Город Белая Калитва. История и современность.

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Город Белая Калитва, улица Большая (бывшая Ленина) дом №53.
В книге «Мир иной» Г.К.Войтова упоминается этот дом: бывший «горсобес» и немецкий полицейский участок времён ВОВ и советская милиция после Войны. В этом подвале сидел Войтов Георгий Кириллович.
Фото 26 февраля 2016г.

«Всех нас перевели в новое помещение, где была наша милиция. Это то помещение против театра “Комсомолец”, где сейчас горсобес, а ранее был райсобес. Здесь было по правилам. Подвальное помещение, только что наложенный сырой глиняный пол, железные двери, сейчас же над входом камера - “смертника”. Расположились мы здесь на мокрой, глинистой земле. На работу уже никого не возят, сидим все. В один момент, когда в камере было тихо, сбоку меня лежали две женщины, они тихонько говорили про меня, чтобы я не слышал. Я все слышал и понял их разговор. “Этот парень сидит за взрыв шахты, таких не выпускают”, - их слова. Конечно, все это ложилось камнем на душу».
"Мир иной", Г.К. Войтов.

Старейший житель Белокалитвинского района Черникова Татьяна Андреевна, 1912г.р.
Газета "Перекрёсток", г.Белая Калитва.

Площадь Павших Борцов. Станица Усть-Белокалитвинская (ныне город Белая Калитва).

События почти вековой (98 лет) давности, прокатившиеся через наш город в начале мая 1918г. в книге "Возвышение Сталина, оборона Царицына" и в воспоминании очевидца казака И.В. Пятибратова.

"Кровавые бои у Каменской и Гундоровской фактически положили начало беспримерно тяжелым боевым испытаниям, которые 5-й армии пришлось перенести на протяжении 70 суток. Удачное продвижение эшелонов через железнодорожный мост у станицы Каменская, как очень скоро выяснилось, далеко еще не решало общего вопроса о благополучном проходе к Белой Калитве, так как к моменту подхода эшелонов 5-й армии к станции Лихая (20 км к югу от Каменской) здесь творилось что-то трудно описуемое. Оказалось, что к Лихой двигались со всех сторон эшелоны с отрядами других отступавших украинских армий. На станции Лихая скопилось такое количество вагонов, на которое никогда не была рассчитана пропускная способность станции, в силу чего получился затор, пробка. Тяжелое положение осложнялось еще тем, что железнодорожный мост у Белой Калитвы был взорван и надо было потратить несколько дней для его исправления [30].
Почти беспрерывная бомбардировка авиацией оккупантов всего района Лихой вносила хаос и неразбериху. К станции Лихая продолжали двигаться потоки эшелонов, к западу от Гукова и к югу от Зверева. Начальники целого ряда эшелонов, двигавшихся от Гукова и Зверева к Лихой, находясь в силу всего пережитого и перенесенного за последние месяцы в нервном состоянии, не желали никому подчиняться, категорически требуя скорейшего пропуска именно их эшелонов. На станции царило полное безначалие. Об этом безотрадном положении было доложено командующему 5-й армией тов. Ворошилову. Надо было немедленно принимать решение, так как каждый упущенный час играл на руку противнику, который с запада вел решительное наступление на фронт Каменская, Лихая. Тов. Ворошилов предложил Артему (Сергееву) проследовать к станции Зверево и попытаться навести там порядок. Начальник штаба 5-й армии Руднев получил приказ взять в свои руки все движение на станции Лихая. Сам тов. Ворошилов с Пархоменко, Щаденко, Куликом, Михайловским и др. некоторое время задерживался в районе Каменской. Здесь они организовали оборону по фронту от Каменской и к югу от станции, постепенно проталкивая к Лихой эшелон за эшелоном. Основная задача заключалась в том, чтобы не дать противнику осуществить его намерения - наброситься с запада на растянувшиеся к Лихой эшелоны 5-й армии и их захватить. Здесь тов. Ворошилов оставался до тех пор, пока все эшелоны 5-й армии не проследовали к Лихой, а затем он выехал на станцию Лихая.
В своей автобиографии тов. Ворошилов пишет: "На станции Лихая произошло большое сражение. Наши отряды в панике бежали в направлении на Белую Калитву, встретив восставших казаков и их пули"[31]. Несмотря на все усилия в период с 4 по 6 мая 1918 года боевых соратников тов. Ворошилова - Руднева, Пархоменко, Артема, Щаденко, Кулика, Михайловского, Алябьева и других, - в районе Лихая, Зверево продолжал царить невероятный хаос. Да и трудновато было установить здесь порядок, так как район Лихой находился под сильнейшим обстрелом германской артиллерии и бомбардировался с воздуха. Горели эшелоны, взрывались летучки с огнеприпасами. Обитатели эшелонов бросали вагоны и в панике разбегались кто куда. Германо-гайдамацкие отряды продолжали вести наступление на станцию Лихая. На станции Лихая тов. Ворошилов стремился установить хотя бы какой-нибудь порядок. Он выдвинул отряд к западу от Лихой, стараясь пропустить возможно больше эшелонов на станцию Белая Калитва. "На самой станции, - пишут участники, - оставаться было почти невозможно. К вечеру нам все же удалось много эшелонов продвинуть вперед.
Чуть забрезжил рассвет. Началась канонада. В наш вагон попал снаряд, кому-то оторвало голову. Обстрел усилился. Часов в 8 утра стало известно, что наши бросают позиции и что по пятам их к станции продвигается противник. К полудню положение создалось невообразимое. Мчались группами, в одиночку кавалеристы, пехота, артиллерия, на ходу рубились постромки, бросались орудия, пулеметы. Трудно было установить, кто же бегущие". Командир отряда 5-й армии Локотош вспоминает: "Подходя к Лихой, мы увидели облако дыма и услышали гул артиллерийской и пулеметной канонады… При приближении к станции мне представилась потрясающая картина: эшелоны горят, кругом рвутся снаряды, на платформах взрываются орудия, слышны стоны раненых, крики бегущих. Я увидел Руднева, Ворошилова, Артема. Они тверды и спокойны. Я получил приказ от них принять меры к борьбе с паникой, но немного мне удалось сделать". Наступили самые критические минуты в жизни 5-й армии и тех отрядов, которые присоединились в районе Лихой к тов. Ворошилову. Надо было буквально из огня, хаоса и разрушения вырвать эшелоны бойцов и их семьи. Выставленные тов. Ворошиловым отряды к западу от Лихой не могли продолжительно сдерживать напор германских полков, которым было хорошо известно, что быстрое занятие Лихой передаст в их руки значительную добычу[32].
Оккупационные войска торопились, причем с севера от Каменской им усиленно помогали белоказаки, также жаждавшие богатой наживы и отмщения за разгром их в районе Гундоровской. Враги с бешеной энергией стремились к району Лихой. Тов. Ворошилов вместе со своими боевыми соратниками - Рудневым, Пархоменко, Щаденко и другими - оставался на станции Лихая до последнего момента. Положение еще более усложнялось тем обстоятельством, что разведка в сторону от Лихой, на Белую Калитву, сообщила, что железнодорожный мост в районе Белая Калитва взорван и что для его восстановления нужно не менее 3–4 дней. Тов. Ворошилов продолжал руководить эвакуацией и проталкиванием эшелонов. И лишь тогда, когда германские и гайдамацкие войска подошли к станции Лихая вплотную, тов. Ворошилов отдал приказ взрывать и поджигать оставшиеся вагоны, чтобы врагу остались лишь обломки. Когда все это под непрерывным огнем противника было выполнено, тов. Ворошилов со своими боевыми соратниками сели на коней и двинулись в сторону эшелонов, уходивших на Белую Калитву. "По дороге, - пишет Локотош, - тов. Ворошилов подбирал пулеметы. В это время его настиг (всегда нюхом его отыскивающий) Пархоменко. Последний тоже мне говорил, что, когда все побежало, смешалось, его забеспокоила мысль - что с Климом, и он пустился на поиски его, сдерживая по дороге бегущих и заставляя подбирать оружие". Гундоровская, Каменская и Лихая отняли очень много сил и энергии у тов. Ворошилова, непрестанно находившегося в тесном непосредственном общении с войсками и командирами.
Метод непосредственного руководства боем, личного общения с бойцами есть то замечательное качество тов. Ворошилова, которое хорошо известно всем, кому приходилось работать с ним на фронте. Это качество он пронес через всю свою боевую, оперативно-тактическую и политическую деятельность за годы Гражданской войны. В Лихой немецкие интервенты захватили лишь небольшое количество вагонов, не успевших проскочить из района Зверева; в их руки перешли разрушенная, горящая станция и десятки горящих и обуглившихся вагонов на исковерканных железнодорожных путях. От станции Лихая до Белой Калитвы ворошиловские эшелоны к северу от железной дороги прикрывали отряды тов. Щаденко, а с юга - Луганский отряд. Разрушенный белогвардейцами железнодорожный мост через Сев. Донец в районе станции Белая Калитва пришлось заменить временной переправой. После огромного напряжения была сооружена обходная насыпь "Гибзаг", по которой и проложили новую линию. К 7 мая ворошиловские эшелоны растянулись от Белой Калитвы до разъезда Жирново. К этому времени Таганрогский и Ростовский округа были заняты кайзеровскими оккупационными войсками".

