Мир творчества каспийцев

Морской пехотинец
Война началась для меня так. Я служил на крейсере "Лютцов" старшиной средней машины, как и раньше. Крейсер должен был в августе месяце выйти на испытания. Команда была уже на сто процентов укомплектована, еще в январе 1941 года. Причем комплектация проходила быстро - за два-три дня укомплектовали команду в тысячу человек полностью. У меня на средней машине все до единого были со средним образованием. Большинство из техникумов. Не было ни одного без среднего. Такое было состояние. Я был на крейсере на хорошем счету, на доске почета была моя фотография. Съездил в отпуск в сороковом году в сентябре. Мы были в казарме, где Кировский подплав стоял на Кожевенной линии. Длинная казарма, и там команда крейсера занимала казармы. Нас было порядка тысячи человек. Служба шла уже как на корабле, потому что вот-вот должны были перейти на корабль.

Я как раз был дежурный по низам. Пошел отдыхать в час ночи. С двадцать первого на двадцать второе. Дррынь - звонок. От оперативного дежурного. Приготовить пятьдесят мест для экипажа эсминца "Гневный", их вам привезут. Я разбудил интендантов, доложил дежурному по кораблю, все приготовили. Пошел к проходной, и как раз подъехала машина. Выгружаются матросы - кто в бескозырке, кто без бескозырки, кто в кальсонах и в тельняшке, кто в накинутой шинели. На бескозырках "Гневный". Я попытался спросить, что там у них произошло - никто не отвечает. Измученные люди. Тут уже и врачи были разбужены, их провели, накормили, спать уложили. И только потом дежурный сказал, что эсминец "Гневный" утонул, а те, кого мы принимали - команда, которую подобрали. Ничего неясно, война началась или что. Я должен был смениться и уходить в увольнение. И вдруг на обед объявляют: сейчас выступит Молотов. Матросы уже сидят кушают. Молотов выступает и говорит: "война началась". Через полчаса митинг во дворе. Команду построили, по большому сбору. И выступают на митинге как всегда - были и болтуны, как и сейчас. Выступал один, говорил, мы этих немцев загоним черт знает куда, рабочие восстанут и свергнут капиталистов в Германии. Такие выступления были. "Запишите меня, я пойду добровольцем на фронт!" Егоров там был такой, болтун. Потом, уже когда мы были в бригаде морской пехоты, у пулемета уснул. Мальчишка такой. Я стою, не выступаю, и думаю: "не, это война не такая, как с финнами. Война будет тяжелейшая". Вот такие у меня были мысли.

А отец, когда я из отпуска уезжал, говорил мне: "Ну, Сергей, мы наверное не увидимся больше." Я ему: "что ты такое говоришь, папа?" - "Так война будет" Это дед старый знал, что война будет, в сороковом году.

Буквально на второй день, может, на третий день, снова большой сбор. Объявляют, что командование приняло решение крейсер законсервировать. Почему такое решение? Потому что немцы недопоставили ряд важных деталей. Например, стыки на трубопроводах гофрированные. А давление пара там было 52 кг. На наших заводах такие стыки изготовить в короткие сроки было невозможно. А пар не дать! Значит, корабль без хода. Это то, что я знаю по своей БЧ-5. Один насос для питания котлов не был поставлен - один насос был со старого крейсера, мы это обнаружили, и насос отослали обратно в Германию. Нового так и не поставили. Значит, они делали это умышленно.

Итак, приняли решение крейсер законсервировать. Главный калибр приготовить для ведения стрельбы, специалистов электромеханической части - на фронт. И тут же во дворе зачитывают:

"…Список батальона крейсера "Петропавловск". Командир батальона - капитан-лейтенант Сочейкин. Три шага из строя! Первая рота: командир роты старший инженер-лейтенант Шефер. Три шаги из строя! Первый взвод. Командир взвода лейтенант Ершов!…" Буквально так нам читали приказ, и так все выходили. "Первое отделение, помкомвзвода - старшина Прикот!" Щелк, щелк, щелк - вышел, встал. Моих матросов, подчиненных тоже зачитали. Двенадцать человек под моим началом. Все друг друга знали, поэтому и держались вместе.

Со следующего дня мы ходили на завод, консервировали крейсер, все маслом заливали, бирки прикрепляли. А вечером - с учебными винтовками к дворцу имени Кирова, к тому, куда на танцы ходили - на сухопутную подготовку. Это длилось до июля месяца, дней двадцать. И после этого выдали оружие. Оружие: из 12 человек отделения 2 ДП, остальные все кроме командира отделения СВТ, плюс гранаты. Вот и все стрелковое, что нам было выдано на отделение. У меня, как командира отделения ППД, как на финской.

Наш первый батальон уходил полностью в черном, в морской форме. Шли мы утром на Балтийский вокзал, правда, без песни. Народ говорил: "о, идут моряки!". На мне была прекрасная форма, в которой я собирался демобилизовываться. Потом в августе уже стало прохладно, матросы переоделись в сапоги. Откуда взяли? Да убитых было полно.

Ушли побатальонно, наш батальон первым ушел. До Балтийского вокзала пешком, оттуда на паровозе в Копорье, оттуда в Котлы, там стали выгружаться, и первая немецкая бомбежка. Убитых не было, даже и раненых не было. Мы по ним огонь открыли из ДП и Максимов, они штурмовать нас не смогли, только бомбы сбросили и улетели.

Нам сказали, что мы будем на второй линии обороны, за деревней Ивановское - это за Кингисеппом. Гранаты и патроны получили дополнительные. Перед закатом зашли на гороховое поле, и вдруг команда командира роты (все команды у нас в роте были голосом, это только потом появились свистки и прочее, а так - только голосом, по цепочке): "Танки в лесу!". Что за танки? Мы еще идем не развернувшись, гуськом. Действительно, видно: дым в лесу, и шум моторов. Видно невооруженным глазом, километра полтора до них. Команда: развернуться в цепь и окопаться. У нас был большой недостаток - не у всех были саперные лопатки. Было всего несколько лопаток. Потом мы их добыли на фронте. Чем рыть? Ножами-штыками от СВТ. Тонкий слой земли, а под ним - плитняк. Но окопались быстро. "Приготовить гранаты!" Противотанковых нет. Только РГД. Чем связывать? Ремнями. У нас были узкие ремни с бляхой, снимали с себя и три гранаты связывали. В одной гранате ручку на взвод. Все это заняло минут десять-пятнадцать. А танки там гудят, съезжаются. Тут прилетает наша авиация, она нас и спасла. Так бы эти танки передавили нас. Несколько СБ с Котловского аэродрома. Пробомбили этот лес, зажгли его. Короче говоря, атака танков была сорвана.

