Путешествие в прошлое… Семейное древо

«Приехал Квачадзе!» – разнеслось по комендатуре, и этот крик очередным хлопком шлепнул в ее голове.
Соня с трудом смогла вспомнить, как они добрались сюда с причала, и лишь только сейчас остро поняла, что все теперь будет не так, как было прежде… А вот уже и аэропорт.
Жорик увидел высоко в небе взлетающий самолет, от вос­хищения и желания побыстрее оказаться в небе, крикнул отцу:
– Папа, давай быстрей! А то самолет без нас улетит!
И только теперь Соня не выдержала и заплакала, понимая, что уповать она может только на милость Бога и на сюрпризы судьбы. Проводы были тягостными, немыми и молчаливыми.
Николай поцеловал жену и сказал:
– Я уверен, скоро все образумится, и вы сможете к нам приехать. Не плачь, мы будем вас ждать.
Взяв сына на руки, напоследок приобнявшись втроем, он, крепко держа сына на одной руке, другой подхватил чемоданчик и проследовал на посадку.
Жорик был счастлив и, пока видел одинокий, ускользаю­щий силуэт матери, махал, улыбался ей, что-то кричал на прощание…
И в это мгновение Сони не стало.
Опустошённая и раздавленная, она возвращалась домой. Пароход причалил к ставшему почти родным полусгнившему причалу. Соня неустойчиво держалась на ногах, спотыкаясь и пошатываясь, осторожно, неспеша спустилась на берег.
Неожиданно ее внимание привлек комендант, бежавший ей на встречу с криками: «Софья Федоровна, вы свободны! На вас пришли документы, вы свободны! И можете уехать к мужу в Грузию!»
У Сони подкосились ноги, она упала, нервно быстро встала, отряхивая свое платье. Ей показалась, что у нее вдруг вырастают крылья, и она почувствовала небывалый прилив такой силы, который ей был незнаком или сосем почти забыт.
Она бежала с пригорка навстречу коменданту с криками:
– Что? Повторите, что вы сказали?.. Я свободна?!.. Правда?!
– Софья Федоровна, да! Вы и Христина Яковлевна сво­бодны! Вы можете ехать к Николая Ильичу, а ваша мама – к себе на родину! Вам надо только сначала в Сыктывкар. В Главкомендатуре лежат паспорта на ваши имена. Получите их, и вы свободны, как ветер в поле… Я вас поздравляю! Идите обрадуйте матушку… – Он смотрел на нее, наблюдая, как с каждым сказанным им словом меняется взгляд жен­щины, как из безнадежного взгляда рождается невероятное желание жить!
– Господи! Неужели, это правда? Неужели, это правда возможно?! Спасибо, Господи! Неужели мы свободны?! – И сложив молитвенно ладони у груди, запрокинула голову к небу и истово благодарила Всевышнего.
Комендант быстро разъяснял Соне, едва поспевая за ее быстрым шагом:
– Пришел указ об амнистии, подписанный Ворошиловым, об освобождении спецпереселенцев по сфабрикованным делам. Вы пока в числе первых. С чем я вас и поздравляю! Много времени надо, чтобы привести бумаги в порядок, но скоро все разъедутся по своим местам жительства!
Соня радостно влетела на крыльцо и, буквально вломив­шись в дверь, прокричала:
– Мамочка, мы свободны! Вы и я! Теперь мы сможем уе­хать! Господи! Как я счастлива! – стремительно приблизилась к Христине, сидевшей с маленьким Юрочкой на руках и все еще переживавшей расставание со старшим внуком.
Они бросились друг к другу, обнялись, заплакали, но это уже были слезы радости. Малыш непонимающе смотрел то на одну, то на другую, вытирая свои зацелованные пухлые щечки от нескончаемых поцелуев. Две женщины закружились от счастья и забытого чувства свободы!
– Господи, мамочка! Еще бы днем раньше, и нам бы не пришлось расставаться! Что это? – бросив удивленный взгляд на конверт, лежащий на столе, спросила вдруг Соня.