[ Изображение на стороннем сайте: b1779a12ee6b.jpg ]

[ Изображение на стороннем сайте: 9dbffaf28b4c.jpg ]

Часть вторая.
Операции группы войск тов. Ворошилова (Действия 1-го отряда луганских рабочих в районе Ворожбы - март 1918 года).
Глава VI. Белая Калитва, Морозовская, Суровикино.

"Войска 5-й армии и примкнувшие к ним эшелоны 3-й Украинской армии вступили в бурлящий контрреволюционный, белоказачий Дон, который необходимо было пересечь с запада на восток по железной дороге на расстоянии до 400 км, двигаясь очень медленно, отдельными эшелонами по 3–5 км в день - из-за непрерывных боев в окружении врага, который стремился не дать красным эшелонам возможность проскользнуть к Царицыну. Как только эшелоны 5-й армии тов. Ворошилова перешли железнодорожный мост через реку Северный Донец, перед командованием армии встал немаловажный вопрос: будут ли германские войска продолжать свое преследование к востоку от Донца или же они пока ограничатся оккупацией Донбасса? Большинство руководящих товарищей, находившихся с эшелонами, утверждало, что германцы будут вести преследование не только до Нижне-Чирской на Дону, где была белоказачья резиденция генерала Мамонтова, но пойдут и дальше, к Волге. Несмотря на бои с германскими отрядами в районе Белой Калитвы, о чем мы коротко скажем ниже, тов. Ворошилов твердо был убежден, что теперь армии придется иметь дело главным образом с белоказачьей контрреволюцией, ибо оккупанты от линии Донца на восток не пойдут.
Оккупационными войсками занята огромная территория, которая требует длительного освоения; кайзеровский империализм в мае вступил в самые кризисные и решительные бои с державами Антанты на франко-британском фронте и стремился быстро перебросить все возможное в Германию и на французский (Западный) фронт; да, кроме того, надо было прокормить 300-тысячную оккупационную австро-германскую армию. Немцы на первое время были вполне уверены, что белоказачество Дона (Краснов, Денисов, Мамонтов, Фицхелауров, Быкадоров, Гусельщиков, Попов и др.) при их всемерной поддержке оружием, инструктажем и т. д. самостоятельно сумеет продержаться до тех пор, пока германские армии не окончат успешно боев на французском фронте и не реализуют захваченных богатств на Украине, в Крыму и в Донбассе.
Тов. Ворошилов не исключал возможности, что немцы, как и под Гундоровской, Лихой и Белой Калитвой, будут помогать белоказакам эпизодическим введением в бой той или другой своей войсковой части. Но общего германского наступления в Донской области до Нижне-Чирской ожидать не следует. Как увидим ниже, этот прогноз тов. Ворошилова оказался верным. Указав общую перспективу борьбы на территории Донской области, тов. Ворошилов столкнулся с новым, весьма серьезным противодействием, которое срывало все дело похода в целом. Не успели эшелоны собраться в районе станции Белая Калитва, как в среде руководящих работников, находившихся в этих эшелонах, появились паникерско-оппортунистические планы и, по существу, вредительские варианты организации похода через Донскую область. Паникеры говорили, что эшелоны громоздки, движение их будет крайне медленным, кроме того, они будут требовать много лишних усилий, труда, лишений и постоянно связывать в действиях. Приводились примеры, что разрушенный железнодорожный мост через Северный Донец потребовал нескольких дней для его исправления и что впереди таких мостов много, так же как станций и водокачек, которые белоказаки будут беспощадно разрушать. Движение, таким образом, будет часто застопориваться, а поэтому, мол, не лучше ли бросить эшелоны, организовать крепкие боевые отряды и с ними отходить на Царицын? Это заманчивое предложение, шедшее по линии наименьшего сопротивления, по существу, в корне разрушало организацию ворошиловского похода, оно фактически отдавало сотню паровозов и тысячи вагонов с ценнейшим грузом врагу. Тов. Ворошилов решительно восстал против этих новых планов и вариантов, грозивших срывом всего похода. Он призывал вооружиться стойкостью, выдержкой, непреклонной волей, верить в успех похода и не щадить свою жизнь, но спасти эшелоны со всем их имуществом и обитателями. Он не скрывал, что поход сопряжен с величайшими трудностями, с ожесточенной борьбой, что за каждый шаг, за каждый километр продвижения придется отважно биться с дико-зверской донской контрреволюцией.
Разрушенный белыми мост в районе станции Белая Калитва и начавшиеся беспрерывные атаки белоказаков на эшелоны ясно говорили, что весь путь до Царицына будет проходить в таких же условиях. Начиная с 7 мая, со всех сторон на ворошиловские эшелоны наступали вражеские отряды. Фактически до 10 мая 1918 года шли упорные, ожесточенные бои с германскими полками и белодонскими отрядами в районе Белой Калитвы и к востоку от нее. Германская пехота под прикрытием броневиков и бронепоезда двинулась с запада от Лихой на Белую Калитву; белодонские казачьи отряды Фицхелаурова, Быкадорова и других - с севера и юга на участке железной дороги Белая Калитва, разъезд Жирное.
Тов. Ворошилов организует решительное контрнаступление; он обрушивает свои удары отрядами Питомина, богураевцев, луганчан и др. на германцев и отбрасывает их к Лихой. Под мощным ударом красных отряды полковника Быкадорова (3500 бойцов, 8 орудий и 20 пулеметов), неся потери, в панике бегут на юг, от Белой Калитвы к станице Екатерининской. Богураевцы отбрасывают белых далеко на север от Усть-Белокалитвенской. Белоказачьему командованию после боев в районе Белая Калитва было ясно, что на восток, к Морозовской, Чиру, Царицыну двигается грозная монолитная сила, которую эпизодическими наскоками не возьмешь, что необходимо ударить сомкнутой, крепко организованной компактной массой. Были посланы гонцы к Денисову и Мамонтову с донесениями и за инструкциями и директивами. Ответ последовал лаконический: всеми силами и мерами замедлить темп движения красных эшелонов, разрушать железнодорожные пути и станции, чтобы выиграть время, пока донское воинство не сорганизуется настолько, чтобы дать серьезное сражение где-то до линии Дона (станция Чир, Нижне-Чирская). Директивы гласили, что белоказачье командование не позволит красным эшелонам пересечь "великую казачью реку Дон".
Эти директивы ставили целью не только захват богатого имущества красных эшелонов. Белоказакам важно было разгромить живую революционную силу эшелонов, которая будет на своем дальнейшем пути, как и прежде, собирать и сплачивать вокруг себя бедняцко-середняцкую часть "иногородних" (безземельных крестьян) и малоимущую часть казачества. Эти эшелоны тов. Ворошилова своим походом по Донской области символизировали борьбу за мир, за землю, за Советы. Вокруг этих эшелонов разгоралась по всему "Всевеликому войску Донскому" ожесточенная классовая борьба среди казачества; безземельные крестьяне, "иногородние", переставали платить арендную плату, они повсеместно восставали против сословных привилегий казачества. С каждым часом борьба становилась ожесточенней. Надо иметь в виду, что до станции Морозовской, кроме эшелонов 5-й армии, двигался еще ряд эшелонов 3-й Украинской армии, которые также успели проскочить за Лихую и затем на Белую Калитву. Шахтерские отряды и красные партизанские отряды из местного крестьянства во главе с тов. Щаденко после боев в начале мая также влились в 5-ю армию тов. Ворошилова. Боевая обстановка настоятельно требовала все эти отряды объединить вокруг 5-й армии для того, чтобы действовать по единому плану похода. Но для этого необходимо было упорно работать с бойцами и добиться, чтобы эшелоны 5-й армии как можно скорее стали образцом безупречной дисциплины и высокой организованности, тогда к нам, говорил тов. Ворошилов, все пойдут, мало того, будут проситься в 5-ю армию. 11 мая красные боевые арьергарды, которые прикрывали эшелоны, по приказанию тов. Ворошилова снялись и двинулись от Сев. Донца за эшелонами к Морозовской".