У нас первая потеря - Федотов, мой подчиненный, когда связки делал, наколол случайно запал, граната зашипела. Он испугался, вместо того, чтобы гранату кинуть, выскочил из своего жалкого окопчика, граната разорвалась рядом с ним, и всю задницу ему искорежило. Вот первая потеря вне боя.

Пошли дальше. Дошли к ночи на гороховое поле около Ивановского. Окопаться, ночевать. Мы на второй линии обороны. И вдруг ночью - бегут какие-то люди, по-русски орут! Один в кальсонах, почти все без винтовок. Что с ними делать? Не стрелять же в них, свои. Дошла команда по цепи: не стрелять, но задерживать. Я с своим отделением троих поймал. А как его задержать? Либо по ногам ему ударить винтовкой, или подставить подножку, чтобы упал. "Куда бежишь?" - "Там немцы!" - "Ты их видел?" - "Нет!" - "А где винтовка?". Это оказались ополченцы из какой-то дивизии, их немцы просто рассеяли. Без боя заняли эту Ивановскую. Таким образом уже к утру мы оказались на передовой - это пробежали мимо нас. Немцы, мотоциклист - прямо перед нашим отделением. Я не испугался, скорее удивился - живой немец, гад! Пока сообразили, что огонь открыть надо, он уже развернулся и уехал обратно. И не убили его, уехал.

Потом, 10 июля, пришел приказ: занять Ивановское, отбить его у немцев. Это была первая атака нашего батальона. Приехало два танка нас поддержать. Немцы этого не ожидали, мы пошли в атаку и отбили Ивановское. Бой был такой - вплоть до рукопашной. А немцы тогда были какие? Откормленные, в комбинезонах! Дивизия СС, все здоровенные. Конечно, они не ожидали такого - только что ополченцев гнали, а тут такое сопротивление. Ивановское заняли, примерно неделю держали, пока не пришел приказ отступить. Отступали мы только по приказу. Вплоть до Котлов, откуда начали. Потом я стал командиром взвода, а когда меня тяжело ранило, уже исполнял обязанности командира роты. До этого еще раз легко ранило. Один раз в рукопашной немец то ли гранатой, то ли прикладом по голове ударил - не пробил, но все равно, бык такой, двухметрового роста. Я успел нажать на курок, потом матросы с меня стащили второго, который на меня навалился. Алексеевка переходила из рук в руки, из рук в руки. А в бою за Войносолово ранило тяжело. Я остался на территории, контролируемой нашими. Немцы всех раненых достреливали, всех. А так меня вытащили на плащ-палатке на шоссейную дорогу, довезли до Котлов. От Котлов уходили последние дрезины, на дрезинах догнали санитарный поезд, меня перегрузили. Прибыл на Балтийский вокзал в Ленинград. Весь перрон заставлен раненым. На палках, на ветках раненые. Утром обход - врачи, санитары. Сортируют раненых. Там прямо на Балтийском вокзале был развернут пункт, где раненых оперировали. Мне повезло, что одним из врачей, кто делал обход, была женщина-врач, которая до войны была у нас в казармах врачом, старший лейтенант. Она помнила меня. А у меня все лицо было обожжено, волдырь сплошной, я не видел ничего. Она узнала, и говорит: на перевязку! Поэтому, может быть, и выжил.

Ранило меня так. Мы отступили от Алексеевки, планово. Вечером уже. И атака. Обычно немцы вечером в атаки не ходили, солнце уже заходило. Но пошли в атаку. Обстрел комбинированный - минометный, артиллерийский, и штурмовка авиацией. И пошли они, строчат из пулемета. Одновременно меня и в руку ранило, и в голову. снаряд или мина рядом рванула. Бушлат загорелся, я гранаты и патронташ с себя сбрасывать стал. Пока сбрасывал, весь обгорел. Волосы были как на барашке, подпаленные. Брови тоже сгорели. Волдырь был сплошной. И в спину осколки еще попали.

В сорок первом году в июле-августе немцы забрасывали нас листовками, с призывами убивать своих командиров и переходить на их сторону. В листовках значилось: "Русский матрос! (они знали, что мы матросы) Хватит воевать, убивайте командиров и комиссаров и переходите к нам. У нас есть пища, у нас будете живы. Иначе через неделю придем в Ленинград и всех вас повесим." Потом включали пластинки, и Катюшу играли, гады. Вот такие бодрые немцы были в сорок первом году. Потом по громкоговорителю передавали - у нас таких не было. Листовки мы рвали как правило. Читать их никто не запрещал, читай сколько влезет. Они забрасывали нас ими, как снег лежали эти листовки на брустверах окопов. Только один матрос убежал к немцам - моя связной.

Потом после госпиталя был на курсах переподготовки офицерского состава КБФ. Это отдельная история, как учили, и чему учили. Поэтому я учился в группе комендантов.

Я, Прикот (фамилия не склоняемая) Сергей Яковлевич родился 21 марта 1921 года, в Черниговской области, в Минском районе, сельсовет Кукаречий, хутор Овчаренко. Это древние украинские земли, там мои предки с давних времен проживали. Леса там красивые и пригорки и болота, чудесная местность.

Отец мой, Яков Никитич Прикот, крестьянин, зажиточный середняк, мама тоже крестьянка. И отец и мать по национальности украинцы.

Предки отца были дворяне, служили царю на Украине, и прадед, и дед мой. А предки матери были крепостными. Ее семья была бедная, многочисленная.

– Вы сказали, что у вашего отца было крепкое хозяйство, а он раскулачиванию или репрессиям подвергался?

Подвергался, но был полностью оправдан. У нас было крепкое хозяйство, отец имел среднее образование — реальное училище закончил по специальности «Сельское хозяйство и садоводство». Вёл культурное хозяйство, земли было достаточно. Отец мой унаследовал от деда мало земли — дед прокутил свою землю, но отцу досталась и земля от моей бабушки Марьи Герасимовны Дубиной. Советская власть ещё земли добавила…

Отец никогда и ничему специально меня не учил. Но я от отца многому научился. Сейчас говорят:

– Плохо воспитываете! Вы их не учите!

