Путешествие в прошлое… Семейное древо

— Лили!.. — закричала младшая сестренка своей старшей сестре. — Иван проснулся, надо его пеленать.

Лиля бросила свои поспешные дела и проворно принялась за дело, слегка морща носик. В доме все было прибрано и царил уют и чистота, пахло свежеиспеченным хлебом и съестным. Видимо, мама с утра все подготовила, прежде чем пойти на колхозные работы.

— Господи, какое тяжелое бремя выпало на эту кроху!
— посетовала мама-голубка. — Она воспитала всех своих сестер и братьев, а их было восемь человек. Я даже предположить не могла, как много ей пришлось в жизни испытать! Она ведь положила свое образование на плаху семьи и младших братьев и сестер. У нее не было и шанса достичь чего-либо, потому что узел старшей сестры был туго завязан поводком обязанностей и лишений, а дальнейшая жизнь — разменной монетой собственных интересов, мечте и желаниям! — вдумчиво и протяжно произнесла мама и продолжила: — Многоярусное слово — «судьба»! Как на лайнере… Ты можешь купить на него билет, но плыть в кардинально разных условиях… Либо прозябать в грузовом отсеке и спать на пыльном, грязном мешке с хозяевами трюма — грызунами, либо в потрясающей богатой обстановке в каюте, с мебелью из красного дерева и видом на море. Судьба — дама своенравная!

Младшая сестренка София увидела в окне воркующих о своем голубок, открыв его, крикнула:

— Лили, посмотри, какие красивые птички! Можно мы их покормим?

Она соскочила с лавки и побежала за кусочком хлебца. Лиля вышла во двор, держа за руку трехлетнего братишку.

— Осторожно, Софи, давай я, вдруг они клюнут? — предостерегая, сказала Лиля. Она покрошила немного хлеба и глядела на очарованных малышей. Голубки подлетели и с удовольствием принялись клевать поданное угощение. Они подошли максимально близко, давая возможность детям подойти и по желанию погладить. Ребята уселись на корточки и с интересом и умилением наблюдали, как пернатые сократили минимальное расстояние, а венценосная голубка взлетела и села слегка испугавшейся Лиле на плечо, при этом смотря ей в глаза, нежно воркуя и легкими прерывистыми взмахами крыльев ее обнимая. Лиля от неожиданности сначала прикрыла глаза, потом добродушная улыбка озарила ее личико. Малыши одарили своим искренним вниманием голубку-павлина, гладя и кормя ее из крошечных ручонок. Идиллию нарушил приход родителей, уставших и голодных. Ребята с сожалением проводили пернатых взглядом, махая им вслед. Кратковременное счастье, поспешно ускользающее сквозь расстояния временного пути…

Последнее, что помнят летящие на воздушной перине голубки, так это ускользающий пейзаж, как мираж, растворяясь в пространстве измененного времени… А сон ведь казался настолько неподдельно реальным, как никогда прежде… «А может, это вещий сон?! Послание предков! Чтобы помнили и чтили…» — подумала растроганная девочка. Лиза-Мари проснулась и рассказала родителям о своем длинном вековом сне. На что мама сказала:

— Прими это как дар предков, с благодарностью и желанием передачи своих воспоминаний юному поколению!

Выходные домочадцы провели в изучении старых архивных фотографий и воспоминаний из детства родителей и их семей, жадно впитывая информацию как губки… Дети поняли: чтобы помнили.

Глава I
Александровская Колония, весна 1922 г.

Из одной неказистой хаты вышли трое молодых мужчин, наряженные в светлые рубахи с ярким вышитым орнаментом, и прямиком направились в конюшню.
– Федор, поди за околицу набери цветов, а я сбруей займусь, – сказал, выводя лошадь из стойла, старший брат Петр.
На плече у него было много белых лент, которыми он начал украшать праздничную повозку, обвязывая ее белыми бъемными бантами, а брат Иван застелил ее белым расшитым покрывалом. Федор тем временем вернулся с охапкой полевых цветов и стал вплетать их в свадебную подводу. Через широко распахнутые ворота вошел младший брат Александр с беременной женой Софией:
– Утро доброе! Смотрю, уж все наготове, – и подошел к лошади вплотную, улыбаясь, похлопал ее по холке.
Супруга, сияя, взошла на крыльцо и, входя в дом бернувшись бросила мужчинам:
– Пойду гляну, может, помощь какая нужна.
Лошадь стояла вся в цветах и праздничных одеждах, сама, как непорочная невеста… Со стороны казалось, что как будто она понимала торжественность момента.

