Николай Иосифович Садлуцкий

Прочла мемуары Анатолия Львовича Маркова. Удивительное время, удивительные люди. Благодаря этим воспоминаниям нашла для себя ответы на многие вопросы. Но сколько появилось новых))

Дочь Анатолия Львовича о своём отце:

"...Мой отец, Анатолий Львович Марков, был русским патриотом. В эпилоге его «Записок о прошлом» он даёт честный исторический анализ Белого движения и причин поражения Добровольческой армии. Здесь читатель найдёт слова, которые, как мне кажется, очень своевременны для сегодняшней нашей родины: «Пути Господни неисповедимы, и быть может, Россия должна возродиться именно после того, как русский народ на своём собственном опыте и ошибках научится находить правильный путь к своему национальному счастью... Лично я никогда не перестану верить, что русскому народу предстоит великое будущее и что однажды настанет для него счастливый день, когда миллионы русских людей почувствуют, наконец, час своего освобождения, и в Москве снова, как и много лет тому назад, раздадутся слова: «Осени себя крестным знаменьем, русский народ, и призови Божье благословение на свой свободный труд…»
10 августа 1961 года умолк навсегда папин голос, и через три месяца мама последовала за своим другом. Они сегодня покоятся в одной могиле на Сербском кладбище в Сан-Франциско. Мне с сестрой отец оставил самое дорогое наследство – это любовь к России и ко всему русскому. Живя более тридцати лет в Египте и почти пятьдесят лет в США, мы с сестрой остались русскими сердцем и душой.
В июне 2005 года я, наконец, смогла приехать на родину и навестить родные места в Курской области. Нет слов, чтобы описать тёплый приём курян и чувства, которые меня охва-тили, когда я увидела те места, которые дали моему отцу его неизгладимую любовь к ро-дине.
Виктория Анатольевна Маркова-Суровцева (Санта-Роза, США)"

Мемуары. Анатолий Львович Марков
Записки о прошлом. 1893-1920 г.г.

"Эти воспоминания о прошлом я посвящаю с любовью и уважением другу и жене моей, верному спутнику на жизненном пути –
Евгении Константиновне Марковой.

18 ноября 1940 года, Египет"