Наши родители воспитывали нас своим примером. Я смотрел, как он делает, и учился у него и аккуратности, и трудолюбию, и всем сельскохозяйственным работам.

– Сколько семей проживало на хуторе?

Около 30 семей, разбросанных по пригоркам. Рядом с нами жила семья, моего дяди, Прикот Андрея Даниловича. Он был весьма богатым, закончил университет Киевский, врач по специальности.

– Когда и где вы в школу пошли?

В школу пошел в 1927 году. Школа на хуторе была двухлетка. Пошел сам, родители и не думали меня посылать в школу, полагали, что я буду гусей пасти… До школы было идти примерно три километра лесом. Учительница, Анна Павловна, была из Петербурга, в основном по-русски говорила, а по-украински плохо. Школа — обычная деревенская хата, двухкомнатная. В сенях на лавке мы складывали одежду. Первая комната — первый класс, вторая комната — второй. Парты были самодельные. Бумаги и чернил не было. Два года мы писали на грифелях… Мелком. Точнее это не мелок, а специальный карандаш-стержень. У каждого была тряпочка, написал, показал — стер. Буквари выдавались на группу два-три человека, на каждого не хватало.

Я сразу стал активным, и учился на «отлично». Учительница меня выдвинула на общественную должность — руководителем «кружка безбожников». Это был антирелигиозный кружок для детей. Мы картинки рисовали мелками, антирелигиозные стишки учили.

Учительница поручала мне выступать с приветствием на революционных праздниках. В хуторе центральной площади не было, и митинги собирали прямо около домов. Приходили, кто хотел. Собиралось сравнительно много народу. Никто их не сгонял. Многие выступали, в том числе и я, с приветствием от школы. Я говорил:

— Грамодяне-хуторяне, дозвольте приветствовать вас с большим революционным праздником…

Допустим, — «…Октября». Кто хлопает, а кто и сплюнет в сторону. Были и те, которые поддерживали эти митинги, и те которые антисоветские реплики делали, я их лично слышал.

– А в каком году начали создавать колхоз?

В 1928 году у нас уже начали колхозы создавать. И отец в числе первых добровольно вступил в колхоз, никто его не принуждал, а мама не хотела в колхоз. Боялась, что все отберут.

Колхоз небольшой был, наверное, дворов 25. Вся администрация нашего колхоза была: председатель и завхоз. Отец был грамотным, и сразу стал завхозом. Он и как бригадир, и заведующий всем хозяйством; и счетовод. Председатель нашим был выбран почти бедняк, но активный. Он моложе моего отца был, и все хозяйство вел мой отец.

Стали работать в колхозе, и в первый год хорошо заработали. Мама была очень довольна:

— Хорошо, дружно работается, да и легче, чем дома.

А дома — тяжелейший труд крестьянский, я его весь постиг.

– А радио на хуторе было?

Когда я уезжал с хутора в 1934 году, ни радио, ни телефона еще не было. Уехали мы на юг Украины по плановому переселению.

– А трактор вы где уже застали?

Впервые я увидел трактор в Запорожской области, куда мы переселились…

Труд в колхозе по-прежнему был ручной, но теперь не только индивидуальный, но и коллективный. Никакой техники не появилось. Свезли плуги, бороны, свели всех лошадей как рабочую силу. Коров не сводили. Коровьего стада вначале не было. И коровы, и свиньи, овцы, козы остались в личных хозяйствах.

В нашей семье были две лошади и два быка, но волов не сводили. Мы их перед вступлением в колхоз продали. Купили кое-какую одежду, самой старшей моей сестре, чтобы замуж ее выдать. В колхоз сдали одну лошадь, породистую, рысистую.

В первый год колхоз получил хорошие результаты, сдали все налоги. На трудодни дали прилично: и зерна, и картошки, так, что никакой нужды не было.

В третий класс я уже ходил за 6 км на другой берег реки Десны. Там на маленькой железнодорожной станции Макошино была школа-семилетка. Вдвоем с моим старшим братом, 1918 года рождения, мы ходили туда пешком, перебираясь каждый день на пароме через Десну. Десна – река судоходная, широкая, красивейшая… Она красивее Днепра. Так каждый день мы ходили в школу. И возвращались к вечеру. Я был лучший ученик, давалось мне все легко. Там учебный процесс был поставлен лучше, чем в нашей двухлетке. Были и бумага, и тетради, и книги выдавались бесплатно.

Зимой мы, я и брат Петро и старшая моя сестра Нина, жили там на квартире у дальних бедных-пребедных многодетных родственников, фамилия Страмко. Вот так проходило мое детство.

– А «голодомор» Черниговской области не коснулся?

Никаким «голодомором» в Черниговской области и не пахло…

В 1934 году, приехал к нам агитатор, двадцатипятитысячник…

– Кто такие были двадцатипятитысячники?

Это были активные, грамотные рабочие, члены партии. Партия призвала их ехать на деревню на должности бригадира, председателя колхоза. Двадцать пять тысяч их было. Вот такой двадцатипятитысячник, по фамилии Товстенко, был председателем колхоза в селе Дмитриевка Бердянского района Запорожской области — почти на берегу Азовского моря. Это село оказалось раскулаченным. И село Дмитриевка, да и ряд других сел, на половину опустело — разбежались кулаки, кто куда — в город, на шахту работать. Вот тогда там и начался «голодомор». Заготовки не выполнили, урожай не был собран и наполовину.

– То есть вы считаете, что «голодомор» был потому, что не убрали урожай?

Да. Между прочим, в этой деревне Дмитриевка было четыре колхоза. Она огромная деревня — три тысячи домов. Четыре колхоза было, из них два колхоза развалилось, люди разбежались и не убрали урожай. А государство, как могло, собрало налог. С колхозов, которые не разбежались и хорошо работали, взяли до последнего зернышка. Под метелку, для того, чтобы в целом с села взять то, что нужно. Государство можно понять, нужно армию кормить, рабочий класс. Вот причина «голодомора». Тогда партийным руководителем на Украине был старый революционер Косиор. Его позже расстреляли. Хрущев еще не приехал.