[ Изображение на стороннем сайте: 0ee7c0ec8ecf.jpg ]

Фотография лета 1942г. (Примечание от 2016г.: никто из жителей г.Белая Калитва не знает, где находился такой памятник и где была "Площадь павших борцов - слишком много времени прошло):

[ Изображение на стороннем сайте: 99d1bc2a9477.jpg ]

Источник.

Благодарю земляка и коллегу Сергея Острикова за интересный материал и фотографии!

Лихое время.
Рассказ казака Ивана Васильевича Пятибратова.
Старик (1898 г.р.) был репрессирован - отсидел 10 лет. Пошёл проведать племянника, сына погибшего в гражданскую брата; у его жены тогда был уже другой муж - активист Журкин Сергей, бандит – дальше некуда. Время было послевоенное. В комнате пьянствовали Журкин, дружок его Колбасин и ещё кто-то. Один и кричит: - Ну, контрик заявился!... Плачет по тебе тюрьма, казачок!.. Иван Васильевич был “худой и звонкий” от природы, а тут ещё послевоенный голод. Не утерпел и что-то едкое в ответ. Активисты написали доносы, наврали. Забрали казака по статье 68-10, за агитацию против советской власти. Освободился он лишь в 1956 году. Мне говорил, что мечтает поставить памятник в хуторе Ленин всем политкаторжанам, а хутору вернуть старинное имя - Свинарёв. Умер, не осуществив мечты. Рассказывал он вроде бы о себе, но больше - о времени.