"...Ближе всех стоящим в корпусе к кадетам являлся офицер-воспитатель, принимавший отделение обыкновенно в первом классе и ведущий его через все Сциллы и Харибды, невзгоды и радости до самого выпуска. Таким воспитателем в первом отделении пятого класса, куда я попал, был подполковник Николай Иосифович Садлуцкий, родом из кубанских казаков, плотный брюнет с лихо закрученными молодецкими усами. Холостяк и любитель пожить, Садлуцкий был человек весёлого и добродушного нрава, весьма щепетильно относившийся к интересам и нуждам своих кадет, с которыми за четыре года он успел сжиться. Он был одним из старших кандидатов на роту и являлся очень опытным старым воспитателем. С кадетами Садлуцкий умел и любил беседовать главным об-разом об условиях и быте офицерства на службе, которые он хорошо знал сам на практике. Надо отдать справедливость, подполковник Садлуцкий умел внушить своим воспитанникам и любовь, и уважение к военной службе, хотя сам он от неё получил не много. В эмиграции, куда он также попал, Садлуцкий занялся хиромантией и ясновидением, чего за ним на моей памяти в корпусе отнюдь не водилось. Из других офицеров помню подполковников Завьялова, Миаковича, Мацкого, Цесарского-Даниэль, Крашенинникова, Потапова, Гельфрейха и Паренаго, о которых в дальнейшем повествовании о жизни воронежского корпуса будет сказано в своё время и в своём месте.
Учебная часть в кадетских корпусах моего времени была поставлена блестяще, хотя и с излишним уклоном в сторону математических наук. По положению, принятому в Главном управлении военно-учебных заведений, программа кадетских корпусов должна была по всем предметам соответствовать курсу гимназий, кроме математики, в области которой должна была равняться по реальным училищам. Это увлечение математическими науками в корпусе было моим несчастьем, так как это была область, которую я терпеть не мог и в которой не имел никаких способностей. В пятом классе все предметы математики преподавал чех Степанек. Как и все преподаватели корпуса, это был чиновник военного ведомства, тощий, сухой, с седой бородкой и очень нервный. Предметы свои он сушил до невозможности, и уроки его были для всех часами скуки и томления.
Русскому языку и литературе обучали нас два педагога, из которых один был сам директор Бородин, другой штатский учитель Кальницкий, ещё молодой, но уже полнеющий брюнет в пенсне, большой педант и неважный преподаватель. Генеральские уроки были много интересней и оживлённей, и кадеты тех отделений, которые имели Бородина своим преподавателем, считались среди нас счастливчиками. Как народ ехидный и па-костный, мы часто строили каверзы, подавая одно и то же сочинение в двух разных отдлениях Бородину и Кальницкому, причём балл был всегда разным. Кальницкий требовал сухости и казёнщины, директор наоборот – литературного слога и смелости мысли.
Физику преподавал чиновник в генеральских чинах, начальник Воронежского почтово-телеграфного округа инженер Пихтовников, сын которого был у меня в классе. Историю – большой и толстый русофил, патриот и монархист Тихменёв, который сразу отметил мой интерес к его науке и всячески его поощрял. Своим лучшим ученикам он позволял не отвечать поурочно, а сдавать зачёты за известный учебный период, причём ставил высшие баллы не тем, кто отвечал по учебнику, а тем, кто пользовался для сдачи отчёта посторонними источниками и обнаруживал общее знакомство с историей. Я у не-го был лучшим учеником в классе и только один из всех имел 11 баллов − выше этой от-метки Тихменёв никому не ставил. Географию в нас внедрял капитан Писарев, небольшого роста, нервный серьёзный офицер-академик, к которому все кадеты относились с особым уважением, как к участнику русско-японской войны, носившему единственным во всём корпусе красный Анненский темляк.
Ротное строевое начальство состояло из полковника Анохина, командира 2-ой ро-ты и шести офицеров-воспитателей, по одному на каждое отделение роты. Это были под-полковники Садлуцкий, Цесарский, Гельфрейх, Завьялов, Мацкий и гусарский поручик Крашенинников, прикомандированный к корпусу до зачисления в штат. Чтобы закончить перечень начальства второй роты, надо упомянуть и о вице-фельдфебеле Войневиче. Он был таким же кадетом пятого класса, как и все мы, однако по своей должности он являлся вместе с тем нашим непосредственным начальником. Его все уважали и слушались вследствие того чувства дисциплины, которая прививалась кадетам с первых же дней пребывания в корпусе, хотя, в сущности, фельдфебели нестроевых рот дисциплинарными правами не пользовались. Войневич был мрачноватым плотным кадетом, мало разговорчивым и необщительным, впоследствии из шестого класса он перевёлся в гардемаринские классы Морского корпуса и я потерял его из вида. В строевой роте в это время фельдфебелем был Дараган, сын кавалерийского генерала и сам впоследствии синий кирасир.
Товарищи по отделению, как и следовало ожидать, встретили меня в качестве новичка с большой критикой и выжидательно. Для них, уже сжившихся друг с другом за четыре года, я был не только новым, но и чуждым штатским элементом, или на кадетском языке «шпаком». Это званье носили все штатские на военном языке и все кадеты новички, перешедшие в корпус из гражданских учебных заведений, пока они не теряли своих штатских ухваток и не приобретали военной выправки, что случалось никак не раньше пяти-шести месяцев, а то и года. В младших классах обыкновенно всех новичков сильно поколачивали, делая этим путём из них «кадетов». В пятом же классе, считавшимся старшим, это способ уже был не принят, и товарищи ограничивались в отношении меня ядовитой насмешкой и остротами крупной соли, если я делал промахи, с кадетской точки зрения..."

