Ульянов (Ленин) Владимир Ильич - Генеалогический форум ВГД

К предкам Ленина в XIII век

--------------------------------------------------------------------------------

Был ли Ленин родственником писателей Томаса Манна и Генриха Манна? Какое отношение к вождю мирового пролетариата имел фельдмаршал вермахта Вальтер Модель? Ответы на эти и другие загадки истории можно найти в книге «Генеалогический мост Ульяновск — Байройт». Она стала результатом сотрудничества специалистов Ульяновского Дома-музея В.И.Ленина и немецкого ученого Гюнтера Крузе, родственника Владимира Ильича. А помогали наводить мосты между странами и эпохами специалисты УлГУ.

— Наше знакомство с немецким генеалогом господином Крузе состоялось в 2002 году, — рассказывает научный сотрудник дома-музея Ольга Шалева. — Как оказалось, немец является не только ученым, но и родственником Ленина, его потомком по линии рода Гросшопфов, из которого происходила мать Владимира Ильича, Мария Александровна. Бабушка Ленина и прадедушка Гюнтера Крузе – родные брат и сестра. Можно сказать, что мама Крузе доводится Ленину троюродной сестрой, а сам он — внучатый племянник вождя мирового пролетариата. Мать Марии Александровны умерла, когда ей было три года, ее воспитывала тетя Катарина Гросшопф.

76-летний Крузе – психолог по профессиональному образованию, но половину жизни посвятил генеалогии. Гюнтер изучал свою родословную на протяжении многих лет и в конце 60-х совершенно случайно обнаружил родство с великим политическим деятелем. Истина открылась немцу накануне празднования 100-летия Ленина — это был, как сейчас бы сказали, мегапроект социализма. Юбилей широко отмечался не только в соцстранах, но и во всем мире. В частности, в Стокгольме экспонировалась выставка, посвященная Ленину. Дядя Гюнтера Крузе, проживающий в столице Швеции, посетил ее и обнаружил, что в генеалогическом древе политика упоминается род Гросшопфов — тот самый, к которому они принадлежат. Дядя написал об открытии племяннику в Германию. Позже сотрудники ульяновского музея задавали господину Крузе вопрос — неужели в его семье никогда не возникало разговоров о возможном родстве с вождем мировой революции? Немец отвечал, что его мама, скорее всего, знала о данном факте семейной биографии, но никогда об этом не говорила: Крузе вырос в Западной Германии, где не испытывали особого пиетета перед Лениным.

В нашей стране в советский период ее истории изучение родословной Ильича и вовсе не приветствовалось. Большевикам хотелось, чтобы Ленин был великим гением именно русского народа. Некоторые линии генеалогии семьи Ульяновых и вовсе были засекречены, в частности линия Бланков, шедшая от отца Марии Александровны, еврея по национальности. Информация об этом была изъята из архивов и помещена в спецхранилище. Документы и по сей день находятся в так называемой особой президентской папке № 3. В ельцинские времена они были рассекречены и сейчас доступны для исследователей, но далеко не для всех.

О немецких корнях Владимира Ильича жители Страны Советов могли узнать из воспоминаний сестры, Анны Ильиничны. Она рассказывала, что их бабка по линии матери была немкой, описывала семейные празднования Рождества в немецких традициях. Но глубоких исследований не проводилось. Более того – работы немецких ученых если и поступали в СССР, то не переводились. Ульяновские музейщики неоднократно предпринимали попытки изучения родословной Ленина, сотрудники дома-музея выезжали в командировки в Москву для работы в Центральном партархиве, но, как правило, возвращались ни с чем.

Поэтому знакомство с Гюнтером Крузе стало для Ольги Владимировны и ее коллег настоящим подарком. Волею случая они сблизились с человеком, который не только был родственником Ленина, но и входил в команду международных исследователей, созданную накануне 100-летия Ильича для изучения его генеалогии. Стоит отметить, что, узнав о родстве, Крузе не сразу развел бурную деятельность по разгадке исторических тайн. А толчком послужило именно посещение музея в Ульяновске. И немец, может быть в ущерб изучению своей родословной, стал постигать генеалогию Ленина.

Он приехал в наш город в 2002 году. Ольга Шалева вспоминает, что впервые придя в музей, турист из Германии никак себя не позиционировал, и сотрудники могли никогда не узнать, кто побывал у нас в гостях. Утром Крузе посетил дом Ленина с группой экскурсантов, после обеда вернулся как частное лицо с переводчицей. Ему предложили экскурсию, но немец отказался. Посетители пробыли в музее не один час. Когда удивленные работники поинтересовались причиной столь пристального интереса, переводчица как бы между делом сообщила, что господин Крузе – родственник Владимира Ильича.

