Путешествие в прошлое… Семейное древо

…Девочка летала и наблюдала, как корнеты, просыпаясь от звонка караульного, разбегались врассыпную, приводя себя в порядок, собираясь на утреннее построение. Она вдруг стала девочка-мотылек, в белоснежном одеянии, как маленькая всевидящая принцесса, проникшая в замочную скважину, не нарушая привычный режим солдат. Рассмотрев неназойливо их привычный уклад и тяготы служебной жизни. Наблюдая за скромной трапезой корнетов и поручиков, где все игриво шутили и играли на деньги в карты, закладывая большие суммы и дорогие часы. В комнатах звучала музыка фортепьяно или гитары, в такт им хор офицерских голосов, как вдруг в дружном веселье девочку обескуражили громкие выстрелы. Она обернулась и с интересом наблюдала спор двух молодых солдат в упражнении меткости своей. «Все совсем не похоже на мир, в котором я расту…» — подумала она, как меткий выстрел, пробежала мысль в ее голове. Лермонтов исписывал стены стихами, а рядом с ним любитель карикатур разрисовывал всех жильцов по всему коридору. Это было похоже действительно на некий «сумасшедший дом». Героиня исторического фильма на плацу на построении сидела на плече литературного гения Михаила Юрьевича Лермонтова, слушая его мысли и дыхание вдохновляющих его гениальных строк. Где ледяной пронизывающий ветер хлестал безжалостно и бесцеремонно сонные, наспех одетые, разбуженные лица… Туман висел плотными тяжелыми каплями, оставляя свой след в вечности прошлого. Маленький промерзший мотылек укутался в мокрые крылышки, с надеждой глядя на едва проглядывающий лучик тепла и надежды с всемогущего небосвода…

Сильный стук об пол разрушил красочную картинку. Лиза, обескураженная, всмотрелась в темноту и поняла, что она в своей комнате, а на полу лежала пластиковая бутылка. «Видимо, махалась во сне… — спросонья подумала она. — Жаль, такой интересный сон!» Повернувшись на другой бок, Лиза моментально вновь провалилась.

Она стояла на пригорке рядом с дорогой. Огляделась вокруг и увидела в стороне Аракчеевские казармы. Тут вдруг она почувствовала за спиной чью-то тень, которая надвигалась на нее летящей кометой.

— Пойдем, дочка, посмотрим, как наши бабушка и дедушка жили.

Лиза обернулась и не поверила своим глазам… Мама стояла рядом и смотрела вдаль на поселение предков. Она была одета в простое крестьянское платьице, а в распущенных волосах была заколка макового цветка. Лиза посмотрела и на свое одеяние и поняла, что она опять там, только позже, в начале двадцатого века. Они взялись за руки и побежали, босые и счастливые, с пригорка вниз к реке, навстречу молодым и живым предкам. Деревянные, ничем не примечательные домики стояли бравыми солдатами напротив друг друга, разделенные на два берега рекой, как зеркальное отражение, на водяной глади складываясь в пазлы и разбиваясь теченьем в танцующую общую картинку. Здесь веяло сельским духом; утренний концерт скотины безграничным эхом простирался по округе, собирая ноты воедино и дружным маршем отправляющиеся за пределы деревни на концертное пастбище, дирижировала шорохом листва в едином оркестре, а пернатые зрители подпевали, передразнивая и дополняя недостающей тональности. Путешественницы бродили по вымощенной булыжником улице, прислушиваясь к местной речи, в поиске нужной избы.

— Полетели, дочка! Мы обрели крылья, нам так проще будет ориентироваться.

Лиза-Мари посмотрела на себя и, восхищенная, взмахнула белоснежным крылом. Она себе очень понравилась в новом обличии. Девочка кинула взгляд на свое отражение в реке и очень понравилась себе, красуясь перед зеркальным перевоплощением, расхаживая грациозно по берегу, как по подиуму. Костюм голубки-павлина ей приглянулся! А мама, подлетевшая рядом, была роскошна как никогда! Венценосная голубка! Первое, что бросилось в глаза, так это сотканный ажурный хохолок, как у королевской особы, величаво и гордо неся в себе достоинство и стать.

