Евгений Карасёв

Самолюбивый бес

Во времена, уже неблизкие,
но всё ещё лютые,
когда многие в известном месте держали свои языки,
среди всяческих прозваний воров –
урки, жиганы, блатяки –
водилось и такое кичливое: люди.
Вор, завалившийся за квартирную кражу или карманную,
входя в камеру, не спешил на нары залезть.
Перво-наперво он интересовался наличием в хате
корешей из его клана
и спрашивал:
– Люди есть?
И было дико слышать, нелепо:
полная камера сильных мужиков –
кто от станка, кто от сохи –
побито и как бы винясь отвечала:
– Людей нету.
Одни быки…
Мне кажется,
и вовсе не воровские приманчивые деньги,
более сытое блюдо –
в те далёкие годы толкнул меня к уркам другой бес:
жгучая охота на заносчивый вопрос, есть ли в камере люди,
на равных сказать:
– Есть!

1966

Стела Хаммурапи

Великий Хаммурапи строил славный Вавилон из необожжённого кирпича,
не имея ему замены.
Из этого же материала под свист бича
рабы возводили и городские стены.
Но для высочайших своих уложений,
которые царь создал,
совещаясь с богами,
он повелел из далёких горных ущелий
привезти неподвластный времени камень.
На тысячах лошадей в столицу притащили огромную чёрную глыбу,
отшлифовали её до блеска кости.
Выбитым на ней клинописным знакам
предназначалось удержать людей от злых деяний, помыслов, ошибок.
Это был первый в истории человечества свод законов – кодекс.
Будущим правителям предусмотрительный монарх
грозил, если они посмеют что-либо соскоблить
или изменить на его стеле.
Он обещал их государства превратить в подножный прах –
обиталище диких зверей и перекатывающихся растений.
Жрецы, звездочёты, маги Древнего Мира,
проникшие в тайны солнечных затмений
и другие загадочные вещи,
в предсказаниях и пророчествах выглядят сиро.
И только эти письмена подтвердились
и стали вещими.
…Если мы не хотим исчезнуть, погибнуть без жаркой сечи,
разлагаемые изнутри: долой смертную казнь!
Да здравствует гуманный суд! –
надо помнить предначертания Хаммурапи –
они вечны:
око за око, зуб за зуб.

1998

Свидетели обвинения

Парнишкой, начинающим ширмачом,
впервые доставленным в милицию, я узнал,
что имею на пальцах отличные от всех отпечатки.
Для вора такое своеобразие было пагубой, бичом,
пожизненным несчастьем.
Неповторимый рисунок на своих музыкальных
я пробовал изрезать, изуродовать, мучаясь,
словно под пыткой.
Но уничтоженный узор вскоре проявлялся,
как на купюре сальной,
с предательской самобытностью.
Тогда я прибег к достижениям уголовной алхимии –
травил свидетелей обвинения известью,
бертоллетовой солью.
И после подобной процедуры треклятые линии
восстанавливались, точно доказательства несдающейся совести.
…Я не пыжусь выделиться ни тряпками, ни рожей –
издавна не люблю, когда на тебя с любопытством пялятся.
И только в стихах стремлюсь быть ни на кого не похожим,
чтобы их на суде принимали как мои отпечатки пальцев.

1999