– Это письмо. Вы уехали, а нам письмо принесли! От папы! Он тоже реабилитирован и освобожден, пока живет у Даши Керн-Антоновой. Она вот и написала.
– Господи! Какое счастье! Ну вот какой же странный день… Господь меня почувствовал! Печаль одна, а сколько радости подарила! Мамочка, давайте быстрее собираться! За докумен­тами – в Сыктывкар. Я вас вначале отвезу, и сама с папочкой повидаюсь, а потом уж к мужу с Юрочкой поедем!

ГЛАВА 27
Малая Вишера, 1954 г.

Ранний утренний гудок паровоза испугал спавшего на полке Юрочку, которого до последнего женщины старались не бу­дить. Сами же, Христина и Соня, сидели собранные, запаковав скромную поклажу, молча глядели в окно. Ленинград встре­чал их шумно, «перекрикивая» друг друга, разнообразным шумом, гамом, криками, всевозможной суматохой и возней... Длинный протяжный гудок еще раз оповестил о прибытии поезда… Юрочка вздрогнул и громко заплакал, он с трудом понимал, что произошло. Бабушка и мама подскочили, стали всеми возможными способами его успокаивать, объясняя, что они уже приехали и скоро будут дома.
Юра не унимался от страшного испуга и, заикаясь, стал говорить:
– Мммне страаашно. Я ооочень боюсь!
Соня сама напугалась, приглаживая темные волосенки сына, нежно шептала, прижимая его крепко к груди:
– Сынок, успокойся, не бойся! Это гудок поезда. Ты, видимо, его испугался. Мы с бабушкой с тобой. И мы уже приехали. Все хорошо… А знаешь, мы скоро тебя познакомим с твоим дедушкой!
Юра почти успокоился, время от времени продолжая всхли­пывать, и даже принялся помогать маме себя одевать, поднял руки, чтобы она смогла надеть на него свитер.
Обернувшись напоследок, женщины зашагали к кассе, чтобы купить билеты до Малой Вишеры.
И вот уже они вышли на знакомом полустанке Малая Ви­шера. Оглядели до боли знакомые сельские просторы и не узнали их. Все было раскурочено войной – везде огромные воронки, подбитые и прострелянные здания, наспех зама­занные штукатуркой; царила послевоенная печаль – разруха. Но все-таки, закрыв глаза, можно было ощутить пьянящий, невероятный, давно забытый запах свободы!
– Мамочка! – счастливо воскликнула Соня, не открывая век. – Господи! Неужели мы дома и действительно свободны?! Господи! Благодарю за все!
– Доча, самой не верится, – щурясь на солнце, растянула тонкие губы в ставшей непривычной улыбке, протянула, как промурлыкала, Христина, открывая при этом медленно глаза. – Идем начинать новую жизнь! – с улыбкой поднимая на руки маленького внука, проговорила она.
Соня с поклажей и узлом весело зашагала следом, сияя от предвкушения встречи с отцом и блаженной свободы.

Даша с Ефимом с трепетом наблюдали за этой сценой. Ефим откашлялся и прервал затянувшуюся тишину, предложив всем вернуться к столу и поговорить. И потекли разговоры, воспоминания и новое узнавания друг друга. К позднему вечеру разговор зашел о судьбах пропавших родственников. Соня осторожно, но с надеждой спросила тетю Дашу о том, что известно о родных.
Та, вздохнув, пересказала то, что рассказал ей Яков Шеф.
– Многие уехали в Германию, но вроде их потом Красная Армия вернула назад, – и вдруг тут же что-то вспомнила, встала и принесла письмо, положила его на стол. – Вот. Читайте. Это письмо вам. Шарлотта мне написала в первый раз еще в 47-м, когда уж Николая похоронила. Спрашивала: знаю ли я, где вы? Живы ли? Но у меня тогда о вас никаких вестей не было. И уж адреса вашего тем более. Это позже я его узнала… Уж не помню – кто из наших написал… – от­махнулась она. – Это вам отдельно Шарлотта попросила передать, когда вернетесь. Я даже и не открывала. Лежит уж пару месяцев как.