"...Поначалу, как водится, новые товарищи сливались для меня в общую массу зубастых и неприязненных кадет, но мало-помалу, когда первые впечатления улеглись, я стал различать постепенно и отдельные личности. Старшим в классе был красивый и румяный брюнет Борис Костылёв, большой лентяй и сибарит, любимец подполковника Садлуцкого. Последний поблажал ему больше, чем надо, и, нарушая правила, Костылёв, бывший в четвёртой роте фельдфебелем и считавшийся в младших классах первым учеником, с четвёртого класса задурил, заленился и шёл в классе едва-едва средним учеником, почему давно не имел права оставаться старшим..."

"...Для приобретения «отчётливости» и воинского вида надо мною ежедневно трудились в течение многих месяцев не только воспитатель подполковник Садлуцкий, но и весь класс, для которого это был вопрос самолюбия. Мне пришлось заново учиться ходить, сидеть, говорить, здороваться и кланяться, словом, перестроить всё своё существо и психологию на совершенно новый лад. Надо при этом отдать полную справедливость моим товарищам кадетам, что никто из них и никогда не позволил себе отказать мне ни в совете, ни в помощи по этой части. Нигде вообще чувство товарищества и спайки так не культивировалось, как в старых кадетских корпусах, где оно достигало воистину героических размеров и полного самоотвержения во имя корпорации. Однажды в первые дни моего пребывания во второй роте я как-то подрался с одним четвероклассником, и вдруг совершенно неожиданно ко мне на выручку бросился чуть не весь пятый класс, честь которого была этим задета, хотя пятиклассники позволяли себе вдесятеро больше того, в чём провинился передо мной бедный молокосос..."

"...К Рождеству полковник Садлуцкий и товарищи по отделению решили, что я более или менее принял кадетский вид, научился отдавать честь и становиться во фронт и по-этому могу быть выпущен в народ без риска «осрамить роту»..."

"...Перед Рождеством в роте у нас случилась не совсем обычная история. Один из кадетов нашего класса Бачинский, постоянно читавший романы, вдруг задурил и отказался учиться с упрямством, редким для мальчика 16 лет, а для кадета в частности. Несмотря на все увещевания Садлуцкого, ротного командира и даже директора, Бачинский твердил, что учиться больше не хочет, а желает ехать домой, причём причин этого странного решения никому не открыл. Применённые к нему обычные наказания в виде ареста и карцера не помогли, и на Рождество его уволили из корпуса, так как он уроков не учил и отвечать преподавателям отказывался, что создавало в классе беспорядок и вредно действовало на дисциплину кадет..."

"...По возвращении в корпус после Пасхи, куда мы приехали с Лабунским, так как срок моего изгнания окончился, Садлуцкий встретил меня как нельзя лучше и с непривычной ласковостью и заботой посоветовал не слишком надрываться со сдачей пропу-щенного учения, а хорошенько подготовиться перед экзаменами. Я этот совет его принял с благодарностью и не стал отвечать преподавателям, отложив всё до весенних экзаменов..."