Приехал Товстенко, созвали на хуторе собрание, я на нем был, под столом сидел, слушал. Он рассказывал, какой благодатный край Запорожская область, что там и абрикосы растут, и виноград, и все такое. Но нет людей. Большинство были согласны ехать на благодатный юг… Наша семья тоже записалась.

Для переселения предоставили товарный эшелон. Обычные теплушки, в которых солдат перевозили, буржуйка железная стоит, половина отгорожена для скота, во второй половине люди располагались.

Мы без отца переселялись, а он приехал к нам позже. Как раз, перед тем как нам ехать на переселение, в колхозе подохло несколько жеребят — родились и умерли. Моего отца как завхоза — в кутузку. В районном центре быстренько дело сварганили, и присудили ему три года.

Маме посоветовали подать на пересуд в областной суд. Отца не послали в лагеря, а оставили в районном центре конюхом при милиции. Документы отправили на пересуд. Он состоялся месяца через два–три. Отца оправдали полностью, со снятием судимости. Я не хочу сказать, что у всех так счастливо кончилось, как у моего отца, но были случаи и такие. Это сейчас кричат — всех под одну гребенку, никого не разбирая.

– Вы переехали в голую степь или были дома, куда селились?

На весь путь ушло четверо, а может, пятеро суток. Пока нас везли, раза три бесплатно кормили на узловых станциях. Вранье, что везли как скот и не кормили. Я не могу сказать, что у всех переселенцев так было, я рассказываю то, что у нас было.

С Черниговщины люди везли все что могли. А нас как раз пока отца не было, бандиты ограбили. Ночью приехали, собаку застрелили. Дома были только мама и старшая сестра, они не стали выходить. Бандиты взломали ворота, забрали все, что было в амбаре — зерно, муку. И корову увели со двора…

В школе мне бесплатно дали трех кроликов. Эти кролики в клетке и куры, вот и все хозяйство, с которым мы приехали в Дмитриевку. Встретили нас отлично. Распределили по местным семьям. Нас, по-моему, семья Алтуховых приняла. Приняли как родных, обедом угостили. У них переночевали, и утром мама пошла выбирать дом. Дома, ранее принадлежавшие богатым, убежавшим из колхоза, были брошены, но находились в хорошем состоянии. Переселенцам предложили занимать любой. Мама сама выбрала дом, отец приехал позже, месяца через два. Дом выбрала самый большой, кирпичный, на горе. По черниговским понятиям на горе, что хорошо — сухо; а там, в Дмитриевке, наоборот, надо было в низине выбирать. Мы в этот дом и поселились. Поселились, а потом приехал папа. В Дмитриевке папа не пошел ни на какие должности, которые ему сразу предлагали как грамотному. И, наверное, с полгода работал рядовым конюхом. Он умел и сбрую чинить, сам шил, и телеги ремонтировать, все умел делать. И весьма грамотный был, он писал каллиграфически и грамотно.

Отца все же упросили, он и сам, наверное, имел желание привести в порядок запущенные сады. У кулацких домов были большие сады, но они без ухода урожая уже не давали. Отец своими руками привел их в порядок. И уже на следующий год колхозные сады дали урожай: яблоки, абрикосы и груши. Создали садово-огородную бригаду, отец стал бригадиром. На берегу реки, с татарским названием Кель-кичия, которая текла через село Дмитриевка, было двадцать-тридцать гектаров поливных земель. Там росли всякие овощи, и помидоры, и арбузы. Бригада дала большой урожай: помидоры, арбузы; и сад дал урожай. Все это повезли на рынок в Бердянск.

Мой отец приобрел авторитет, и оставался бригадиром до самой Отечественной войны. Он на выставку ВДНХ ездил, наверно, в году в 1937-м, медаль получил ВДНХ, за новые сады, которые посадил.

– Многие переселенцы сбежали обратно? И почему им не понравилось на новом месте?

Переселенцы год трудились, и уехали, в основном обратно на Черниговщину. Им не понравилась южная природа. Топить можно было только соломой и кизяками — это кирпичи из навоза. А на Черниговщине дров сколько угодно. Не понравился и климат — очень жарко. На Черниговщине полоса средняя, умеренная; мягкое лето, зима... Короче — русский климат, а здесь - степной, это не понравилось. Поэтому убежали обратно. Осталось семей, наверное, пять из двадцати пяти. В том числе и наша семья осталась, нам возвращаться некуда было, поскольку наш старый дом заняли под сельсовет. И мы осели в Дмитриевке.

Сестра моя старшая на Черниговку вернулась, и я с ней поехал в качестве няньки — у нее двое детей было. Год я жил без родителей. Ходил в школу лишь периодически. И далеко было ходить, и детей надо было нянчить. Вот такой у меня был пятый класс.

– Какая одежда тогда была у вас? Домотканое или покупное?

В основном было по одному платью. Покупали ткань, а шила мама, швейная машинка была у нее. Рабочая одежда вся была домотканая.

Обувь шили, как правило, у специалиста. У кого семьи большие были, покупали кожу в магазине, и приглашали сапожника. Он кому для младших обувь старших перешивал, а кому новую шил. Лапти были широко распространены, тапки. В лаптях ходили на работу, хорошая обувь, нога не потела. Весной оденешь, до осени ходишь.

Через год я снова к своим родителям в Дмитриевку вернулся. Закончил седьмой класс. На Черниговщине я учился на украинском языке, а в Дмитриевке школа русская. Для меня это было нелегко. Но закончил семь классов успешно, в числе лучших, может быть, трех-четырех. Приехал с Черниговщины старший брат. Когда мы уехали, он работал учителем в ликбезе в Кореуковке, это еще более глухой район, чем наш. В Кореуковке бандиты были сосредоточены, и махновцев туда Красная Армия загнала. Это места, где потом партизанил Ковпак. Глушь-преглушь. Школа двухклассная была. Учительницу убили. Брат был активным комсомольцем, ему лошадь дали, наган. Он там учительствовал… Когда он приехал в Дмитриевку, его назначили заведующим школы.