— Мамочка, какие мы с тобой красавицы! — воскликнула восторженно Лиза.

— Смотри, девочка моя, парни молодые бревна из воды тащат, лес сплавляют.
Небольшая группа молодых и спортивных ребят, стоя по пояс в воде с баграми в руках, вывозила на берег массивные бревна. Они перелетели на другой берег, где уютно расположились в тени деревьев, наблюдая за происходящим. Вдруг венценосная голубка встрепенулась и воскликнула, закрывая крылом непроизвольный, но естественный вопль:

— Смотри, Лиза, это мой дедушка! Твой прадед. Ему сейчас, по моим расчетам, лет 17.

Она побежала к нему навстречу со словами:

— Деда, привет! Это я, ты меня узнаешь? — но, увидев свое птичье отражение в водяном зеркале, тщетно поняла, бесполезно, он меня не узнает…

— Кыш, пришибу, глупая! — ответил он оторопелой птичке. Парни удивились непривычному в здешних местах окрасу голубя.

— Ну надо же! Какой подарок небесного пришельца! Лови его! — с криком ринулись его догонять. Венценосная голубка вспорхнула высоко в небо, облетая и бросая напоследок перо-послание, и, попрощавшись мысленно, они полетели дальше. Перышко легким ярким парусом взвилось ввысь и приземлилось на мокром плече деда, он снял его и, посмотрев на птичье воркованье вдалеке в лучах яркого солнца, повертев его, сдул, отпуская в свободное плаванье. Путь изящных голубок проследовал в поисках семилетней девочки из многодетной семьи К. Их внимание привлекла картина, в которую они увлеченно всматривались в окне, сидя на завалинке. Как маленькая, хрупкая, большеглазая девочка, на руках с плачущим младенцем, одновременно и шустро справлялась с непосильной задачей для своего возраста, но тем не менее… Другой рукой она переворачивала блины, жаря младшим брату и сестре, сидевшим с сонным недовольным выражением лиц в ожидании пряного лакомства. Накормив младших, она успокоила малыша и положила в люльку сопящего младенца. Строго наказав сестренке, чтобы стерегла его покой, покачивая и не шумя, сама вышла во двор, натаскала дров и свежей водицы из колодца в небольшом ведерке, между делом покормила кур и поросят. Растопив печь и поставив греть воду, Лиля принялась замачивать белье.

В потемках Зазеркалья
Роман (в сокращении; основан на реальных событиях)
Автор: Юлия Плетаева

…

По обе стороны реки расположилось немецкое поселение Александровской колонии Новгородской губернии, основанное в 1836 году. Бравые деревянные домики с соломенными крышами стояли стражниками у реки.

Немецкие поселения жили своими традициями и культурой, столетиями сохраняли они свой быт. Дворы колонистов, как правило, зажиточны и вместительны. Почти в каждом дворе – небольшая столярная мастерская с набором самодельных инструментов, передняя изба с конюшнями, средняя – с печью и прирубом, с задней кухней и кладовой, большой светлой комнатой с диваном, шкапом и стульями. При входе лежали домотканые полосатые половики, разделяя комнаты мягкими тропинками, ведущими вглубь дома. Вся мебель добротно смастерена, как и собственноручно изготовленные посуда и кухонный инвентарь. Большое зеркало отражает уютное пространство комнаты и часы, висящие на противоположной стене, стрелки которых отсчитывают мгновения текущей жизни…

По обычаю периметр двора очерчен невысоким забором, внутри которого располагались сарай и дровяник, а на широких воротах висела резная дощечка с фамилией семьи.
Украшал и радовал глаз цветной яркий палисадник. При доме был раскидистый сад, где росли яблони, сливы и кусты малины, красной и черной смородины. Через сточные канавы перекинуты крошечные мостики.