О том, как разгоралась гражданская война…

* * *
«Поступил я рассыльным на почту в 1916 году. Мал был ростом, начальник не давал мне моих 18 лет , потом пригляделся, что я достаточно грамотный, и послал учиться на связиста. После небольшой учёбы я остался в Ростове на почте. Когда началось в марте 18-го смутное время, я перевелся в родную Усть-Белокалитвенскую. Исчезли продукты, деньги обесценились. Через станицу то и дело шли с фронта отряды, каждый со своим выборным командиром. Все грабили станишников и ужасно любили митинговать. В станице только хлеб и был – меняли его на всё. Сами варили мыло. А после и этого натуробмена не стало!..
Первые бои были ещё зимой. Перед рассветом от Дороговского разъезда начал стрелять из пушек с платформ бронепоезд из Царицына (им командовал сотник 39-го Донского полка известный авантюрист Автономов – В.К.). Отряд из Екатерининской напал было на него – да что сделаешь с винтовками одними? Красные отбились и ушли в Лихую. Потом по снегу ещё выступили головские (хохлы слободы Головка – В.К.). Они давно организовались. Пришли в наш хутор Свинарёв, забрали 11 человек, постреляли. Причём из этих 11-ти трое были иногородние. Убили и пожилую женщину – Солоню Свинарёву. Потом объясняли, что убили за своих - за побитый отрядик красногвардейцев, который ещё с осени собрали на станции Грачи. 11 человек – это только у нас, а таких расстрелянных и сожжённых хуторов до двух десятков было только в нашей станице.
Красногвардейские отряды организовывались в конце зимы и в Свинарёве – у нас было две шахты. 28-й донской казачий полк стоял тогда в хуторе, не весь – может, сотня, и та к концу зимы разъехалась по домам. В самой станице стоял 39-й полк, дальше к Морозовской – 36-й. И все тоже разъехались! Так что отряды красным никто не мешал формировать. В это же время создали отряды на Бугураевских и Васильевских рудниках, и в каждый был прислан из Каменска начальник. В Свинарёве им был Турло. Он свободно разъезжал по хуторам и рудникам. В отряды эти завлекали иногородних. Много сбежалось любителей пограбить чужое – даже среди казаков были свихнувшиеся. Но зажиточные – что хохлы, что иногородние – в отряды те не шли. Хутора сильно грабили. Старший брат Журкиных Григорий целый воз добра взял у нас. Он когда-то мальчишкой временно работал у нас на уборке урожая и считал, что заработал всё это. Вскоре он заболел – кожа покрылась язвами – и умер. Не впрок пошло награбленное. А ведь имел крест солдатский за германскую. А его двоюродный брат Сергей, прохвост, нацепил красный бант и по хуторам наводил страх на людей. Трепался, будто у него полный бант крестов (такие “награждали” себя из казачьих сундуков; во время войны он с дружками на Свинарёвском руднике организовал банду и грабил казаков – В.К.). Особенно зверствовал матрос Мелехин (вырос в нашем хуторе; рассказывали, будто по молодости поймали его на воровстве да выпороли – может, мстил за это? – В.К.).
В Екатерининской станице Ермак такой убивал людей. И Мелехина, и Ермакова казаки потом расстреляли при немцах. Перед Масленицей от Дороговского выступил большой отряд красноармейцев, несколько сот человек во главе с Романовским. Собрали со всей станицы подводы, посадили на них своё войско (по прибытии отряда на станцию Белая Калитва из прилегающего к ней хутора бежали все казаки – хутор был разграблен, оставшиеся расстреляны – В.К.). Под Екатерининской потом этот отряд порубили казаки – в том бою мой старший брат Алексей участвовал, первый муж Ульяны – той самой, которую Журкин принудил жить с ним (до женитьбы на Ульяне он её мать убил!).. Перед Вербным воскресеньем (4 мая) казаки организовались в хуторе Дубовом. У них были только пики да шашки, но все отрядики бандитов бежали, хотя у них были винтовки, в Каменскую, к своему организатору Щаденко. Потом вернулись вместе с луганскими отрядами. .
Дома в Бугураеве пожгли ещё до 4 мая шахтёры. Порвали связь, все провода, и чинить не давали. Их ещё в январе каменские активисты вооружили - вот они работу побросали да пошли грабить. Мост через Донец был тоже разрушен. На станции и в хуторе Форштадт хозяйничали луганские шахтёры из эшелонов (“шелонники”, как они себя называли – В.К.), переправившиеся через реку. Станица была вся ограблена, есть нечего. Жгли дома, расстреливали людей. Решил – будь что будет, иду на хутор за продуктами, безо всяких справок и пропусков. Везде крик, шум, выстрелы, пьяные эшелонщики что-то волокут, дома горят. Меня не тронули – щупленький был. Только на второй день выбрался из станицы. Поднялся на бугор, а там казачьи дозоры, и наши хуторские. Казаки тогда только день-два как организовались и основное наступление вели, выбивали красных из верхних по речке хуторов; в станицу идти боялись, оставили заслон. Наш хутор был наполовину сожжён, только выгнали головских грабителей, да и романовцы успели побывать. Сундуки взломаны, одежду всю выгребли, скотина порезана, часть зерна забрали, другую попортили. Дом наш, правда, цел. Хуторяне как раз собирались в Головку за убитыми.