После седьмого класса я за три летних месяца заработал в колхозе девяносто трудодней. Мы на тяжелых работах работали. Полтора трудодня в день, так взрослые мужики зарабатывали. Помню, вечером собралась вся семья: отец, мама, незамужняя сестра Нина. Ужинаем под вишней в саду, меня хвалят за заработок, спрашивают, куда дальше пойду работать. Я заявляю, что пойду в техникум учиться.

Родители остолбенели, они надеялись, что я буду с ними и дальше жить, хозяйство вести, ведь я – самый младший в семье.

– Тогда была беспаспортная система, чтобы куда-нибудь ехать, надо было справку из сельсовета…

Чушь собачья. Тогда все, и в колхозе, и в городе были без паспортов Паспортизация началась в 1936 году, по-моему, когда конституцию новую приняли… У меня справка была, что я закончил семь классов. И пожалуйста, поезжай, сдавай экзамены, и никаких паспортов. Так что это ложь, шитая белыми нитками, чтобы лить грязь на Советскую власть…

– Вы поступили, а что за техникум?

Техникум назывался «Бердянский индустриальный машиностроительный техникум». Это был авторитетный техникум.

До Бердянска от Дмитриевки — двадцать километров. Встал пораньше и еще утром был в Бердянске. Пришел туда, и сразу записался в подготовительную группу. За месяц повторил все за семилетку, и сдал экзамены. И сразу был зачислен на стипендию. Ее давали сорока пяти процентам контингента, тем, кто лучше сдавал… Стипендия была тридцать рублей. Большинство из тех, кто сдал, и не прошел на стипендию, вернулись домой, потому что жить не на что было. У кого родители побогаче — остались. Набрали в техникум с запасом, группа большая была, человек тридцать пять. Преподавание было очень хорошее. Учебный процесс был поставлен строго и хорошо. Преподаватели старые, видимо, в гимназиях преподавали. Математику преподавал бывший морской офицер, Соколовский. В белом кителе без погон. Преподавательница русского языка говорила со старинным акцентом.

Техникум подчинялся Наркомату среднего машиностроения. Это ведомство работало на оборонную промышленность, поэтому и стипендии хорошие платили. В педагогическом институте моя сестра такую же стипендию получала, если не меньше, чем мы в техникуме.

На стипендию можно было жить. Во-первых, можно было купить талон на обеды в студенческой столовой. Там была доброкачественная пища. Оставалось десять рублей, на них можно покупать на завтрак и ужин. Это был 1934 год, и я учился до 1938 года. В эти годы в магазинах Бердянска продуктов было навалом. Хватало, но все же жили впроголодь, ведь молодые были.

– Техникум давал определенную специальность?

Конкретную специальность. Я выбрал – «техник-технолог по холодной обработке металлов резанием». Практику проходили в мастерских при техникуме.

– А одежду выдавали?

Нет, никакой спецодежды не было. Одежда была своя. Одевались, прямо скажем, скромно.

– А культурная жизнь – кино, театр?

В кино мы ходили, культурная жизнь бурлила…

Жили в общежитии. Одна большая комната, там двадцать человек жило, и несколько комнат было небольших, по четыре, по пять человек. Дом этот бывший купеческий, двухэтажный. Комендант общежития с женой смотрели за порядком, они же и простыни выдавали. Общежитие было вполне комфортабельное. Была и кухня, кто хотел, мог воспользоваться.

– Вы техникум закончили в 1938 году? А дальше?

Направлен был на Запорожский завод «Коммунар». Техник-технолог цеха. Завод выпускал тогда сельскохозяйственные машины – комбайны и жатки. Военную технику, я не помню, она шла, как правило, в изделиях отливки. Моя зарплата была триста с хвостиком рублей. Я проработал, меньше чем полгода.

Во время учебы в техникуме я окончил годовой курс аэроклуба. Полина Осипенко приехала, митинг организовали. И появился аэроклуб им. Осипенко, две парашютные вышки построили. Я в аэроклуб поступил. На кукурузнике сдал нормально, на четыре. И с парашютом прыгал… Но на четвертом курсе бросил учебу в аэроклубе, меня за это дергали по комсомольской линии.

А мне отец сказал:

— Ты не распыляйся на аэроклуб, закончи сначала техникум хорошо.

И я послушал отца. Небо не мое было. Меня в сон клонило это «у-у», «у-у». Летишь и все одно и то же.

— А ведь на корабле, в море тоже самое — «у-у», «у-у»…

А море мне по душе. Мое счастье, что я попал во флот, а не в авиацию…

Вызывают в райком комсомола и говорят, что идет набор в училище военно-морского флота. Напомнили, что я и в аэроклубе учился, и хотел поступать в кавалеристское училище. Было такое: после второго курса техникума мой друг Толя Магрицкий, красивый парень, загулял с девками, двойками оброс. Его отчислили бы. Он мне предложил вместе поехать в Тамбовское кавалерийское училище. Я по дурости поехал с ним. Нас радушно приняли. Комиссию медицинскую мы прошли, и нас без экзаменов зачислили кандидатами в курсанты. Мы могли месяц отпуска при училище провести, а могли вернуться домой, а потом военкомат выписал бы новое направление. Мы вернулись в Бердянск. Отец начал отговаривать. Я и сам думал — да ну его, это училище. А Магрицкий уехал. Училище это переделали в танковое. Он перед войной закончил его, и в первые дни войны сгорел в танке. (Магрицкий Анатолий Афанасьевич. 1920 г.р. лейтенант 32 ТП 16 ТД ЮФ. Сгорел в танке во время атаки 04.07.1941г. Источник ОБД «Мемориал»: И. Ж.)

– Давайте вернемся: вас вызвали в военкомат…

В военкомате сказали, что есть набор в училище флота. Я дал согласие. Нас собралось человек пятьдесят. Набрали тех, кто имел среднее образование. Были и добровольцы с институтов, два или три человека, которые уже отслужили во флоте.

— А что было на мандатной комиссии?