Христина перекрестилась и, посмотрев на конверт, сказала:
– Доченька, прочти. Господи! Слава Богу живы!
И не сводя с конверта глаз, все трое, как завороженные, выжидали кто ж осмелится первым…
Соня трясущими руками потянулась к конверту и распе­чатала его. В этот момент на нее посыпались купюры. Не обращая внимания на деньги, она с жадностью вчитывалась в текст, а потом вслух прочла:
«Дорогие наши родные!
Мы совсем отчаялись вас найти…. Первое время даже писать не разрешали, сейчас полегче, хоть пару писем в год можно. Слава Богу, что Даша живет на прежнем месте, через нее и находится вся наша большая родня. Мы живы, кроме Николая. Он умер еще в далеком 47-м году от тубер­кулеза в больнице. Попрощаться разрешили только нам с Августиной, а где похоронили – не знаем. Новостей много. Всего так и не опишешь. Очень хочется увидеться и наговориться, и все рассказать, и вас послушать. Мы знаем, что Федор вернулся домой. Даша писала. Господь его миловал, чего не скажешь о братьях… Даша писала, что и вас, возможно, скоро выпустят. У нас хлопочут тоже об амнистии, но пока документы не пришли. Соня, приезжай к нам, как сможешь. Если тебя первую отпустят. Приезжай к нам обязательно! Мы будем тебя ждать, девочка! Высылаем тебе денег на дорогу… Приезжай! Шарлотта Керн»
…
Погостив недельку у родных и, убедившись, что роди­тели вновь обрели друг друга и смогут жить, как и раньше, вместе, и больше не переживая за их будущее, Соня начала готовиться к отъезду.
…
Время промчалось, как мгновение, как всегда и бывает в моменты счастья. И теперь уже Соня с легким сердцем могла строить свои собственные планы на новую жизнь. Первым пунктом ее плана стояла Кировская область, Омутинского района, поселок Гниловка, как было написано на долгожданном конверте. Очередная игра судьбы в кости…
Она отправила телеграмму о своем приезде, а, возвращаясь с почты, заглянула к Адели проститься, как потом оказа­лось – навсегда…

Шарлотта нарушила молчание первой:
– Виновата я, дочка, перед тобой! Никогда себя не прощу. Зря испугалась и пошла на поводу у обстоятельств… Прости меня, доченька, если сможешь!
У Сони стояли в глазах крупные слезы, и она, с трудом подбирая слова, односложно выдыхала короткие вопросы: «Но почему я? Почему не кто-то другой?»
Помолчав немного, Шарлотта, стирая морщинистыми сухими ладонями неуправляемые слезы, тихо, как бы оправ­дываясь, промолвила:
– Христина с Федором очень тебя любили! И девочку хотели. Только поэтому… и потом – у нас ведь после тебя только мальчишки и были. Лишь напоследок две девчонки.
Малыши на полу знакомились друг с другом, восклицая и лопоча короткими, не всегда понятными словами.
– Мама, расскажите, где все? Лиля? Братья? И как вы все это время жили? Не спешите. Все по порядку. Тетя Даша сказала, что вы в Германии были.
Шарлотта встала и пошла ставить на плиту чайник, пред­ложила:
– Давай сначала перекусим. Разговор будет долгим… И начну я все сначала.
Выложила на стол душистый хлеб, скромные угощенья и разлила чай по кружкам. Устроились уютно, по-домашнему, как будто так было всегда, и полился длинный рассказ.