"...В тот же вечер полковник Трубчанинов, мрачный, как смерть, вызвал меня в свой кабинет и спросил, в чём состоит жалоба. Я честно и откровенно рассказал ему, что, вернувшись из дома в корпус, хотел сдать по всем предметам пропущенное мною, но пол-ковник Садлуцкий мне отсоветовал, приказав прямо готовиться к переходным экзаменам в седьмой класс. Выслушав всё это молча, ротный командир спросил, правда ли, что я самый молодой в классе.
− Никак нет, господин полковник, – отвечал я с удивлением, – я один из старших.
− Правда ли, что вы заявили подполковнику Садлуцкому, что вы не справляетесь по учению после возвращения в корпус?
− Никогда этого не было, господин полковник, да и, кроме того, вы сами знаете, что я в классе всегда стоял и стою выше середины.
− Хорошо! Можете идти.
Я повернулся налево кругом, поняв ясно из вопросов Трубанька, что в совете на меня наврал Садлуцкий. По-видимому, это была его месть за плохое поведение и за историю с фельдшером, он опасался, что и в седьмом классе я стану доставлять ему хлопоты, почему и постарался освободиться от беспокойного кадета. После вечерних занятий Трубчанинов около получаса ходил с Садлуцким по ротному коридору, и между ними происходило горячее объяснение. Трубчанинов был человек чести и долга, и для него ложь со стороны офицера-воспитателя на своего кадета была вещь недопустимая. Садлуцкий, красный, как рак, явно старался оправдаться. Окончив разговор, ротный ушёл в дежурную комнату, куда скоро вызвали и меня. Полный надежд, что правда восторжествовала, я вошёл в комнату и остановился перед сидевшим за столом Трубчаниновым, никого другого в дежурной не было. Подняв на меня свои стальные глаза, полковник сказал своим низким и спокойным голосом: «Соберите книги и… отправляйтесь под арест».
Я окаменел от неожиданности и замер на месте с широко раскрытыми от удивления глазами. Спросить «за что?» запрещалось законом и каралось как преступление против дисциплины. Не оставалось ничего другого, как повернуться и выполнить это кате-горическое и не оставляющее никаких сомнений приказание. Сидя, возмущённый до глубины души, в вечером в карцере, я перебирал в уме все перипетии этого памятного для меня дня и продолжал недоумевать, каким образом ротный командир, человек хотя и исключительной строгости, но безукоризненно справедливый с кадетами, мог устроить со мной подобную вещь. Только много позднее, став сам офицером и начальником, я понял, что произошло. Переговорив с Садлуцким, ротный понял, что мой воспитатель, чтобы освободиться от беспокойного кадета, покривил душой, за что и задал ему горячую головомойку. Во имя дисциплины и поддержания авторитета начальства Трубчанинов не за-хотел этого показать кадетам и поощрить меня, подавшего жалобу на своего начальника. Подобное положение недопустимо на военной службе и в военно-воспитательном деле тем более, что истории этого рода почти небывалое явление в анналах корпуса. В кадетской «Звериаде» в память этой истории мои приятели составили дополнительный куплет, не лишённый известного яда:
Скорей перевернётся свет
И с неба спустится создатель,
Чем прав останется кадет,
А виноватым воспитатель…"

https://pravoumetu.com/2019/12...-zivkovic/

O DR SADUCKOM (slika i priča iz kutije za cipele) – Zoran Živković

"

Kad god bi sebi iz kitnjasto ukrašenog samovara nalivao vrelu vodu za čaj, doktor Nikolaj Sadlucki bi se nanovo pitao: kako to da skoro dvadeset godina zaviruje u duše Beograđana a ne uspeva da pronikne odgovor na jedno pitanje. Zašto Srbi piju čaj samo kada su bolesni ? Za njega je ispijanje pravog ruskog “kopor” čaja bio božanski užitak, kojeg se nije odricao ni u najtežim trenucima svoga života. Svaki gutljaj bio je i svojevrsni vremeplov koji ga je vraćao u postojbinu, na obalu Crnog mora, u sunčanu Jaltu, čiji je vazduh bio ispunjen zvucima Čajkovskog i gde je vetar donosio zanosne mirise slobode, opuštenosti i bonvivanstva. Nažalost, u njegovoj postojbini zaduvali su neki drugi, siloviti vetrovi koji su ga odbacili čak ovamo na Balkan, među njemu slične a, opet, drugačije, prostodušnije ljude.