Биографию мою посмотрели, спросили: сидит ли кто-нибудь из семьи в тюрьме. Больше никаких вопросов. С сопровождающим нас комиссаром, который агитировал нас пойти на флот, погрузились в поезд, и в феврале 1939 года прибыли в Ленинград. Сопровождающий нас комиссар куда-то исчез, и нас встретил младший командир во флотской форме с двумя нашивками на рукавах. Утро раннее и трамваи еще не ходили. Слякоть, снег мокрый идет, черт знает что. А мы с юга, съежились. Я одет был тепло — приличное пальто с медвежьим воротником купил на деньги, заработанные на заводе. А ноги в туфлях, и пока дошли до Экипажа, на площади Труда, промокли насквозь. Когда пришли к Экипажу, там уже произведена была побудка. Матросы в белой рабочей одежде подметали улицу и двор. А я не знал, что это рабочее платье, и удивился, что они в кальсонах. Прошли в казарму. И там нам объявляют, что набора, ни в какие училища, не будет до середины года. А тех, кто желает служить, направят в школу младших командиров.

Я подумал, что раз приехал, то буду служить. Меня направили в машинную школу, в группу старшинского состава. На буксире привезли в Кронштадт. В марте 1939 года, когда мне восемнадцать лет исполнилось, я принял присягу. Строем стояли на Якорной площади в Кронштадте. Нам зачитывали слова присяги, мы повторяли.

— Я, гражданин, Союза Советских Социалистических…

Нет, вру, это позже появилось…

— Я, сын трудового народа, вступая в ряды Рабоче-крестьянского Красного флота, клянусь и…

Началась учеба. Учеба была на материальной части в учебном отряде, турбины были и в разрезе, и в действующем состоянии, они были смонтированы как на кораблях. Учеба была конкретная и дельная. Я изучал иностранные турбины «Браун-Бовери-Парсонс», которые стояли на линкорах…

– И сколько времени заняло обучение?

Обучение заняло шесть месяцев, в августе закончили. Меня оставили инструктором в этом же учебном отряде преподавать, и до начала финской войны я вел практические занятия на турбинах. В августе я стал старшиной.

– При этом ваше денежное довольствие сколько составляло?

Рублей сто пятьдесят примерно…

– Ожидали войну с финнами?

Ну, я лично не ждал, я был погружен полностью в учебу, в службу… Войну довольно спокойно восприняли. Заранее чувствовали, что война может быть, что переговоры бесполезны…

В ноябре меня отправили на новое место службы — на линкор «Октябрьская Революция». Нас человек пять, наверное, было с учебного отряда. С линкора пришел сопровождающий. Дело было вечером, темно. Линкор стоял на рейде во льду. Мы поднялись на борт. Там распределили кого куда, меня, как и положено, в машинную команду, на должность командира отделения машинистом-турбинистом в центральный отсек.

В кубрике теснота, только успел выбрать место для отдыха, как ночью сыграли тревогу и линкор пошел на обстрел финских берегов. Я в машину, где мне положено быть по расписанию. И там начали меня экзаменовать командир дивизиона и командир группы. Я знал на отлично все механизмы, и экзамен благополучно сдал. В первый выход ходил дублером, а на второй меня допустили к самостоятельному выполнению обязанностей командира отделения центральной машины, на одной турбине. Линкор через день ходил обстреливать укрепления Карельского перешейка — линию Маннергейма.

Точнее место указать не могу. Подходил туда, откуда артиллерия линкора доставала. Ходили через сутки, одну ночь идет «Марат», а другую ночь — «Октябрина». (18 December 1939 Oktyabrskaya Revolutsiya fired at the Finnish Coastal Batteries at Saarenpää (Koivisto) from 20 km distance, and next day (19 December) Marat attacked Koivisto. The battery suffered some damages, but was able to fire back with its 254 mm guns, and a hit in Marat was reported. No other encounters with the Soviet battle ships are recorded in the Winter war. 18 декабря «Октябрьская Революция» обстреляла береговые батареи в Сааренпя (Койвисто) с дистанции 20 км. 19 декабря «Марат» атаковал Койвисто. Батареи понесли некоторые потери, но открыли ответный огонь из 254 мм орудий, доложив о попадании в «Марат». Других случаев боев с линкорами ВМФ СССР за время Финской войны не зарегистрированы. К-Ф. Г.)

— «Октябрьская революция» - корабль постройки еще до первой мировой войны…

Это бывший линкор «Гангут». Он был как новый. Ничего не расхлябано, не изношено, все было в идеальном порядке.

— При встрече с более современными линкорами у него были какие-нибудь шансы?

Конечно, были. Артиллерия по дальности была соответствующая. Радиолокации еще не было, но у него были дальномеры. Так что он мог вполне вести бой с линкорами, даже с теми которые были у немцев.

— Ходили обстреливали финский берег… А дальше?

Ходили раз пять, может, десять. Однажды, когда лед стал толстый, на буксире таскали миноносец «Минск»… Не знаю, зачем его таскали, прямо впритык носом к корме пришвартован.

— Вы сказали, лед был толстый. Повреждений обшивки не было?

Линкор однажды пузом коснулся дна, появилась дырка под машинным отделением. Пришлось этот отсек забрасывать мешками с быстросхватывающимся цементом. Линкор закончил походы, примерно в январе, и стал готовиться становиться в Кронштадтский док для устранения дефектов… В это время на кораблях, которые стояли на ремонте, прошли митинги о создании добровольческого лыжного батальона. Поскольку вроде бы у меня нет работы, то и я записался добровольцем. Кого послать отбирали на комсомольском собрании. Не брали не дисциплинированных и так далее...

— Вы лыжи до этого, наверное, и не видели?

Я на лыжах ходил здорово, на Черниговщине еще. У меня были свои лыжи, сделал отец из ясеня…

Комсомольская организация рекомендовала меня в лыжный батальон рядовым бойцом. Командиром нашего отделения стал сверхсрочник Саша Морозов. В отделении, человек по десять было. Вооружены были в основном облегченными кавалерийскими винтовками. Обычные трехлинейки. Пулеметы были «Дегтярев». «Максимов» у нас не было.

— Вас сразу бросили на передовую? Или еще учили?