На Пасху, 11 мая, я вернулся на почту. Пришлось восстанавливать почту и телеграф. Эшелонщиков прогнали аж к мосту через речку Быструю. Сразу после Пасхи в станицу пришли немцы – эшелонщики их как огня боялись, побросали на станции порченые паровозы и вагоны с имуществом. За день до прихода немцев конный отряд казаков заскочил в комитет и арестовал всех комитетчиков. Наши казаки ушли под Царицын воевать с красными. После ухода луганских поездов и остатков отрядов Щаденко и Романовского в станицу пришли казаки Романа Лазарева – крутинский летучий отряд. За убитых казаков и сожжённые хутора казаки отряда сожгли слободу Головку и половину Скосырской. Лазарев с отрядом рыскал по хуторам, искал спрятавшихся участников поджогов и убийств. Сам он был тоже полубандит, песни пел да танцевал с бабами в станице, пока другие погибали под Царицыным…
Как немцы зашли в Калитву, старики со всех хуторов выбрали станичного атамана – Палеева Емельяна. Недолго он атаманил. Как-то получили мы телеграмму от Краснова – мол, у вас бесчинствует Лазарев, его следует арестовать и препроводить в Новочеркасск. Понёс я телеграмму атаману. Смотрю – он на улице с незнакомым мне полупьяным офицером. Оказалось, это и был Лазарев. Выхватил он бумажку и начал матиться. Палеев его арестовать не мог, скорее бы Лазарев его убил. В тот же день атаман сложил с себя полномочия. В такое тревожное время никто не стал отговаривать его, выбрали другого – Гугуева. А Палеева наши казаки последний раз видели под Парижем в 1920 году. При немцах я ходил к поездам, обменивал почту. Жил у маслозавода. Там же у нашего хозяина стоял и немецкий офицер. Помню, играли в лото. В то время бывшие пленные немцы и австрийцы были расконвоированы и лишены довольствия – добывай сам. Возвращаться домой они боялись - чтобы пережить лихое время, шли к казакам и богатым людям в работники. Строили каменную дорогу из станицы в Богатов – она до сих пор цела… В ноябре 1918 года меня мобилизовали в Донскую Армию, определив в инженерную школу в Новочеркасске. Но я сильно болел – не получилось из меня большого специалиста, отец забрал домой. Так прошла для меня гражданская война…».

Записал В. Карпов. источник: gipanis.Ru

Ссылка

Коммуна в Кочевани.
(по рассказу казачьего потомка).
"Отгремела Гражданская. В ярах достреляли последних казаков. Где-то в 23-м году ехал мимо нашей Усть-Белокалитвенской начальник всей Красной Армии Троцкий. Страсть как любил большевик N 2 разъезжать на бронепоездах - ездил по местам «боевой славы», где они с Тухачевским бесславно положили 4 года назад несколько дивизий. Остановился «победитель» на станции, велел собрать оставшихся в живых красногвардейцев.
Хвалились товарищи, как убегали от них казаки в одних подштанниках, жаловались на скудное питание: за что, мол, боролись? Промолчали, как вооруженные только шашками да дедовскими пиками казаки порубали многих любителей чужого добра, а остальных экспроприаторов вышвырнули аж в Царицын.. Сообщили Троцкому, что центрами формирования казачьих отрядов были небольшой хуторок Дубовой на севере наших станичных земель и станица Екатерининская - на юге. Высокий гость пожелал видеть стертыми с земли оба центра; поговаривали, что и хитрый совет основать возле Дубового коммуну - для поправки продовольственных дел - дал тоже Троцкий.
Окончательно решили устроить первую коммуну на южной окраине хутора Николаева (теперь то ли село, то ли слобода Литвиновка). Называлась та окраина хуторком Кочеванью и жили там казаки-староверы, сплошь зажиточные. Выгнали комбедовцы из домов баб с детишками да старух, вселили коммунаров. Свезли из соседних хуторов зерно, продукты, одежду, скот, разные там сеялки-веялки. Особенно сильно пограбили хутор Дубовой - там тоже не было мужчин и стариков, но и оставшиеся были врагом номер один - староверами и жили «не по праву» богато (забегая вперед сообщу, что спустя несколько лет в коллективизацию последних баб и детей хутора развезли на санях в соседние хутора и нахально рассовали по чужим куреням; за оставленные дома «честные» власти заплатили деньгами, которых едва хватило бы на покупку собственных ворот).
Кого только в коммуне не было! Люмпены, ярыги, голодранцы, воры, лодыри, словом - голутьба всяко разная, быстро привыкшая в гражданскую и после жить грабежами. Не было только ни одного знавшего, как выращивать хлеб, ни один ни разу не держался за чапиги. Работать они не хотели, категорически.
Через полгода у коммунаров ничего не осталось, даже посевное зерно съели. Снова пошли грабить, а поля так и оставили незасеянными: некому было, как они выражались, «сажать урожай». А еще через полгода разбежались.
Брата моей бабушки до трех раз грабили. Сначала отняли курень и растащили хозяйство. Потом комбедам понадобилась и летница, куда старик перебрался. Уехал дед в другой хутор- нашли и там. Люди, знавшие, да и не знавшие ставшего нищим деда, носили ему еду, делились последним. Приехали коммунары и вместе с тамошними комбедами отняли у него последнюю горсть зерна и забрали подчистую одежонку...
Часть из разбежавшихся коммунаров кинулась в руководство казачьим населением. Неграмотные люмпены вместе с хохлами из ближайших и дальних слобод заправляли у нас в хуторах и станице делами. Понадобились вскоре и оставшиеся не у дел лодыри - пришло время коллективизации и они стали в хуторах раскулачивателями...
В.К.".