Kao dobar psiholog brzo je uočio da Srbi, kao i sve slovenske duše, više vole da gledaju u prošlost na koju se često pozivaju, ali ne uče iz nje, a da se pomalo plaše budućnosti, pa bi radije da, pre nego ta budućnost stigne, barem malo u nju prigvire. Da im neko, poput njega, gledajući u dlan, oblik lica ili tumačeći im rukopisne šare, kaže šta ih u skorašnjoj budućnosti čeka, ne bi li je nekako prevarili, ukoliko je nepovoljna.

On im je to i pružao. Kroz njegovu ordinaciju, smeštenu u nekom od salonskih stanova u centru grada, svakoga dana od devet do sedam naveče, promicale su senke ljudi zainteresovanih za svoju karijeru, novac, ljubav, zdravlje. Dolazile su na seanse zabrinute neudate devojke u pratnji svojih majki i nesigurni momci, još nespremni da sami sebi iskroje svoj životni kaput. Svako zainteresovan mogao je kod doktora Sadluckog da izmeri svoju liniju života, glave ili srca, da sazna šta mu je zapisano na Merukrovom, Marsovom ili Venerinom bregu. Svoje sudbine nosili su zapisane u naborima svojih dlanova. Na njemu je bilo samo da im ih pročita i da im, blagodareći svom poznavanju psihologije, kaže upravo ono što bi oni želeli čuti.

Ukoliko bi se neki mladi bračni par raspitivao za pol deteta, osluškujući njihovu želju, čvrsto bi im to i predvideo. Ipak, za svaki slučaj, u svojoj debeloj, radnoj knjizi, crnih korica izlizanih od česte upotrebe, uz ime budućih roditelja i datuma posete, beležio bi i predviđanje – suprotno od onog koje bi im kazao. Računica je bila jednostavna. Verovatnoća pogotka bila je pola-pola. Ukoliko bi pogodio, zadovoljni bi bili i srećni roditelji i on zbog bogatog honorara. Ukoliko bi, pak, pogrešio, većina njih bi odustajala, smatrajući ga šarlatanom, što ga i nije mnogo uzbuđivalo, jer je svoju uslugu unapred naplatio. Za one uporne koji bi tražili pravdu i povraćaj novca postojala je knjiga. Pokazujući im napisano, ubedio bi ih da su od silne želje pogrešno čuli, “jer sve lepo piše a poznato je da knjige ne lažu”. A i ako nisu dobili dete kakvo su želeli, “deca su dar od samog Boga a ko su oni da se protive Božijoj volji” ? Tom prilikom, iz hrpe drvenih krstića okačenih crvenim končićem za lampu na radnom stolu, izdvojio bi jedan i poklonio ga zbunjenim i omađijanim klijentima, poželevši detetu i njima svu sreću.

Otprativši ih do izlaza, vratio bi se u ordinaciju i udobno zavalio u rasklimatanu fotelju, usuvši prethodno sebi čašicu ruma u već ohlađenu šolju čaja.

“Medicina je nauka a psihologija … Eta hudožestvo. Umetnost.” – nazdravio bi sebi.

Zoran Živković je kolekcionar fotografija i dokumenata o starom Beogradu i čuvar lepote epoha koje su predhodile ovom našem vremenu. Jedan je od administratora grupe „Beograd nekad, Stari Beograd, Beograd koga više nema“, koja već više godina postoji na Facebooku i okuplja beonostalgičare. Njihova druženja su prerasla okvire koje nude internet prostori.

Sa ovim tekstom smo, uz njegovu dozvolu, zavirli u, kako on sam kaže, „kutiju za cipele“. "

О док. Садуцком (фото и рассказ из обувной коробки) - Зоран Живкович

Прим. - в заголовке в фамилии пропущена буква "L", в тексте фамилия написана правильно.

В статье есть фотография. Вероятно, это и есть Николай Иосифович Садлуцкий.