В хате с утра суетились домашние, в печи пеклись пироги с разной начинкой. На самодельном вертеле готовился поросёнок, он медленно поворачивался, как бы подставляя вою бледную шкурку огню. Накрывались столы, женщины раскладывали по глиняным плошкам разносолы, в казанах томились тушенная картошка и мясо, из подполов доставались все припасы и раскладывались на общее блюдо. Стол заиграл вкусными красками… Хлопоты сулили веселое торжество; все вокруг заряжались хорошим настроением от предстоящего рождения новой семьи.

Жених Николай стоял у зеркала, глядя на свое отражение… На мгновение он как бы провалился в бездну, нырнул в собственную тишину, которая не давала внятных ответов на его молчаливые вопросы, не замечая всю суету, он нырнул в Зазеркалье. Его не беспокоило происходящее за спиной, порхание и щебетание свояченицы Лизаветы, Шарлотты и Христины, которые летали хлебосольными феями, переговариваясь и хихикая о предстоящем веселом дне. Он не увидел и не ощутил, как женщины обернулись с улыбкой на встречу вошедшей Софии, он не заметил, как женщины вытаскивают из печи очередную партию пирогов да сдобного душистого хлеба и, поднося пироги к лицу, вдыхают полной грудью запах свежих пряностй. Вернул его в реальность звук голоса маленькой Августины, дочки от первого брака.
Девочка проснулась от свадебной кутерьмы в комнате и от обволакивающего запаха сдобы, она мило втянула маленьким носиком веявший аромат праздника.
– Давай, дорогая, одеваться, – сказала ей Христина, вытаскивая ее из-под теплого одеяла и показывая новое сшитое платье, висящее на спинке кровати. Николай очнулся, резко обернулся и, посмотрев на маленькую дочку, буркнул свояченицам:
– Я за букетом схожу, и в путь. Будьте готовы, через полчаса выезд. В одиннадцать – церковь, – и, не оборачиваясь, пошёл на выход, тяжело ступая, грохоча сапогами по скрипучим половицам.
Молодые женщины засобирались, старшее поколение осталось на хозяйстве. Вскоре нарядная процессия двинулась за невестой на Киблеровский хутор, в город Чудово.

Глава 5
Александровка, весна 1931 г.

...

– Так детей-то кормить надо… – вздохнув с безнадежной гримасой и глядя потерянно в окно, сказала Шарлотта.
Тут Федор с Христиной переглянулись между собой, и очень осторожно Христина спросила, поворачиваясь к хозяину с мольбой в глазах и следя взглядом за Шарлоттой, которая ходила по комнате с Сонечкой на руках:
– Дуняша, пожалуйста, подумай… Богом прошу! Может, все же отдадите нам Сонюшку на воспитание? Ты же видишь – не судьба нам родительское счастье испытать. Прошу вас, Николай!
В доме воцарилось молчание… Пока Шарлотта, глубоко вздыхая и хлестнув ладонью себя по бедру в знак протеста, не выпалила:
– Перестань, Христина. Ну сколько можно! Ты бы отдала свое дитя? – глядя прямо в глаза и смотря с укоризной, произнесла Шарлотта.
Немой сценой повисла минутная пауза. Женщины молча сверлили друг друга очами, Христина первая потупила взгляд. С глазами, полными слез, она безнадежно осела на стул и сникла. В голове крутилась одна только мысль: «Они никогда… никогда не позволят нам это! Видно, судьба у нас такая».
Федор опускает голову, сжимает и разжимает кулаки от очередной неудачи, а ведь он изначально надеялся, что их сейчас поймут и позволят забрать ими так полюбившуюся Сонечку.
Он не стерпел и обратился к брату:
– Прости, Николай, я знаю, что непросто вам дитя свое отдать, но у вас уже шестеро… У Петра вон тоже трое бегают…
Вы счастливые! У нас такого счастья просто нет. Но ведь, посуди же, не чужим ведь отдаете. Мы видимся часто и постоянно приезжаем друг к другу, ведь ничего не изменится...и впредь будет так же! Позвольте и нам стать родителями!
Христина молча, не поднимая головы, покорно и тихо утирала слезы. Повисла неловкая тишина… и вдруг резко на столешницу гильотиной упал кулак хозяина.
– Хорошо, я подумаю. Завтра приедете, я вам сообщу наше решение. Но это будет окончательно, и мы больше к этому разговору не вернемся.
Родственники быстро попрощались скованные неловкой ситуацией, обещая приехать завтра. Другие же разошлись по соседским домам, не желая влезать глубоко в чужую жизнь… В комнате воцарилось мрачное настроение, вызванное тяжелым решением, которое необходимо было принять, когда на колеблющихся весах разума лежат нужда и любовь…