Источник.

Рассказ старого казака.

"На базаре встретил знакомого казака. Раньше давал ему “Станицу”, и сейчас протянул последние номера. Но он отвел мою руку:
- Нет, Виктор, не надо больше. Я еще хочу жить, у власти же те же, что и 20, и 70 лет назад. Не хочу быть посмешищем, защищая эту власть. Сестра говорит - они только таблички поменяли, а все, как было, так и осталось. Дела сейчас такие же, как после революции. Тогда давили только казаков, теперь - всех, кто называет их ворами. И, как тогда, давят чужими руками... После революции их деды кидались расказачивать да раскулачивать. Половина добра прилипала к их рукам, теперь снова грабят, и кричать не велят. Одним словом, специалисты по чужим сундукам да карманам...
Он отвел меня в сторону и стал рассказывать про свою жизнь. Здесь нужны пояснения. На землях нашей станицы с дозволения Екатерины II поселились хохлы. Вверх по Белой Калитве за станицей Николаевской (теперь село Литвиновка), за последними казачьими хуторами Кононовым и Демишевым начинаются их слободы и села. Их так и не записали в казаки, да они и не стремились к этому: выгоднее было оставаться неказаками. Старик рассказал:
- Мы жили в Кононове. Там наши деды и прадеды родились и состарились. Семья наша по тем меркам небольшая: отец, мать и я с сестрой. Рядом через плетень - семья моего дяди.
1928 год - начало коллективизации. В хуторах ни одного крепкого хозяйства: каждый квартал приходила разнарядка - сколько надо семей раскулачить и к какому сроку. Людей объявляли врагами народа и гнали на станцию в станицу Усть-Белокалитвенскую.
Хохлов из Ильинки, Головки, Марьевки почти не трогали - в революцию их сбили выступить за большевиков. Не больше десятка в тот проклятый год отправили. А в зиму под 29-й пригнали в наш хутор 20 человек оттуда. Конвоиры из тамошних активистов -четыре человека с винтовками, на подводе пожитки арестованных да две старухи: ногами подбились. Охрана - пешком, лошадей, ку-бьпъ, не нашлось. Дядя рассказывал, что были среди раскулаченных два офицера, скрывались, бедолаги. Выловили их по первому снегу в каком-то буераке: девка еду носила и наследила. А остальной народ - то лавку держали при НЭПе, то были хозяевами мельниц-ветрянок, то не так поглядели на слободского комбеда.
У нас решили заночевать. Приказ был этапировать арестованных только в светлое время. Загнали людей в крепкий сарай под железной крышей, кинули две охапки соломы. Офицерам для верности связали руки сзади. Ночью эти двое сумели освободиться от пут, в глухом углу разобрали сверху каменную стенку и убежали. Утром стали считать: двух не хватает. Следы вывели на улицу, а дальше затерялись. Прибегли два активиста, чуть не плачут - лошадей у них покрали. Так о тех военных до сих пор ни слуха, ни духа. Кто они на самом деле, никто не знает, были ли офицерами - тоже вопрос. Если бы их поймали тогда - обязательно похвалились бы.
Начальник конвоя сцепился с нашим комбедом: друг на друга вину за побег перекладывают. Мать-перемать, и в рот, и в дышло! По ихним правилам житье конвою, помещение и охрану арестованных обеспечивает хутор.
Хитрый был у нас комбед, хоть и неграмотный. Одно слово -хохол. Букву “Вэ” с крючком ставил вместо подписи, а на важных бумагах за него расписывался хуторской казачонок Гришка. Бойкий насчет грамоты был шельмец: читал начальнику входящие, составлял “уходящие”, как у шолоховского Мишки Кошевого. Комбед посмеивался, когда подсказывали, что этот сопляк любую справку выправит. Вытаскивал начальник из пазухи печать на гайтане и тыкал насмешнику в нос: “На гайтане заместо креста ношу. Печать у нас главнее подписи.” Помню и я его, вечно полупьяный ходил. Люди поили, чтобы в список на выселение не включал.
Велел хохол покликать Гришку. Тот прочитал список арестованных. Как не крути, а двух нет. Сыграл наш голова на неопытности конвоира. “Пошто, - грит, - такая важная бумага в одной экземп-лярии? Пригонишь, к примеру, ты кулаков в станицу, сдашь.. По правилам на второй бумаге они должны расписаться, что, мол, так и так: приняли по счету врагов народу, распишутся, печать приложат и с той второй бумагой ты отчитаешься в Ильинке “.
Посадил Гришку переписывать, чтобы два экземпляра было. 18 человек вписал, а для двух место оставил. Подпись начальника с печатью перевел вареным яйцом со старой бумаги. Да еще похвалился, как его этому делу научил один большой теперь человек, вместе сидели в десятом году в тюрьме.
Дал он по требованию старшего конвоира двух провожатых, чтобы не сбились с пути. Один мой дядя, вторым с другого края хутора, ихний же активист, сам напросился, что-то ему нужно было в станице. Пригнали бедолаг в станицу на третий день: непогода, дороги замело, дни короткие.. Там открыли свою разнарядку, а в ней прописано 20 человек! “Где еще двое? У вас там вся контра откупается, а мы и маковой росинки не видим!” Конвоир - бух на стол четверть самогона, хохол подучил. Начальник его под стол, а сам ту же линию гнет. И на проводников: “А это кто? Как фамилии!” Взял и дописал их в список.
Так мой дядя отбыл больше 10 лет на поселении. Перед войной вернулся. Встретил хуторского комбеда, а он уже и не начальник, а спившийся человек. “А я почем знал, что так все обернется’1" -ответил. Наутро вызвали дядю в сельсовет, а там председателем сын этого пьяницы. Как напустился сынок: “ Ты пошто, такой-сякой, позоришь моего отца? Тебе мало Сибири?’ И через слово непечатно. И так каждый день вроде развлечения - вызывает и орет, запугивает. Понял дядя, что загремит на второй срок, теперь уже в концлагерь. Быстрочко распродал барахлишко, детей в охапку и на Кавказ. В Донбасс на рудники побоялся: здоровье было загублено еще в ссылке. Наша семья за ними. Курени побросали и в Нальчик.
Климат там сырой, нездоровый. Отец заболел, а по весне в 1943-м, когда немцев прогнали, умер. Мне пришлось уйти добровольцем на фронт, так как нам подсказали, что арестуют и меня, и отца за связь с немцами. Соседи наплели, черти, или на заметке давно были”?..
Нахватал я на фронте медалей и орден есть. Второй десять лет назад дали за японскую. Зубоскалили в военкомате: “Награда нашла героя!” А я за эту побрякушку до сих пор мучаюсь с рукой: кость срослась неправильно. В теле дырок больше, чем медалей, но дал Бог - жив остался. Последний раз меня тяжело ранили на японской. Потому и отпустили вчистую, хоть и молодой был. Мои сверстники по семь лет служили.
Домой приехал, а мать побирается на вокзале. Продал кое-какие трофеи, забрал мать и сестру и подался в родной хутор. Ночевали у дальних родственников. Они и присоветовали уехать в другой хутор. В курене, мол, твоем живет родственник этих Васильченковых, они его не отдадут, а на тебя донос какой-нибудь настрочат и загудишь ты в тартарары, не поглядят, что весь в орденах. Они на это спецы. Вся страна в стукачах, тогда их сексотами называли.
Послушал я доброго совета. Перебрались мы в другое место, тут же, в районе - купили маленькую землянушку, вступили в колхоз, чтобы не выделяться. В последнее время даже завфермой был.
Теперь то же самое. Вот в военкомат вызывали - намекали. Обещали урезать пенсию.. Банда та же, если нехуже. И тебе, Виктор, не советую связываться с ними. Видел я мальчишкой, как раскулачивали соседей. С какой жадностью эта пьянь набивала карманы и пазухи из чужих сундуков. Сейчас такая же музыка. Тогда воровали под флагом “Грабь награбленное!” Сейчас- под другим. А выдумывают это для наших любителей чужого одни и те же пришельцы. Народ развращен в четырех поколениях, работать он не будет, у власти - те же, и для защиты награбленного они пойдут на любые убийства..
Проглядели наши деды революцию. Всякая мразь всплыла, вот и мучается Россия. И сколько будет это еще, никто не знает. Казаков нет, остались рабы и их повелители - бандиты. Зайди в музей - там снова красных бандитов прославляют. И ни одного казака.
Казачества нет и не будет. Кому оно нужно? Никому. А теперешнее - это клоуны под партийным руководством. Их для того и держат. Сам же говоришь, что настоящее казачество не организовалось. Люди плюются, глядя на них. Специально таких подобрали. А последнее время и деньги ворованные через них списывают.
Не связывайся с ними! На мою военную пенсию кормится целая рота - и дети, и внуки, и правнуки. Ну, как отнимут ее у меня из-за твоей газетенки? Колхозы развалили, а единоличникам не дают работать: техники, кубыть, нет.
Были у нас в свое время и Ходорковские, и Тодоровские из Ростова, и всякие Френкели. Интересовались, как идут дела по добиванию казаков. Рассказывал мне отец. И приезжие из России вместе с нашими соседями - хохлами - старались за миску зерна. Заявился раз сам Троцкий. Говорила мне тетка, что было это в 23-м. Приехал на станцию в Калитве в своем бронепоезде, в сопровождении эскадрона красных головорезов побывал у нас. Собрал немногих из оставшихся в живых тех самых хохлов, что выступали весной 18-го против казаков, приободрил их, наградил подарками. Расспросил, как они сражались. На выгоне в станице Николаевской это было. Пообещал стереть с лица земли хутор Дубовой и станицы Екатерининскую. И сдержал слово, подлец! От хутора ничего не осталось, а станице успел дать новое название - рабочий поселок Краснодонецкий..
А твоя “Станица”, говорят, нигде не встречается. Ее, мол, выпускают только для Карпова, чтобы он не писал в другие редакции. А сама редакция - подсадные утки...
Ничего больше не сказал мне казак, но я понял то недосказанное: “они” его запугали. И это не первый случай.
Так вот и поговорили мы со старым казаком...
В. Карпов".