К берегу реки прильнул огромных размеров гладкий камень, вросший в берег, как отшлифованная мини-пристань, на которой женщины устраивали «постирушки». А в летние дни здесь часто резвилась счастливая детвора, швыряя на бегу одежду на камень и с головой ныряя в прозрачную воду… Дно реки было песчаное, и в чистейшей как слеза воде можно было увидеть не только свои ноги, но и резвую рыбешку, снующую без конца туда-сюда…

Жители просыпались с первыми лучами солнца, а с ними начиналась и вся сельская жизнь. В курятниках спор и ажиотаж, петухи драли глотки, напоминая своим хозяевам о начале нового дня. В сенях неистово вопила скотина, ожидая своей очереди на кормление, а люди себя в это время готовили к новому дню. Плещется и волнуется вода в колодце, оживившись от очередного брошенного ведра. Отразившиеся в воде лица расплываются в еще сонном состоянии. Прозрачные брызги и водяные разводы играют в свои игры, меняя истинное отражение лиц, растягивая хмурые и сонные в приятную улыбку. Умывальники наполнены свежей прохладной водой; и вот ушла утренняя зевота, сельчане, всматриваясь в новое утро, планируют долгий рабочий день, перекидываются утренними приветствиями от двора ко двору с пожеланием доброго утра.
…

Глава 4
Александровка, лето 1927 г.

...

Четырехлетняя Лиля играет во дворе с приблудившимся котенком, привязав на яркую ленточку из расплетённых своих волос кусочек газеты. Задорно хохочет от радости и передразнивая маленького игривого хвостатого шалунишку, восторженно кричит своему младшему двухлетнему братику:
– Смотри, Петя, как он высоко прыгает! – дергая свою ленту вверх, насколько ей позволял ее невеликий рост.
Малыш тянется вслед за зверем и пытается схватить его за хвост, который выскальзывает из его рук... Пока Петя, как косолапый медвежонок, переваливаясь с ножки на ножку, своими неуверенными шагами добирается до желанной цели, котенок мгновенно отпрыгивает и не позволяет даже погладить свою мягкую шкурку.
На лавке сидит Августина, приглядывает за братом и сестрой, наблюдает с улыбкой за этой смешной сценкой, хорошо понимая, что шустрый котенок просто не сдастся, скорее, наоборот, умотает обоих малышей. Веселый шум детворы доносится через открытое окно, и мать мимоходом бросает туда умиленный взгляд, раскатывая самодельную лапшу и развешивая ее сушиться на веревку, специально растянутую над печкой. На плите в большой кастрюле варится бульон. Шарлотта вытащила из кастрюли небольшой кусок мяса и в прозрачный бульон опустила на пару минут подсохшую домашнюю лапшу, потом дуршлагом ловко выловила ее и бросила на огромную разогретую сковороду с топленным домашним маслом, обжарила все до золотистой корочки.
Аромат бродит потрясающий!
Хозяйка посмотрела на часы, про себя отметив: «Уже час! Пора обедать… – перевела взгляд на висящую у окошка люльку, – Мария еще все спит?! Пора и ей уже давно поесть…» С этой мыслью она подошла ближе, вопросительно всмотрелась в личико дочурки и замерла. Ее насторожил мертвенный цвет лица девочки.
Она взяла ее на руки, прижала к своим губам да так и замерла молча, глядя отрешенно вдаль… Слезы текли самопроизвольно, омывая ее бледное лицо…
Живой и счастливый хохот детей, доносящийся периодами, возвратил ее на мгновение в действительность, зацепил на секунду, и вновь она погрузилась в горькое раздумье… Заплаканная – она медленно спустилась с крыльца, неся на руках малышку Марию, бросила взгляд на весело играющую детвору и побрела к сараю.
– Николай... ты где? – она заглядывает в сумрачное помещение и всматривается в темноту, теряясь на секунду от резкой перемены света.
Сверху на зов отзывается хозяин, который расчищал под крышей остатки сена, прибирая сеновал после долгой зимы.
– Чего тебе? – буркнул сердито он.
– Спустись, нам надо поговорить, – она садится на перекладину стремянки, ведущей наверх. Николай неспешно спускается вниз, недовольно глядит на жену.
– Ты знаешь, я занята была… Все на кухне обед готовила. И не сразу заметила, что время кормления дочки прошло уж как с час, даже больше... Как опомнилась… подошла, гляжу – что-то больно она бледная. А уж как на руки взяла, поняла – она уж и остыла… Нам надо ее похоронить, – почти оправдываясь, она целует бездыханное личико малышки.
На бескровном бледном личике – умиротворение.
Николай опешил, окаменел, переваривая услышанное, затем быстро произнес:
– Как же так умерла, почему? Бедняжка… она ведь даже не болела, – с надеждой он вглядывается в личико дочери, а затем произносит обреченно:
– Видимо, не судьба. Не реви, не стоит… Думай лучше о том, кого ты сейчас под сердцем носишь. – Бог дал – Бог взял, – вздохнул он и, оттолкнувшись от перекладины лестницы, встал, резкими круговыми движениями ладоней отер лицо, приводя себя в порядок, узнав о неожиданной и такой нелепой трагедии. Медленно пошел к воротам, бросив на ходу:
– Пойду к Петру, и к братьям схожу, надо на завтра все подготовить.
«Горе все чаще и чаще захаживает к нам в хаты», – подумалось ему. Похороны в колонии участились, каждый месяц селяне провожали в последний путь то детишек, то взрослых.