Но мы? Как же нам быть? Нет, она должна знать своих настоящих родителей, только так и никак иначе!» Заплаканная и измученная от тяжких дум, она погрузилась в тревожный, неглубокий сон. – «Завтра… Завтра… завтра все решится, спрошу Николая…»
Утро было темным. Низко висели хмурые тучи, хотелось, чтобы его прорвал порывистый ветер и очистил пространство ото всего дурного, мрачного да безысходного.
Смурной Николай сидит за столом и, глядя исподлобья, глухо произносит:
– Да, я тут подумал и все же решил, что Сонюшку надо Федору отдать. Их, вправду, жаль, так одни и проживут на белом свете горемыки... Да и Сонюшка будет с ними сыта и обласкана, ухожена и весела, не то, что остальные наши дети. Ее сам Господь в макушку поцеловал.
Отхлебывает из кружки, пытаясь спрятать свой бегающий взгляд от женщины, садится вполоборота и смотрит на играющих малышей, стараясь не замечать сверлящий взгляд с немым укором. В ту же секунду за окном обрушилась стихия! Неукротимый ливень как будто хотел смыть его слова и унести вместе с потоками грязи и сломанных веток вдаль…далеко-далеко. Гром бесновал, как бы протестуя против такого беспечного решения родителя. Вокруг все грохотало: дом сотрясался, дрожали стекла, и беспорядочно хлопали ставни, завывал страшно ветер в трубе, как будто срывая крышу, но Шарлотта, казалось, совсем этого не замечала… Она бросила на него короткий убийственный взгляд, резко встала и пошла к двери.
– Я сама ее отвезу.
– Куда? На улице ливень какой! – вслед кричит изумленным голосом Николай, затем присаживается на корточки, прислоняется к топленной печи и почти обреченно втягивает в себя дым самокрутки, задумывается.
Очистив мрачный горизонт, ливень тотчас отпрянул, оставив после себя свежую прохладу. Шарлотта глубоко вдыхает эту прохладу, освобождает себя от тяжелых мыслей: «Наверно, так будет правильно, вот только на душе неспокойно... Вернувшись в дом, она собрала кое-какие Сонины вещи и вместе с Сонюшкой и младенцем садится в повозку: «Поехали со мной в гости». Продрогшая от внутреннего холода, совершенно измученная душевно, она с трудом осознает, что происходит вокруг: «Господи!» – шепча себе под нос и колотя зубами от озноба: «Ну что ж происходит-то с нами!.. Почему ребенка своего отдаю? Но голод-то ведь нас заставляет… Нужда-то веревки из нас вьет. Авось и не будет у дочки печали… Как знать?.. Может, верный будет итог. И Господу, может, угодно, раз нам сей урок преподнёс… И Федор с Христиной отрадней втроем заживут». Она почти бессознательно загоняет лошадь частыми ударами кнута. Выезжая на дорогу, Шарлотта на мгновение притормаживает и оглядывает печальным взглядом родной поселок, со всей своей материнской нежностью смотрит на съёжившуюся от пронизывающего ветра дочку, укутанную в теплый пуховой платок. Женщина тяжело вздыхает, сглатывает ком в горле и хлыстом подгоняет лошадь вперед, на встречу порывам пронзительного ветра, к неизвестности.

ГЛАВА 8
Малая Вишера, 1933–35 гг.