Не учили. Всех добровольцев свели в Северные казармы. Это в Кронштадте у самой кромки северного берега. Там мы переоделись в теплое белье — ватники и ватные брюки. На голове были наши родные морские ушанки. Потом валенки подвезли. Погрузили боезапасы и продукты на санные конные повозки, а сами на лыжах. И по льду, с Кронштадта к Финскому побережью. Ночью приблизились к берегу. Где это было, я сейчас не могу назвать. В тыл линии Маннергейма, западнее Сестрорецка. И тут нас начали обстреливать автоматным огнем. Мы залегли за торосами. Если бы не они, нас перебили бы всех. Мы не могли подняться, и пролежали день, до следующей ночи. Финны нас обстреливали. Помогла нам наша артиллерия. Вот тогда финны притихали. Ночь мы провели на льду. А на следующий день пошли в атаку, стали выходить на берег. Доходило до рукопашных схваток с финнами. На берег вышли, закрепились. У нас были и убитые, помню только Кольцова…

Нашего командира отделения Морозова финн хотел зарезать, но его спас матрос Полунин, фамилию, как сейчас помню. Он финна этого прикончил и стащил его с раненого Морозова.

— Отлежали сутки на льду, обмороженных много было?

У нас обмороженных не было, потому что мы согревались, была и мазь против обмораживания, мазали лица. Водки нам не дали.

А на утро метров на триста продвинулись с боем, и слышим «УРА!!!» - сухопутчики наши наступают, прорвали линию Маннергейма. Мы встретились, и нас на следующий день отправили обратно. Я вернулся на линкор. Пока линкор в доке стоял меня назначили старшиной команды машины.

– Когда ходили обстреливать финское побережье, финские батареи стреляли по кораблю?

Нет. Не доставали до нас, и не стреляли.

Вот так финская война для меня закончилась. Помню, я дежурным был, ранним утром пошел умываться, а радио уже работает. И объявляют, что финская война закончилась.

– Так и называлась «финская война»?

Нет, она называлась «война с белофиннами». Мы все понимали, и политрукам не нужно было объяснять, что война была с нашей стороны справедливая. Потому что переговоры зашли в тупик…

– В атаку поднимались с криком: «За Сталина»?

Нет. В атаку, когда поднимались, не разберешь, кто что орёт, разве что если кто матом кричит.

И в Отечественную «За Сталина» не кричали. «Ура», кричали и шли. Но я в атаку поднимался в первые дни войны. Может потом, где-нибудь под Берлином и кричали, я не знаю, я там не был.

Начало Великой Отечественной войны меня застало на недостроенном крейсере «Петропавловск». (В конце 1939 г. СССР купил недостроенный немецкий крейсер «Лютцов». 31 мая 1940 года германские буксиры привели его в Ленинград. Завод № 189 приступил к достройке крейсера, которому 25 сентября 1940 года было присвоено наименование «Петропавловск». К лету 1941 года корабль находился в 70-процентной готовности. Крейсер хода не имел, но и в таком состоянии корабль уже мог вести огонь. И. Ж.)

По плану он в августе должен был уйти в море на ходовые испытания. Швартовые испытания частично уже на нем шли.

– Как вы узнали, что война началась?

Мы пока жили в казарме, на корабль не перешли. Команда уже была укомплектована. Не хватало только офицерского состава — кое-каких должностей, в том числе еще не было командира группы машинной, и я за него исполнял обязанности.

Дежурная служба в казарме была построена по корабельному принципу. Ночью дежурный по кораблю — старший лейтенант Литвинов ушел отдыхать в дежурную комнату. Я помощник дежурного — у телефона. Звонок часа в четыре ночи.

— Дежурного по кораблю разбудите, и приготовьтесь, к вам людей привезут… Разместить, накормить.

Сколько он назвал, тридцать или двадцать человек, не помню, сколько.

Я разбудил Литвинова. Сам пошел в интендантскую службу, разбудил начальника. Свободных помещений было у нас достаточно. Нужно было приготовить постели, накормить, и напоить. Дежурный послал меня на контрольно-пропускной пункт. Около пяти часов утра грузовые машины привозят человек двадцать матросов. Кто одеялом укрыт, кто в тельняшке и кальсонах. На вопросы не отвечают. Молчат, ничего не говорят. Измученные люди. У одного на бескозырке, я прочитал — «Гневный». Был такой миноносец, из новых проектов «7». (В рассказе ветерана допущена ошибка: «Гневный» подорвался на мине 23

20 человек погибли, еще 23 были ранены. В этот момент поступило сообщение, будто бы обнаружены перископы подводных лодок. Командир отряда, учитывая обстановку (а помимо «Гневного», на мине подорвался и «Максим Горький»), приказал личному составу покинуть корабль. Экипаж «Гневного» принял «Гордый», а оставленный корабль был расстрелян 130-мм снарядами. Однако брошенный эсминец упорно не хотел тонуть. Только через двое суток его потопила немецкая авиация. И. Ж.)

Доложили дежурному по отряду строящихся кораблей, что люди размещены, напоены чаем… И до утра тихо, смирно команда спит. Ничего не известно больше. Никто ничего не сообщает нам.

Это воскресенье было. От имени командира объявляют, что увольнений не будет. А я как раз предполагал пойти на увольнение. У нас у старшин ограничений не было. Ходили, когда хотели. Ну, не будет, так не будет. Я пошел на обед. Помощник дежурного обычно приходил раньше, на камбуз проверял, как столы накрыты, и т.д. И, вдруг, объявляют по корабельной трансляции:

— Сейчас выступит Председатель Совета министров Молотов.

Команду посадили за столы кушать. Я хожу между столами, и выступает Молотов. Так я услышал о войне. Пообедали люди, построились во дворе казармы по большому сбору. Митинг. Выступил полковой комиссар Немов. Очень грамотный был комиссар, имел инженерное образование, кончил Дзержинку и политическую академию. И маленькие политработники выступали. А потом несколько матросов таких говорливых тоже:

— Мы дадим немцам прикурить.

А я стою и думаю: «Эта война будет не такая, как с финнами». Почувствовал тяжесть на плечах — будто кто придавил их к земле.

Я шапку на голову, и в вагон. Пять дней до Баку. У меня от радости дух захватывает… О Господи, так хотел учиться. Я человек не религиозный, но чуть ли не помолился у проходной Каспийского Высшего Военно-морского училища. Перед войной его построили, наиболее оснащенное. Местечко Зых, восемнадцать километров от Баку. Магнолиевая роща, шелковица прямо бери ладонью, срывай. Лимон можешь найти. Вот в такой роще это училище и находится. Рядом за оградой пивзавод, недалеко, несколько домов офицерских — ДОСы.

Пришел в проходную, аж дрожу. Вычистился, все пуговицы надраил.