– Нас много было, но мало кто захотел остаться… Помню, многие говорили, что устали ждать и уповать на милость божью. Намучались все под страхом жить. Не столько себя хотели спасти, сколько детей. Мы ведь простой народ, кре­стьяне, не мечтали, а просто хотели жить. А вот выживать, терпеть унижения, оскорбления, невмоготу уже было. Просто хотели детям другой жизни. Вот и решились переехать на родину предков… Погрузили всех в вагоны и через Новгород повезли в Прибалтику, там несколько месяцев и прожили в одном пансионате. А позже, в Польше, поселили в районе Вортгау, в городе Конитц. Там в бараках год жили. За ворота не пускали, только по спецпропускам. Но кормили. Пока оформляли бумаги, к нам присматривались, не доверяли, конечно. И произвол был у некоторых, конечно, беззаконие было, как везде. Что говорить? Все от человека ведь идет; нам все же, можно сказать повезло. А позже людей раскидали кого куда… Тереза с семьей в Данциг попала, как потом оказалось. А нас в район Люблина направили, там уже жили свободнее и работали сами на земле, обеспечивая себя пропитанием. Мужчины, правда, какое-то время отдельно жили, на полях были. Николай рассказывал, что каждый вечер они объезжали вверенные им участки на лошадях, все осматривали. Как-то раз Адам после объезда пропал, как в воду канул… Искали его мальчишки, так и не нашли. Помню, в сорок третьем, Августина маленькую Лилю родила, вскоре после того, как Адам без вести пропал. Так малышку и не увидел. Партизаны польские в лесах лютовали, из засады нападали… Ищи ветра в поле. Дааа, частенько бывало – вывозили мужчин из домов под покровом ночи, и больше их никто и не видел. В каждом семействе была такая беда… И здесь ты не свой, и там чу­жой! – опуская Коленьку на пол, к себе посадила на колени Юрочку и продолжила рассказ: – Воевали с простым людом. А что с нами воевать-то? Мы ведь воюем только с непогодой, неурожаем да со скотиной… Ох, уже даже страха нет, ничего не чувствую… Как каменная стала, – вздохнула глубоко, помолчала и как бы про себя отстраненно продолжала: – Как фронт-то в сорок четвёртом стал ближе подступать, нас в Побьяницы перевезли, а после уж в Кельн вывезли. Но не особо нас было куда приткнуть. Тогда Федор, Лилин бывший ухажер, через свои знакомства с начальством перевез нас в Берлин, всю семью. Он с одним офицером шибко дружил, и тот к своим родным отправил. С января сорок пятого под Берлином жили, в тихом маленьком городке Альтландсберг. Работали сами, сыновья при деле bei Bauer (у фермера). Сами себя кормили. Я с маленькими дома. У детей и игрушки были, и жизнь другая потекла… Знаешь, так спокойно было тогда: почти забытое чувство покоя, и как будто будущее виднее и понятнее стало. Теперь только вот одни воспоминания… Да кто ж думал, что может все вспять повернуться? – глубоко вздохнув, уставившись на мальчишек, которые ползали по полу, что-то бормоча на своем детском языке, продолжила она. – Вот так и жили. Лиля наша сначала подрабатывала в местной берлинской пивнушке, там ее и заприметил мест­ный врач, взял к себе в гувернантки для сынишки своего малолетнего. Она жила – как царева княжна, малыш ее обо­жал, да и люди были хорошие: баловали ее, платья и туфли у нее были самые красивые. Помню – ей все завидовали. Ходила – как королева, туфли – под цвет платья. Так не хотела от них уезжать… Прощались когда, рассказывала – малыш плакал так сильно, так не хотел, чтоб она уезжала. А доктор Майнер ей тогда на прощанье сказал: «Не отпустят они вас на свободу, мстить будут, что бежали… Сочувствую я вам искренне…» – Как в воду глядел, – тихо вытирая непроиз­вольные слезы, говорила Шарлотта.