На новом месте Соня раскрылась: с удовольствием пошла в школу «грызть гранит науки», после занятий сразу садилась за домашнее задание, а потом много читала, была любознатель­ной и жадной до знаний во всех сферах, мечтала побыстрее стать взрослой, получить хорошую профессию и служить своей стране, строя счастливую социалистическую жизнь.
Однажды вернувшись радостно возбужденной и окрылен­ной после первомайской демонстрации, она восторженно рассказывала родителям, как она, гордо задрав голову, несла флажок, шагая бодрым шагом мимо трибун, где стояли руко­водители, и где красовался портрет дорогого товарища Сталина!
– Мама, мы такие счастливые! Все улыбались. Все такие веселые, пели, поздравляя друг друга, молодые и старые. Как нам повезло родиться в самой лучшей стране! Надежда на одного нашего вождя – товарища Сталина, только он построит настоящий Социализм и выведет страну на невиданный уро­вень, на зависть и посрамление всем недругам, а нас поднимет на новую, невиданную прежде ступень цивилизации! – взахлеб делилась новыми школьными впечатлениями девчушка, жестикулируя и бурно заявляя, как нам всем посчастливи­лось родиться в такой замечательной стране. И свято верила в мечту, лелея в душе народную партию и отца всех народов товарища Сталина!
Накрывая на стол, мама в пол-уха ее слушала, но чаще молчала, садилась напротив нее и наблюдала, как милое дитя ест, иногда прерывая дочь короткими вопросами, ка­завшимися девочке пустяковыми и незначительными. В силу возраста дочь не понимала – почему родители не разделяют ее патриотического восторга, просто оправдывала это их необразованностью.
– Вы, просто не понимаете мама, потому что не ходили в школу и не знаете, как правильно надо Родину любить!
Родители молча переглядывались, грустно улыбались и, не споря, соглашались:
– Да, не понимаем, Сонюшка, поэтому давай о твоих друзьях-одноклассниках поговорим, – переводили они разговор в более спокойное русло.
И тут Соня как рыба в воде купалась в рассказах об учителях, одноклассниках, уроках и школьной жизни... Но с возрастом менялось и мировоззрение девочки, которая от природы об­ладала цепким умом, разумно и не по годам мыслила, замечая ускользающие детали – взгляды, вздохи и жесты.
Тридцать пятый год у семьи выдался особенно непростой, даже в воздухе висела неопределённая тревожность. Особенно сложными были отношения с соседями-квартирантами, за­нимавшими вторую комнату. Анна Фомичева со своей до­черью-подростком Лидой и ее сожитель, коллега Федора по стекольному заводу, Николай Печников, доставляли немало хлопот. Дама вела разгульный образ жизни, была крайне дерзкая и беспринципная, сожитель же ее, который к ней частенько захаживал, вел себя тихо и спокойно. С Федором у них были неплохие приятельские отношения, и по работе мужчины виделись регулярно. При покупке дома кварти­ранты обещали съехать, но на деле оказалось все иначе и на вопрос: «Когда съедите?» Анна, нагло ухмылялась, часто провоцировала хозяина на ссору.
– Федор Александрович, не долго вам здесь хозяйничать придется, приедет и за вами «черный воронок», а с вами и ваша дражайшая супруга, Христина Яковлевна, отпра­вится, – демонстративно закатывая к небесам глаза, тут же продолжала: – и отвезут вас в места не столь отдаленные.
Хозяин беспомощно разводил руками, потому что не мог выгнать нахалку за ворота. У подлости нет национальности и совестливости. Федор понимал, что спорить бесполезно, чем пользовались непорядочные люди.
– В наши времена такие люди ищут исключительную выгоду, и им неважно какими средствами. Сейчас один закон – иди и возьми, не отдают – забери! – в полголоса делился своими мыслями с женой Федор. От охватывавшего его бессилия и злости у него ходили хо­дуном желваки. Он мог долго и неподвижно сидеть за столом, погруженный в свои запутанные безотрадные мысли, а выражение его лица попеременно выражало - злобу, пустоту и безнадегу, при этом непроизвольно, сжимая и разжимая свои жилистые кулаки простого трудяги.
Как сильный, порывистый ветер срывает и ломает отморо­женные за зиму ветки, раскидывает и швыряет их под ноги прохожим, где они со временем превращаются труху, так и с нами – людьми… Ничто не вечно, только смерть! – раз­мышлял Федор. Возвращала его в действительность только Соня, сидящая за столом, которая, прямо глядя в глаза по­терянному отцу, отчаянно теребила его за рукав, со словами: «Папа, Вы что – не слышите? Еда стынет, давайте кушайте». Выпав из времени, он совсем не замечал, как хлопотали во­круг него его любимые девочки, как накрывали на стол, гремя тарелками и вилками, как шкворчала с пылу жару жаренная картошка в чугунной сковороде, и как душисто пах хлеб, вынутый из печи.
Ужин прошел в тишине, Федор не чувствовал вкус люби­мой еды.
Христина ласково обняла мужа и прошептала:
– Вернись, ты нужен нам! И счастье, что мы вместе!
Только Соня продолжала беззаботно щебетать, как птичка, пересказывая прочитанную книгу, любезно одолженную своей одноклассницей Катей, у которой папа был учителем истории и обладал массой исторической литературы.
Квартиранты постоянно «грели уши» за шторкой, пытаясь найти любой повод для того, чтобы обманным путем присвоить чужую собственность, очень рассчитывая на недоверие властей к этим «чужакам».