Шанарины

Дом, который лучше бы не ждал. Таня.

И снова Таня прощалась с домом. В первый раз она слишком мала была, чтобы запомнить что-то. А теперь, когда минуло десять лет, сердце в предчувствии расставания стало наполняться непонятной тревогой, тоской, тайной болью какой-то. «Отчего так?», – за день до отъезда спросила она тётю Машу, свою Марию Ивановну. «Оттого, Таня, — отвечала воспитательница, — что ты повзрослела».
Эти десять лет поделили ее жизнь на два отрезка. Первый остался далеко-далеко позади: не дойти-не доехать, и во сне не добраться – не снится. Только серый дым из трубы да запах его удушливый, когда пахнёт внезапно, в последнее время нет-нет, да и вспугнёт что-то в сердце девочки. Забьётся тревожно оно, словно, напомнить что-то хочет. Что? Нет ответа.
А вот в этом доме, где прожила Таня пять последних лет, что остается? Жалко стало вдруг его покидать… Но ведь не властна она пока в действиях своих. Как решили взрослые, так и будет...
Ноябрь. Первый снег белой простынею накрыл землю, мороз под латаными валенками похрустывает, словно весёлые зайчики морковкой. Ветер гонит снежинки, будто кто-то лицо большими ладонями трогает, щёчки щекочет.
В последний раз оглянулась Таня. Дом необычный - с резными наличниками, большими дверьми, крыльцом сказочным – так и лег в память ее навсегда…

Дом, который лучше бы не ждал. Мария Ивановна.

Снег лёг на землю тонким, почти прозрачным слоем. Ноябрь в Томске выдался морозным, без злобы. Просто холодным. Как и всё вокруг.
Мария Ивановна стояла у окна второго этажа — того самого, откуда ей было видно всё: и крыльцо с резными балясинами, и столик у входа, и дорогу, по которой вот-вот уедет Таня. Пять лет они жили под одной крышей — в этом старом деревянном доме причудливой архитектуры, с шатром. С 1937 года он стал приютом для обездоленных детей-сирот. Все эти годы она искала родных Тани — писала в райкомы, в отделы ЗАГСа, ездила в архивы - в Жеребцово, в Новосибирск. Ничего разузнать не удалось… Казенные бумаги были коротки: «Сведений не имеется», а то и просто в ответ – молчание.
Женщина долго не отходила от окна. Стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, словно пытаясь запомнить каждое движение стоявшей внизу девочки: как она поправляет платок, как сжимает мешок с пожитками — два платьица, чулки штопаные, тряпичная кукла Домушка да кусок хлеба, что дала ей на дорогу Нина Петровна из столовой. Вот она, уже вышедшая во двор, направляясь к телеге, оглядывается снова и снова на дом, будто проверяет: а вдруг он исчезнет, если отвернуться?
А дом стоял. Голубой, с деревянной резьбой, будто из сказки. Только другие сказки в нем теперь читают, а чаще читают списки: кто остался, кто уехал, кто… не вернулся. Эти списки Мария Ивановна вела сама — внося имена в потрёпанную тетрадь с обложкой из коленкора. Каждое имя — как рана в душе. Каждая дата — как поминальный звон.
Справа у крыльца — тот самый столик. Когда-то рядом с ним на стене висел «Уголок боевой славы»: фотографии погибших воспитателей, письма с фронта, звёздочки за сбор макулатуры и металлолома. А теперь он пуст: доска потемнела от дождей, словно от слёз, которые никто не вытирал. Иногда Мария Ивановна ловила себя на мысли, что всё ещё ждёт новых записок — «Таня дежурит по столовой», «Лёшка получил похвалу за чтение» … Но теперь на столике — лишь снежинки, что ветер занёс...
Тане одиннадцать. До этой поры мир для неё — это тепло от печки по утрам, запах каши, знакомые голоса за дверью. И этот дом с башенками, где каждая трещина — как родинка на лице близкого человека.
Как понять девочке, почему вдруг её переводят в новый детский дом, почему отдают чужим людям, хоть и «хорошим», хоть и «надёжным», как говорят взрослые? Что ждет её на новом месте?
Мария Ивановна спустилась по лестнице, что скрипела под ногами с тех самых пор, как сюда привезли первую группу сирот в далёком 1932 году. Вышла на крыльцо — в старом платке, в том самом синем сарафане, что Таня любила, «потому что он как небо».
Девочка обернулась. Глаза — большие, испуганные.
— Тётя Маша… — прошептала она.
Больше ничего не сказала. Просто бросилась вперёд.
Мария Ивановна, сбросив оцепенение, обняла крепко-крепко, будто могла в эту минуту вобрать в себя всю боль, затопившую сердечко девочки, и унести с собой обратно, в дом, в комнату, где тепло и безопасно.
— Прости меня, родная, — выдохнула женщина, и слёзы, что она удерживала в себе весь день, покатились по щекам, смешиваясь со снежинками. — Прости… Я хотела… Я искала… Я всё пыталась…
Таня плакала молча. Лишь дрожала всем телом, будто в ней рвались какие-то невидимые нити. В горле стоял ком — твёрдый, колючий. Она прижималась лицом к плечу Марии Ивановны и шептала сквозь слёзы:
— А если они… не мои? Эти люди? А если я там… не нужна?
— Ты везде нужна, — прошептала Мария Ивановна, гладя её по волосам. — Но особенно — здесь. У меня. Всегда.
Лошадь, запряжённая в телегу, с сидящими в ней детьми, безропотно ждала. Взрослые переглядывались, но молчали…
Когда Таня отстранилась, глаза её были красные, но сухие. Она кивнула — не взрослым, собравшимся на крыльце, а Марии Ивановне. Одной ей.
— Можно я буду писать Вам? — спросила тихо.
— Обязательно, — ответила та. — И я — тебе.
Девочка села в повозку. Дед Миша цокнул языком, вожжами шлёпнул по бокам лошадку, сказал: «Нно, милая». Телега тронулась. Мария Ивановна стояла на крыльце, пока они не скрылись за поворотом, за красным забором соседнего дома. Потом медленно поднялась наверх, в свою комнату, где на столе лежала тетрадка. Она открыла её, провела пальцем по строке: «Татьяна Шанарина. Жила здесь с 1938 по 1943. Любит молоко. Не любит тишину. Боится, что её забудут».
Под этой записью дрожащей рукой она добавила новую строчку:
«Уехала 6 ноября 1943 года. Переведена в детский дом с. Ново-Кусково Асиновского района Томской области. Глаза — наверное, как у матери, голубые. Голос — тихий, несмелый. Обнялась со мной в последний раз. Плакала».
Мария Ивановна закрыла тетрадь. Положила в ящик стола, под письмо мужа, последнее, полученное в 1941-м. Под ним лежало письмо от брата, присланное с фронта в 1942-м, в нём он сообщал, что однополчанин рассказал: родителей Тани расстреляли в 1937 году, как «врагов народа». Не решилась она сообщить Тане эту весть.
… За окном снег начал падать гуще. Осиротевший дом стоял тихо, словно тоже плакал — беззвучно, деревянными слезами инея на резных наличниках. Ветер шелестел голыми ветвями тополя у калитки — того самого, на котором когда-то висел колокольчик из жести. «Чтоб слышать, когда кто-то приходит», — говорила Таня.
Дом этот всегда будет ждать.
Как ждал прежде. Новых сиротинушек.