– Как бомбить город-то начали, сидим, помню, в обнимку с детьми, вжавшись в стену, а Николай берет Валентина и говорит: «Komm, mein Kind!» (Пойдем со мной) и в убежище, а мы сами – как придется… Иван, помню, Луизу с Тамарой в охапку и тащит, старшие – Николай с Федором за ними. Все гуськом друг за другом… Там бомбежки пережили и здесь досталось… И врагу не пожелаю пережить весь этот ужас! – Задумчиво, не глядя на свое отражение в зеркале, висевшем напротив, продолжала: – Как только Красная Армия подошла к Берлину и пошли разговоры о капитуляции Рейха, то многие смекнули, что опять придется бежать… И мы попали в Шверин, там была американская зона. Многие доносили на своих работников, что уж говорить… Кто хочет свою голову потерять из-за чужака? И американцы, и русские отлавливали. У амери­канцев от русских директива была – всех советских немцев назад на Родину в принудительном порядке, ну а кто и сам приходил… – вздыхая, произнесла уставшая женщина. – От­везли в пункт сбора во Франкфурт-на-Одере. Потом все по новой, как по накатанному… тридцать седьмым повеяло. Лиля, сестра моя, с Георгом решили дальше бежать… Не хотели даже думать об отъезде. Помню, стоим на берегу… утро тихое, вот-вот заря поднимется… Птицы в перекличке просыпаются, все больше и больше щебечут, изредка мыча­ние скотины уж слышно, нежный, ласковый ветерок треплет мне волосы, и шелковой гладью легкий плеск воды у наших ног… Идиллия – божественная. Веришь, я тогда ничего не хотела, лишь в тиши этой утренней утонуть. Никак решиться не могла – то ли назад опять на свой страх и риск, то ли опять карабкаться на гору неизвестности. Тихо так, а мы все за око­лицу, пока городок спал. Сговорились – вечером на берегу реки встретиться, чтоб решить, как на другой берег перебраться да затеряться… Документы ведь при себе, и это – главное. Лодка одна была, и других вариантов не было…

Соня тихо сидела и ждала, пока мать вернется из страшных воспоминаний.
Шарлотта очнулась, бегло глянув на тикающие на стене часы: – Как сейчас помню, сижу и штопаю рейтузы девчон­кам. Часы тикают, вот как сейчас. Луиза с Тамарой и Лилей маленькой возятся возле печки, греются после дождливой гулянки. Лето было, 10 июля 1950 г. С утра – солнышко было, тепло так прогревало, и вдруг резко потемнело, и ливень пошел стеной на несколько часов. Девчонки гуляли поблизо­сти, но не успели добежать и насквозь промокли… И вдруг странный треск зеркала. Зеркало — вот тут на стене висело, треснуло: сначала трещина, как змей, сползающий, сверху вниз поползла с противным протяжным хрустом, а после всё на мелкие осколки разлетелось, весь пол был зеркальной крошкой усыпан. – Шарлотта вздрогнула, проживая давнее болезненное ощущение, как будто это произошло только сейчас. – Я аж подскочила. Стала плакать, причитать. Беда будет – говорю. БЕДА! А Августина давай меня успокаивать: «Мама! Господи, что Вы так напугались? Главное – никого не поранило, девчонки там не бегали поблизости, и слава Богу! Ничего страшного, я сама уберу. Садитесь, не плачьте!» А я помню – не унималась. У меня в ушах только шум и… беда, беда, беда придет в дом… беда! – всё им твердила одно. Августина с Лилей меня успокаивали, а я ревела, почти выла, как загнанный зверь… Помню – спать боялась лечь. Вот-вот – ждала – придут… – мать не сдержалась и тихо заплакала. А после, подняв измученные глаза, посмотрела на Соню и об­реченно произнесла: – И все же я не ошиблась. Ночью стук в дверь… требовательный, резкий. «Открывайте!» У меня прямо кровь в жилах застыла, я аж вдохнуть не могла. Страх могильной плитой на грудь свалился. Потом еще сильнее стук. Поднялась Августина, на меня растерянно глянула и пошла открывать. Все сразу поняли – конец! Вошли НКВДешники с нашим комендантом. Выстроили нас всех в шеренгу – в со­рочках, в белье и объявили, что за антисоветскую пропаганду арестованы Николай и Иван Керн, и грозит им срок – двадцать пять лет. Федора пожалели – совсем щупленький стоял, на подростка был тогда похож, сразу в кровать отправили. А Лиля тогда лежала, болела, и, видимо, это ее спасло. Ты знаешь – как сейчас звучит голос коменданта… Он, заполняя бумаги, год рождения сыновей, увидел, что Ивану еще двадцати нет, подходит к офицеру и говорит: «Надо годок этому прибавить, тыча в документы пальцем, чтобы тоже этапом пошел. Двадцать только через пару месяцев исполнится… Запишем как близнецов, товарищ капитан?!»