Перевод (при помощи электронного переводчика):

" Каждый раз, когда он наливал себе горячий чай из богато украшенного самовара, доктор Николай Садлуцкий снова спрашивал себя: почему он почти двадцать лет заглядывает в души белградцев и не может найти ответа ни на один вопрос. Почему сербы пьют чай только тогда, когда они больны? Для него пить настоящий русский «укропный» чай было божественным удовольствием, от которого он не отказывался даже в самые трудные моменты своей жизни. Каждый глоток был своеобразной машиной времени, которая возвращала его на родину, на берег Черного моря, в солнечную Ялту, воздух которой был наполнен звуками Чайковского и где ветер приносил чарующие ароматы свободы, расслабления и приятного времяпровождения. Живой. К сожалению, в его существовании подул какой-то другой, сильный ветер, который бросил его даже сюда, на Балканы, среди него похожие и, опять же, другие, более простые люди.

Как хороший психолог, он быстро заметил, что сербы, как и все славянские души, предпочитают смотреть в прошлое, к которому они часто обращаются, но не извлекают уроки из него, и немного бояться будущего, поэтому они предпочли бы что будущее раньше, хоть немного заглянуть в него. Если бы кто-то вроде него, глядя на их ладонь, форму лица или интерпретируя их почерк, сказал им, что их ждет в ближайшем будущем, разве они не обманут ее, если она неблагоприятна.

Он дал им это. Через его офис, расположенный в одной из квартирных салонов в центре города, ежедневно с девяти до семи вечера продвигались тени людей, заинтересованных в своей карьере, деньгах, любви, здоровье. На занятия приходили встревоженные незамужние девушки в сопровождении своих матерей и неуверенные в себе мальчики, все еще не готовые к тому, чтобы разрезать свой спасательный жилет. Любой желающий мог измерить свою линию жизни, голову или сердце с доктором Садлуцки и узнать, что было написано на Меркурии, Марсе или Венере. Они несли свои судьбы, написанные в сгибах ладоней. Ему оставалось только прочитать их им и, благодаря своим познаниям в психологии, сказать им именно то, что они хотели бы услышать.

Если бы молодая супружеская пара поинтересовалась полом ребенка, прислушиваясь к их пожеланиям, он твердо предсказал бы это для них. Однако на всякий случай в своей толстой тетради с черной обложкой, изношенной от частого использования, вместе с именем будущих родителей и датой визита он делал предсказание - противоположное тому, что он говорил. их. Расчет был прост. Вероятность гола была половиной. Если он угадает, то и его счастливые родители, и он будут довольны из-за богатого гонорара. Если же, с другой стороны, он допустил ошибку, большинство из них сдались бы, считая его шарлатаном, что его не сильно волновало, потому что он заплатил за свои услуги заранее. Это была книга для тех, кто настойчиво ищет справедливости и возмещения. Показывая им написанное, он убеждал их в том, что они услышали неверно из-за сильного желания, «потому что все написано красиво и известно, что книги не лгут». И даже если они не получили желаемого ребенка, «дети - это дар от самого Бога, и кто они такие, чтобы противостоять воле Бога»? В этом случае из груды деревянных крестов, висящих на столе с красной нитью для лампы, он вынимал один из них и раздавал сбитым с толку и очарованным клиентам, желая ребенку и им всего наилучшего.

Проводив их к выходу, он возвращался в офис, удобно откидывался в шатком кресле и наливал себе стакан рома в уже охлажденную чашку чая.
«Медицина - это наука, а психология - это искусство». Изобразительное искусство. " - он произносил тост за себя."

Зоран Живкович - коллекционер фотографий и документов о старом Белграде и хранитель красоты эпох, предшествовавших нашему времени. Он является одним из администраторов группы «Белград в прошлом, Старый Белград, Белград, когда его больше нет», которая существует в Facebook уже несколько лет и собирает белые ностальгики. Их общение переросло рамки, предлагаемые интернет-пространствами.

Этим текстом, с его разрешения, мы заглянули, как он сам говорит, в «коробку из-под обуви». "

Сын Иосифа Игнатьевича Садлуцкого