— Разрешите доложить…

Дежурит курсант пятого курса, я перед ним чуть ли не на вытяжку. А он:

— Да, иди, иди, там ваши корабельщики собираются.

Назвал мне номер кубрика. К дежурному по училищу пришел. Как щелкнул каблуками, тот напугался, думает, откуда такой идиот приехал.

— Прибыл для учебы…

— Не кричи… У нас тут не кричат. Иди, в такую-то, — назвал мне номер кубрика, — сдай документы.

Я сдал командировочные. Оказывается, появился Указ Президиума Верховного Совета, что офицерам Военно-морского флота, которые не имеют образования, но представляют ценность для флота, воевали хорошо, дать возможность учиться. Сто вакансий, с полным государственным пансионом, питанием, сохранением окладов. Какой бы он ни был зверь и варвар, Иосиф Виссарионович, но именно он это нам дал. Зашел я в казарму, сидит дежурный старший лейтенант, что-то читает. Я перед ним пытался вытянуться. Он говорит:

— Да брось ты, что ты, тут как в бане — все равны.

— Кому мне доложиться?

— Вот в этой комнате дверь откроешь, там майор Писькин сидит.

Думаю, какая-то подозрительная фамилия. А на самом деле, это фамилия оказывается его… Но он не майор, а капитан третьего ранга, из преподавателей прислан старшим над нами. Я захожу в эту канцелярию. Сидит капитан третьего ранга, а майора нет. Думаю, к кому же мне обратиться.

— Разрешите обратиться? Прибыл для прохождения учебы… Опоздал, наверное. Мне уезжать?

— Нет. Таких опоздавших как ты полгруппы. Будешь переэкзаменован по полной форме. С коновала на фельдшера. Вот обходной тебе, пятнадцать предметов, — представляешь, какая дурь была, — там только четыре основных предмета. А остальные сопутствующие. По всем должен получить оценку, и потом решим, что с тобой делать. А завтра пойдешь на занятия, и экзаменовать тебя будут.

Экзамены вступительные сдал. Трудным оказался экзамен по русскому языку, я сам же не русский. Тогда сдавали диктант, сочинение и устно. Общую по русскому вывели тройку. А остальные более-менее. Математику сдал терпимо. А остальные ерунда была. Черчение — еще в техникуме умел чертить и все...

— Сколько по времени вы учились?

Полный курс — четыре года и десять месяцев. В 1950 году я закончил, осенью… Учили хорошо…

До третьего курса дни и ночи проводил только на занятиях. И ни одной двойки не получил. А отчислили многих. Четыре группы набрали, окончило — две.

Учились у нас два дважды Героя, которые были в Военно-морском флоте – Виктор Леонов и Шабалин Саша. Еще из Героев: Поляков, Свердлов.

Осенью 1950 года в звании капитан-лейтенанта я училище закончил. Стажировался на большом охотнике, на Каспии. Затем один месяц стажировка на Черном море, стажером помощника командира крейсера «Молотов», на котором Сталин побывал. У меня есть фотография со Сталиным.

Я постажировался половину срока, все идет нормально, помощника отпускают в отпуск. Приказом по кораблю, командир допустил меня к исполнению обязанностей помощника старпома. Он отвечает за дежурную службу, за чистоту по кораблю, ему все интендантские службы подчинены, и медицинская. «Молотов» покрашенный, прошел на заводе не то ремонт, не то осмотр. Вышли мы на рейд. Нам объявляют, что пойдете в поход с ответственными людьми, но больше ничего. Выходим на внешний рейд за боны, объявляют, что на корабле пойдет Иосиф Виссарионович Сталин. Объявляется сталинская вахта. И почистить корабль, и так далее. А его чистить не нужно, он и так чистый. Ночью мы снялись с якоря, и ушли. Два миноносца в охранении. Сталин был в Ялте.

Пришли, и легли в дрейф. Необычно… Крейсер редко в дрейф ложится, в основном на якорь становится. Миноносцы рядом с ним. И начальство — командующий флотом, кто не помню, не то Басистый, не то Октябрьский пошли на корабельном катере к Ливадийскому дворцу. Как Сталина встречать? Это меня касалось лично. Строить ли личный состав или только вахту? Никто на корабле не знает. Сказали, что сообщат позже. Позже сообщили, что Сталин сказал, что не встречать, не будить никого. Он втихаря придет.

Ночью в два или три часа прямо к трапу подходит катер специального назначения — охотник «МО-4», но без пушек.

Трап вывален за борт. Я нахожусь на запасном командном пункте, где мне положено по расписанию быть. Тишь-благодать, корабль в дрейфе лежит. Первым поднимается на корабль Власик с двумя средних размеров чемоданами. Я лично с ним не был знаком. За ним — Косыгин. А потом сам Иосиф Виссарионович. Расстояние до него было метров тридцать. Но я рассмотрел его хорошо: в гражданском костюме, шапки на голове нет, лысинка небольшая, пиджачок какой-то гражданский. Идет себе потихоньку, за поручни держась. Конечно, как полагается, встречает командир. Как только Сталин ушел в салон, ход дали и пошли в Сочи, на рейд.

Утром, часов в одиннадцать, Сталин вышел в мундире, показывает: куда идти? Как побежали все — рядом сесть. Я на фото тоже есть, на самом верху, только нос один торчит…

Сфотографировались со Сталиным. Он потом спросил, куда ему идти. По кораблю он не ходил. А Косыгин ходил, лазил везде и на камбузе был… Я его не сопровождал, такого приказания не было. Служба докладывала мне на ЗКП, где он находится. Он ходил, наверное, по указанию Сталина. Он и на камбузе пищу пробовал с котлов.

В Сочи на катере Молотов встретил. Сталин уже сходить собрался, а Молотов кричит:

— Я поднимусь сейчас к вам.

А Сталин говорит:

— Да ничего, еще потом поднимешься когда-нибудь.

И стал сходить…

— Это в каком году было?

Это было в 1950 году. Летом.

— Ну и как вам Сталин показался?

Мне Сталин показался весьма пожилым, усталым человеком, но его никто под руки не брал. Тихонько, но шел сам. Я в первый раз увидел у него лысину на макушке. Спокойно все прошло…

После стажировки я оказался на большом охотнике, куда я просился.