит надолго:
- Папа, а що мы будемо робить з пулемётом?
- Каким пулемётом? — протрезвели полицейские.
- Та що батько в клуне пид яслями заховав, — расхвастался мальчик.
Полицейские забрали и батька, и его пулемёт. Возможно, что сверились казаки со списками, подлежащих аресту. Его искали в другом хуторе, а то бы давно арестовали. Жизнь его закончилась в одном из заброшенных шурфов возле Александровска-Грушевского (теперь г. Шахты).

Спустя 10 лет его жена, увидев в соседях женщину, которую её муж сделал вдовою в 1920 году, начала вести допросы. Бабушка и мама переполошились, зная с какой лёгкостью власти могут посадить, а потому всячески отнекивалась. А та напирала;
- Это вы моего мужа выдали!
Тогда я в очередной раз выслушал бабушкино кредо жизни:
- Молчи, Витюшка, а то посадят.
Мама и бабушка пережили тогда считали, что по неопытности я могу сказать что-то опасное. К счастью, через год мы уехали в станицу. Мальчик же, невольно выдавший своего отца, жив до сих пор.
Последнюю порцию травли мама получила уже в начавшуюся перестройку, в 1986 году. Мы с ней въехали по обмену в очередную за мою жизнь квартиру. Напротив жил отставной энкеведешник, бывший начальник районной милиции Синицын. Его жена была учительницей, ярой безбожницей, «обессмертившей» себя разгромом станичной церкви в хрущёвские времена. Это она, привлекая к этому учеников, жгла иконы и церковную утварь разгромленного храма.
К моменту нашего переезда эта пара, натасканная в далекое комсомольское время на уничтожение казаков, узнала, что мама сестра атамана. Началась долгая травля больного человека. Маме вменялось в вину вывешенное на балконе бельё и другие мелочи. Она приходила со двора, где под тополями за столиком отдыхали все старушки, с трясущими руками и просила меня разменяться квартирами и уехать отсюда.
В милицию пошла состряпанная отставным юристом бумага, в которой меня обвиняли в побоях старухи — жилицы квартиры под нами. Соседи, видя травлю, написали письмо в милицию, где охарактеризовали эту старуху, как кляузную женщину. Подписалось 18 квартир из 23-х. Но мама, и без того больная почти 20 лет диабетом, слегла от волнений и угроз. Одновременно и параллельно с этими делами усилили нажим и на моей работе В результате травли и у меня обострился диабет. Маме не говорил, чтобы не расстраивать её ещё больше. Уезжать было некуда, они были везде, растворены среди людей, как поваренная соль в океане. На работе мне громогласно предлагали уехать туда, откуда я приехал. А это моя родина. Здесь я родился и вырос, сюда вернулся после 12 лет вынужденного отсутствия. Эту землю защищали мои предки. На кладбищах окружающих станицу хуторов и самой Усть-Белокалитвенской лежат мои и мамины деды, прадеды и пращуры. Убираться отсюда мне предлагали приехавшие сюда иногородние с повадками оккупантов! …
Через две недели после смерти мамы пришло письмо с пугающим обратным адресом. Городская прокуратура убеждала меня, что в смерти мамы никто не виноват. Так ли это? …

В. Карпов".

Источник.

История хутора Богатова Белокалитвинского района.
Автор: Попов (Богатовец) Михаил Самуилович.
Редактор и издатель книги: Дубовик Юрий Михайлович.
Скачать книгу в формате .jpeg (50 мб) можно по ссылке.

[ Изображение на стороннем сайте: 1bf9c3d6874f.jpg ]

[ Изображение на стороннем сайте: a3c79a16cd53.jpg ]

"Бессмертный Полк" в г.Белая Калитва. Фото из газеты " Перекрёсток" от 13 мая 2016г.:

Город Белая Калитва. История и современность.

Станица Усть-Белокалитвенская.