...

– А он, наверное, прав, – разрубил звенящую тишину Николай.
– Что ты?.. Да ты что такое говоришь? – затрепетала супруга.
– Но сама посуди, они ведь нам не чужие. И потом – у них больше шансов поднять Сонечку, нас уже с детьми восемь человек! Послушай, они ведь ее очень любят, действительно любят. Из всех наших детей Сонечка у Христины всегда с рук не слазила. Давай до завтра подумай. Утром решим, но раз и навсегда.
Шарлотта, убитая предложением мужа, пошла укладывать детей, сама при этом глубоко погрузилась в себя… Дети щебетали, бегали и играли… Петя катал маленькую Сонечку на спине, как лошадка, а она восторженно повизгивала от удовольствия. Мать молча наблюдала и улыбалась, глядя на них, но понимала, что, хоть решения так и нет, но выбор сделан…
– Мама, вы будете чаю? – она услышала только с третьего раза. – Мама, что с вами? Вам плохо?
Очнувшись, она отстраненно ответила:
– Да нет, все хорошо, тебе показалось. Просто устала, – очнулась на миг и успокоила дочь, при этом гладя ее по руке, затем встала, тихо вздыхая: – Давайте готовиться ко сну.
Все пришло в движение: забегали, стали убирать со стола, дети помогали готовить кровати для малышей.
– Давайте-ка, кто первый умоется и разденется?! Тот получит самое лучшее место у стеночки и самую мягкую перину!
И все понеслись наперегонки, вставая в очередь к умывальнику. Суета длилась недолго. Малыши, как обычно, получили лучшие места и, зарывшись в теплую перину у стенки, под тихие сказки сестер погрузились в теплый мир детских снов.
Кормившая маленького Ванюшу грудью, Шарлотта внимательно и безотрывно всматривалась в его личико. Мимика малыша ее завораживала, удивлял не по годам мудрый, недетский взгляд: то пристально смотрел он, то хмурился и, укоризненно морщась, вздыхал, слегка пощипывая грудь, то вдруг часто сопел, а то, затаив дыхание, смотрел на нее долгим, пронзительным взглядом. А после снова впивался в грудь.
Уложив малыша в люльку, она сама – обессиленная рухнула в кровать. Она даже не замечала постоянно текущие слезы, а мысли перегоняли друг друга в поисках выхода. Мысленно она пыталась себя успокоить: «У Сонюшки будет жизнь полегче… Все лишь для нее одной! И хлеба для троих добыть им проще, чем нам. И корова их троих прокормит… И, возможно, выучиться сможет…и у нее появится возможность успеха в жизни достичь. Тогда будет всегда сыта и довольна!