Источник.

“Социально опасен”.
(рассказ про богатовского казака).

Год назад в местной газетке заметкой “Чтобы внуки могли напиться” богатовский старик ратовал за чистую воду родника. Называлось то место издавно “Борисовы вербы”. Нет уж и верб тех, и родников с их чистой и мягкой, словно дождевой водой. Запруды новоявленных соседей превратили проточные роднички в стоячее болото. Никто из хуторских властей не хотел связываться с “крутыми” соседями - хором заверяли, что всё равно там хорошей воды не будет. Почти триста лет стоит хутор и тот куток - десятка два дворов - пользовался ключевой водой. Теперь плещутся там утки да топчет вязкое дно хуторской скот.
Старик в мое первое посещение был осторожен. Вручил ему номер нашей газеты -не может быть, чтобы старый казак не расшевелился! Действительно, Василий Стефанович Севостьянов пришёл на третий день и кое-что рассказал. Хутор Богатов - родной для моей мамы, и я понимал всё буквально с полуслова.
+ + +
Их было четыре брата Севостьяновых: Михаил, Григорий, Александр и он, младший - Василий -1909 года рождения. Сразу надо оговориться: много было в хуторе и районе однофамильцев.
Василий помнит гражданскую. По весне 1918 г. жгли пьяные эшелонщики хуторские курени. Казаки полтора десятка их вырубили на Мачагах, защищая коней, ещё три десятка - в другой стычке. В советское время виноватыми оказались богатовские “белобандиты”, защищавшие свои семьи, хутор от пришлых убийц и грабителей.
Особенно врезались в память события начала зимы 1919 года. Из Ольховника через Богатов, далее мимо Ясеновского (теперь х.Чапаев) шли цепи красных на Мечетной. Старик долго плевался на бывшего учителя из Бугураева, навравшего три короба о том неудавшемся походе красных. Писал товарищ с чужих слов, отталкиваясь явно от коммунистического берега.
Мать Василия тогда месила тесто в лотке, готовилась печь хлеб. Заскочили несколько красноармейцев, облазили все горшки - ничего не нашли. Хватают тесто - и в рот, и в карманы, и за пазуху. Расхватали всё! Переправилась голодная орда по льду через Донец, обошла с двух сторон курган Перенятный (теперь Пирамидный).
Рассказчик, тогда 9-летний казачонок, в числе хуторских мальчишек на другой день катался на салазках с противоположного берега реки. Где-то к обеду увидели ребята, как бежали красноармейцы назад, бросая винтовки, подсумки, а кое-кто и шинели. Почти последними мчались под гору артиллеристы. Выскочили на лед, тот треснул под тяжелой пушкой. Ездовой успел соскочить, а сидевшие на передке два артиллериста оказались в полонке и через мгновение исчезли вместе с лошадьми. Орудие так и не вытащили: с одного берега обстреливали казаки, с другого - красные. Может, так и лежит та пушка на дне...
Плохой был для властей хутор - ни один казак не служил у красных. И при советской власти ему досталось: всех взрослых казаков, имевших глупость вернуться после гражданской войны домой, перестреляли. Мало того, всех ребят, ставших к 1934 году взрослыми, забрали, и ни от одного нет и весточки. Оставили сирот Назаровых - отец умер в 1907 году, не тронули братьев Севостьяновых - отец у них погиб в начале Великой войны.
Началась коллективизация. В колхоз Василий не пошёл, как ни насиловали хуторские активисты, чем особенно подпортил отчётность председателя сельсовета Гриба-Филиппа. Как сирота, сумел устроиться на курсы шоферов.
- Ты, говоришь, - говорит он, - что Гриб был безвреден? Не скажи! Кто знает теперь правду?
В 1929 году Василий зимой вёл вечером машину и осветил фарами троих. Двое вели третьего - Михаила Ильича Назарова. Остановил Василий грузовик, уступая дорогу. Одного из конвоиров он узнал - это был Колодкин Филипп. Возле энкэвэдзшного воронка конвоиры схватили арестованного за волосы и ноги, забросив в кузов.
- А написал на него донос его зять Гриб-Филипп! Напраслину возвел на человека...
В 1935 году казакам разрешили служить в армии. Комиссия в станице призывала малолеток, а вместе с ними и братьев Севостьяновых. Трое получили военные билеты, а Василия забраковали. Гриб-Филипп кричал, что Васька - кулацкий зять (тесть его, Лугадцев Илья, погиб в первый год Германской войны). Секретарь сельсовета Данилов подпевал преду - дядя, мол, его родной имеет большой виноградник. “Такие, - грит, - элементы не годятся в РККА”.
Выдали военный билет, а там написано. “Социально опасен”. Перед самой войной, когда уже запахло грозой, вызвали его в НКВД. Допрашивают, почему выступает против советской власти? Пиши объяснительную! Он так и написал, что не против русской власти, а против хуторских дураков, не умеющих руководить. Слово “русская” потребовали заменить на “советская”, а остальное и так сошло: дураки - они хоть где дураки! Слава Богу, научились разговаривать с советской властью - начнёшь отказываться, так не поверят ни единому слову. В тот раз не посадили...
Началась война. Василию повестка. Шофёр - дефицитная тогда специальность. Вызывает его военком Алексеенко. С порога мат, они так все разговаривали. Кричит, аж стекла звенят:
- Это твои братья? - и перечисляет. - Значит, они наши, а ты зять кулацкий?! И против хуторской власти?!
Объяснил Василий конфликт с хуторским царьком. Военком слушал-слушал, а потом как стукнет кулаком по столу, аж бумаги посыпались на пол:
- Кто написал это? Почему не призывали?
Определили казака в 13-й артполка 8-ю батарею - на ЗИС-5 снаряды подвозить. В конце 1941 года их окружили немцы. Машины разбомбили, а те, что остались - без бензина. Потом лагерь для военнопленных, голод несусветный. На выбор - помирай или иди в казаки. Направили в родную станицу, а там сказали, что надо идти в полицию, там мало людей. Был ещё ход - в 1-й Синегорский атаманский полк. Туда ушёл односум по лагерю Стефан Орлов - набирали в полк в семи верстах в соседнем хуторе.
Пошёл в полицию. В Калитве народ выбрал станичным атаманом Палеева Ивана. Это наш старый усть-белокалитвенский казак, честный до предела человек. Где-то потом сгинул. На одном из последних сходов станичников он, кстати, говорил:
- Вы встречали немцев, как освободителей, хлебом-солью. Выбрали меня в атаманы, а потом будете нас осуждать перед советской властью. И не защитите нас, не поможете нам. Так было после гражданской, так будет и теперь!
Как в воду глядел атаман!
Начальником полиции выбрали Севостьянова Андрея - однофамильца Василия.
- Стройный казачина, - вспоминает старик, - белоусый такой. Твой дядя Назаров Алексей рассказывал, как его истязали в НКВД. Одно слово, костоломы. Народ выбирал, а они потом избранников народа забивали насмерть.
Досталось и Василию: болтали, что начальник полиции его брат даже те из хутора, кто прекрасно знал, что это не так. До того выбили порядочность из людей, что они до сих пор повторяют. И по старой памяти орут, что будут голосовать за родную партию. Да так исходят криком, чтобы все слышали. А у самих дедов постреляли без суда в Ольховской балке, под пытками заставляли оговаривать себя и других. А те, кто заставлял... Активист Захарка Алпатьев хутор расказачивал и раскулачивал, а немцы пришли - с хлебом-солью встречал... В декабре выгонял хуторян рыть для немцев окопы, порол баб палкой из краснотала, а красные пришли - снова затанцевал вокруг властей.
- Как это понять? - спросил я алпатьевского внука.
- В то время только так и можно было выжить, - с улыбкой отвечает. Но вернёмся к Василию. В полиции он охранял то железнодорожный мост. то военнопленных в совхозных птичниках за станцией (немцы внутри с собаками, казаки снаружи). Рядом лагерь перемещённых лиц. Немцы воевали цивилизованно, эвакуировали из зоны будущих боёв мирных жителей. У нас были в основном из Сталинграда. После Сталинградской катастрофы они разбежались в поисках пищи.
В начале осени чистили военнопленные улицу Песчаную. Один из них был сильно обожжён, еле ходил. Поставили его носить воду из колодца в котелках для работающих. Пожалел Василий красноармейца - показал свой дом, прошептал:
- Как немец отвернётся, ты через стенку и в дом. Дверь я оставил открытой.
Пришел Василий с дежурства, тот под кроватью спит. Переодел его во всё своё и отвёл к матери на Богатов. Обстирала она его, вшей повыводила, откормила доходягу. Помогал он ей по хозяйству, к зиме накосил хорошую копну сена. Пришли русские, его снова забрали в армию, успел только поблагодарить. Было ещё - на дежурстве ночью вывел Василий из лагеря знакомого жителя хутора Ясеновского, Прокопенко. Его дочь Мария Васильевна давала как-то материал об этом в местную редакцию - не приняли. Не в их строку, стало быть...
В конце января тронулись на запад. Первый же хутор на пути отступления – Мечетной. Забиты беженцами не только дома, но и сараи, и клуни, и курятники. Вошёл Василий во флигель, люди весь пол заняли, а угол простыней отгорожен. Отодвинул занавеску, а там бабьи ноги торчат в гору. Мельком угадал обоих. Она - наша хуторская (муж в Красной армии), он - из соседнего хутора. Не обратил тогда Василий Стефанович особого внимания на это забавное происшествие. Другие думы - как уцелеть.
Через десять лет Василий вернулся из заключения. Тут хитроватая особа и распустила слух, что он то ли ей, то ли другой стрелял по ногам. Вдруг он расскажет, как она с любовником эвакуировалась? Тогда она становилась полицейской подстилкой. А так всё просто: скажет что Василий, она объяснит, что эта брехня ей в отместку. Где та стреляная-хромая - никто не знает, но до сих пор хутор верит в эту парашу.
В первые годы после заключения очень трудно было. Сколько их, доказывавших властям подобным образом свою преданность? И нужно было всего-ничего - на людях облаять бывшего полицая, заклеймить. Сейчас эти людишки “строят” Капитализм, даже про монархию бормочат. Правда, Петра Николаевича Краснова не желают признавать. Он, мол, враг! Воевал с ними. И уж больно их “капитализм” что-то большевизмом воняет!..

Записал В. Карпов".

Ссылка.

В красном обозе
(по рассказу Вассы Ивановны Лаврухиной).