Соня вскрикнула, зажала рот ладонью и стала тихо пла­кать… Шарлотта раскачивалась всем телом, глядя в треснутые половицы.
– Вот так и забрали их всех… Всю молодежь! Одиннадцать человек – и парней, и девчат. Ваня с Ирмой здесь познако­мились, ребята встречались, думали о будущем своем… и в миг все рухнуло. Попали они в Магадан, а Николай сна­чала в Красноярск, а потом в Норильск. Видишь ли, властям донесли, что ребята на работе валки леса пели немецкие песни. Конечно, вели разговоры между собой: и обиды, и не­довольство свое высказывали о несправедливости такой… а что? Разве не так? – вопросительно глядя в зеркальное отражение, возмущенно спросила она. – У меня уже ничего в груди нет, все выжжено болью, поэтому уже ничего не бо­юсь. И если когда-то будет возможность уехать в Германию к сестре… не раздумывая, уеду! – твердо выпалила она. – Вот, получаю письма от сыновей, два раза в год, больше не положено. Лагерь особого режима у них, все по часам. Николай писал – в шесть подъем, в десять отбой, закрывают все наглухо, передвигаться нельзя без ведома начальства. Сын за пайку черного хлеба и мутной жидкой баланды на каменоломне работал, да в лесу… недавно написал: теперь еще штукатуром отправили. Если исправно «трубишь», то начальство тебя поощряет зачетными днями и денежной вы­платой… Копейкой людям унижение заглаживают. А Иван с Ирмой… в Магадане, пишут – еще хуже. Там не только шахты и рудники… один климат чего стоит. Суров. Люди с трудом к суровому климату приспосабливаются, а уж про рабский труд и говорить мне, как матери, совсем невыно­симо, – слезинки одиноко скатились по щекам Шарлотты. – В таких условиях человеку легче превратиться в скотину, куда сложнее сохранить в себе Человека!
Шарлотта встала, подошла к ребятишкам, которые не по­делили корзинку с тряпьем и начали перепираться и заби­рать друг у друга, раскричавшись в два голоса. Женщины отвлеклись и стали их успокаивать. Шарлотта посмотрела на часы.
– Так, есть, наверное, им пора, время-то обеденное.
И женщины засуетились, занялись обедом. Накормив ма­лышню, поели сами.
– Мама, а Лиля-то где? Так и работает на лесоповале?
– Так она ж тебя поехала встречать в Омутнинск. Видать, разминулись, – приободренно произнесла мать, – да, рабо­тает – куда пошлют. Мы ж ведь подневольные, что мне тебе рассказывать…
– Мамочка, так она замужем? Вон какой карапуз родился?
Шарлотта усмехнулась, глубоко вздохнула, пожала плечами и сказала:
– Да был тут один приезжий от Ленэкспедиции. Инже­нер-строитель из Лесотехнической Академии! Образован­ный и красивый. Ну Лилька-то в него и влюбилась. А он ей сразу сказал, что женат и семью свою не бросит. Ну она, видать, подумала и говорит мне как-то в разговоре: «Мама, я уже не молода, тридцать лет все ж таки стукнуло… и не­известно – как дальше жизнь сложится. Я хоть от любимого человека себе ребенка рожу», – процитировала мать слова дочери. – А красавчик-папаша-то уехал. Построил участок дороги и дальше поехал ветку дорожную тянуть, думаю, не одного малыша в этих местах оставил после такой длитель­ной командировки, – засмеялась задорно и, помолодев на мгновение, сказала бабушка.
На ее молодой смех обратили внимание даже внуки.
– Августина здесь с Федором познакомилась, поженились, уже двое мальчишек народилось. Валерику сейчас четыре, а малышу Эдмунду только годик. Они сначала первые годы с нами вместе жили, а пять лет назад переехали в Половинку. Направили Августину туда в шахту работать. Но видимся регулярно. Лиля (маленькая) там хоть в школу пошла, но прибегает каждый день. Здесь недалеко, километра три, на­верно. Так и живем… А куда деваться?