Зимой - весной 1919 года фронт стоял по Донцу. В Усть-Белокалитвенской красные, за рекой наши. И те, и другие копили силы, боясь наступать. Жили мы в хуторе Дядин - здесь красные хозяйничали. Разорили вовсе! Отец и два брата - у белых. В хуторе - ни одного красного казака. Да и откуда им взяться: почти все хутора разграблены, курени под железом сожжены красногвардейцами, не успевшие бежать казаки расстреляны…
В конце зимы красные забрали у нас последних трех рабочих лошадей, брички и упряжь до последней шлеи. Возражать не смей. “Казачьё, мать-перемать!..” Так в хуторе никто не сквернословил, считалось позором. А тут каждый второй знает мат, как “Отче наш”. Осталось у нас три пары волов. Война - войной, а придет весна - паши да сей. Была еще надежда, что прогонят красных и разрешат казакам в земле покопаться. Дальше-то мы и не заглядывали...
За две недели до масленицы красные потребовали запрягать две пары быков в бричку - наших пару и родни другую, везти снаряды. А чтобы быки не пропали, ехать кому-то погонщиками. Хитрили. Мама нашу маленькую дочку бросить не могла, пришлось ехать мне. Мне было 14 лет - но из-за малого роста и 12 не давали.
Собрали нас у хуторской церкви и направили в станицу. Тут я поняла, почему две пары быков. Снаряды тяжелые. В балках еще снег, по утрам подмораживало, а на дорогах днем ноги вязли в черноземе. Со мной на бричке двоюродная сестра - постарше, уже девка. Домашние наказали, чтобы мы не разлучались. Командиры красных заверили, что доедем до Самбурова - снаряды перегрузят, а вы домой. Так, мол, и из Царицына везли (железная дорога от нас до Морозовской была испорчена).
Собрали с разных хуторов подвод 30 - 40. Разбили по шестеркам, каждую группу сопровождали два красноармейца верхом. Нам достались два Егора. Одного мы назвали Бешеным, другого Тихим. Бешеный - здоровый красномордый русак. Без мата не мог и два слова сказать. Где он жил, какая мать такого дурака воспитывала?..
Дорога тяжелая, быки из сил выбиваются. Останавливаться на отдых и кормежку не дают, да и растащили сено везде еще до осени. Как только быки не полегли - были такие случаи. Тогда снаряды перегружали по одному-два на другие брички. Подъем быки плохо берут - не кованы. Наш злой командир то и дело на лошади подскакивает. Возле каждой балочки - быков плетью, нас матом…
Доехали до Попова (теперь Самбуров). Смены нет! Да и откуда в маленьком хуторке столько подвод? Нет и корма. Быки в рев, мы тоже. А Бешеный матом - “Замолчите, белое отродье!..” Другие солдаты втолковали ему, что по такой погоде не доедут ни быки, ни погонычи. Главный командир обоза трибуналом пригрозил - сразу нашли ночлег, быкам соломы раздобыли и немного зерна. Реквизировали - так у них грабеж назывался. Мы свои тормозки развязали…
Утром чуть свет, мы уже правимся в Глубокий. Ну пути - хутор Гусев. Каждую бричку вытягивали из долины тремя парами быков. Снова ночлег - и в путь. Грязь чуть не под ступицу. Быки не идут, хоть дорога под уклон. Одна тянет за налыгач первую пару, вторая сзади другую погоняет. Нужна была и третья девка - счищать на ходу липкую грязь.
Хоть бы скорее доехать - может, отпустят, хутор большой… Переночевали, а сменных подвод нет. Начальство ругается - видят, быки выдохлись, шатаются, ярмо бедняжек поддерживает. В хуторе речка, через нее кособокий мосток. На нем гололед, быки скользят, боятся идти. Красноармейцам на нас наплевать, но если груз в реке окажется, то с них спросят. Мы не особенно мордовали быков - для близиру стараемся. Обоз растянулся на версту, солдаты мотаются - то колесо поломается, то доски провалятся… Пришлось им разгрузить брички, а снаряды переносить на руках.
Кое-как перебрались, человек десять красноармейцев сбоку придерживали каждую бричку. Снова поехали по дороге к Донцу, аккурат к Гундоровской. По пути снова небольшой хуторочек - новонемецкий, что ли. Жили немцы и наши казаки. Въехали под вечер. Бешеный устроил нас сестрой на богатое подворье. Курень большой, крытый железом. В доме двое стариков. Два сына - офицеры, в отступе за Донцом. Там же их жены и дети у родни. Мы шепнули старикам, чтобы нас положили спать с собой - а то Бешеный лабунится к моей сестре открыто. Для того и пристроил в большой дом и никого больше туда не пустил…
Дальше надо было ехать в Михайлов - как раз супротя Гундоровской. Только тронулись, как на гребнях возле реки начались окопы красных. Часть снарядов сгрузили, а нам велели ехать дальше вдоль реки. Но прежде накормили. Такого вкусного жирного борща я до этого не ела. Мы-то в хуторах никогда говядину не ели. Свинина, птица разная, ну, иногда баранина и то только в мясоед - посты соблюдали строго. А им все равно: хватали чужое и в котел.
По пути начался обстрел. Кругом солдаты куда-то бегут, пригинаются, а то и ползут, как из-за Донца пулемет застрекочет. А нам куда деться? Снаряды рвутся, быки бегут куда попало - откуда только резвость! Потом разгружай бричку, если они куда в буерак забьются... Я рядом с передними, норовлю быками от обстрела прикрыться. Ко мне подсадили женщину (из ближних хуторов уже стали старух хватать) - она на бричке погоняет...
С трудом повернули в ложбинку. В Михайловский въехали уже в сумрак. А ехать нужно дальше, прямо в ночь - днем хутор обстреливают, двух наших баб уже ранили. Прибежал еще какой-то начальник, у них их на воз не покладешь. Кричит - “Дорога песчаная, хватит, мать-перемать, и одной пары!..” И впрямь – как поднялись от речки, от самого хутора дорога сухая. Утром еще хорошо подморозило.
Следующий хутор, Вишневецкий, запомнился тем, что Бешеный снова к сестре подкатывался. Наши хуторские бабы ходили то и дело к нам, вроде по делу. Переключился кобель на вдовушку с соседнего обоза...
Я, как молодая, с налыгачем и хворостиной впереди пеши погоняю, а та женщина снова на бричке. Сестра точно так же с другой женщиной. Тут она и получила свою пулю. Вошла она ей под правую лопатку и вышла чуть повыше сиськи. На спине маленькая точка, а на груди - кровавый цветок, как гвоздика. Пуля на излете еще быку в ногу попала, он потом хромал всю дорогу. Вызвали санитарку, она перевязала сестру ее же рубахой. Бинтов нет.
Многих этим обстрелом положили. Раненых еще больше. Сгрузили с нашей брички ящики, сложили прямо у дороги. Застелили дно соломой, положили трех раненых и мою стонущую сестру. Повезла я их назад. Нас сопровождал санитар - рад без памяти, что с передовой уезжает!..
По пути снова остановились в том хуторке у стариков - там что-то вроде лазарета образовалось. Раненых перевязали, а я перебросились со стариками парой слов. Мы с ними стали как родные. Успела рассказать, что случилось - и что слышала от крикунов-командиров, что везти осталось километров пять, в Старой Станице будут, мол, сгружать.
Старик сообразил - там плавни, Донец разливается широко, но мелко - коням по брюхо. Там, должно, у них артиллерия. Кто-то из местных иногородних сообщил им про брод… Наказали старики помалкивать, снабдили на дорогу продуктами. А дед взнуздал кобыленку и куда-то поехал. Будто за лекарством для нас, но бабуся шепотом, чтобы санитар не слышал, посоветовала его не ждать. Думаю, поехал он сообщать нашим про приготовления красных. Слава Богу, я хоть как-то помогла своим, как поняла позже…
Повезли всю стонущую команду в Глубокий - валетом четыре женщины в бричке. Сдала троих в госпиталь, сестру перевязали... В дороге ей становилось много раз плохо, она глубоко дышала, кровь из раны пузырилась. Приходилось останавливаться. Так и везла до самого Дядина...
Спустя пару дней началось сражение. Мы сидели в погребах. Красные прорвались через Донец, а там их больше дивизии вырубили. Как лед прошел и вода спала, погнали их к Воронежу. Об этом красные запрещали под страхом смерти говорить и спустя много лет.
Когда красных прогнали, лежал у нас в хуторе раненый казак, рассказывал – перед ледоходом разведка белых переправилась у Старой Станицы через Донец. У склада со снарядами сняли часовых, обложили бричку со снарядами дровами и подожгли. Рвануло - красные убежали на несколько верст. Может, и тот дедушка постарался. Мне очень хочется, чтобы это было так!

Записал В. Карпов".

Источник.

Ряд интересных статей на сайте "Историко-культурное наследие Кубани".

Город Белая Калитва. История и современность.

Станица Усть-Белокалитвенская.