— Честно говоря, сначала это известие не особо нас насторожило, — вспоминает Ольга Владимировна. – С утверждением «я – родственник Ленина» мы сталкиваемся часто. К нам приходят даже «внуки»! Старшие коллеги рассказывали, что накануне 100-летия основателя советского государства в музее кто только не появлялся – многочисленные нянюшки, выпестовавшие вождя, конюхи, дворники, работавшие в семье Ульяновых. Поэтому мы дежурно обменялись адресами с господином Крузе и только когда завязалась переписка поняли, что это не проходимец, а человек, который очень хорошо знает генеалогию Ильича.

После длительного информационного голода сотрудники музея готовы были с жадностью впитывать каждую строчку информации, поступавшей из Байройта, где жил господин Крузе. Но потомок Ленина писал на немецком, а им никто в музее не владел. Поначалу обращались к случайным людям, но когда бумаг накопилось огромное количество, стало ясно, что для серьезной работы с документами необходима помощь постоянного и высокопрофессионального переводчика. У музея давно были налажены партнерские отношения с управлением по международным связям Ульяновского госуниверситета: иностранные гости УлГУ – постоянные посетители музея, студенты-переводчики проходят здесь практику. Как-то в разговоре сотрудница управления Елена Сулеева, узнав о немецкоязычных мучениях работников дома Ленина, предложила помощь. Вряд ли она предполагала, сколь титанический труд ее ждет. На несколько лет Лене, по сути, пришлось стать русским голосом немецкого ученого. При этом переводить письма и бумаги, присланные Гюнтером Крузе, естественно, приходилось в личное время – ведь от работы в университете Елену никто не освобождал. Переводчица взялась за дело совершенно безвозмездно.

— Работа началась с переводов личной переписки господина Крузе и сотрудников музея, — рассказывает Елена. — Потом немец по их заказам стал вести исследования по отдельным аспектам родословного древа Ленина. Результаты этой работы он публиковал в немецких журналах и присылал статьи в Ульяновск. Началась работа уже не с разговорным, а с научным языком. Обычно генеалогия доходит в своих исследованиях до XVII-XVIII веков, Крузе изучил немецкую родословную Ленина до XIII века! В качестве первоисточников использовались, например, записи из церковных книг – а они велись на старонемецком! Перевести такие тексты было крайне сложно, приходилось постоянно списываться с Крузе, уточнять.

По словам Елены, сложность заключалась и в том, что у Крузе очень витиеватый и богатый язык, у одного слова может быть десяток оттенков, а предложения длинны настолько, что к концу забывается начало фразы. Исказить смысл в таких условиях легко, важно было работать с особой скрупулезностью, так как речь шла об исторических фактах. Стоит ли говорить, что Елена Сулеева и начальник управления Галина Сидорова стали настоящими знатоками биографии вождя революции. Немалую помощь оказал и аспирант Виктор Трофимов.

Когда накопилось большое количество статей, родилась идея международного издательского проекта, ведь ульяновцы стали обладателями уникального материала. Книга, увидевшая свет в декабре, открывается статьей по случаю 90-летия со дня смерти Марии Александровны (в России эта дата, пришедшаяся на 2006 год, прошла незамеченной, а на Западе вышла публикация). В издании «Генеалогический мост Ульяновск — Байройт» — масса интересных фактов. Гюнтер Крузе пишет о родстве Ленина и одного из столпов вермахта — фашистского генерала Вальтера Моделя. В поисках ответа на вопрос, были ли среди предков Ильича известные люди, Крузе обнаружил кровную связь симбирянина с писателями Томасом и Генрихом Маннами. Исследователь подготовил статью на эту тему и уже отдал ее в печать, но в последний момент понял — при изучении им исторических документов произошла подмена личностей. Увы, столь сенсационный факт не подтвердился, пришлось писать другой материал, где миф был развенчан. Он и вошел в книгу.

Сначала создатели сборника планировали публиковать только статьи Крузе, но в процессе работы к ним «подтянулись» другие исследователи. «Фишка» издания еще и в том, что из девяти авторов восемь имеют родство с одним из главных политических деятелей мировой истории.

Гюнтер Крузе снабдил ульяновцев не только статьями, но и — что особенно важно для музея — иллюстративным материалом: фотокопиями различных архивных документов. (Среди них — например, копии записи о крещении Иоганна Готлиба Гросшопфа, прадедушки Ленина).

Немец приезжал в Ульяновск трижды, в последний раз был здесь в 2007 году. В доме, где когда-то бегал малышом его предок, он больше всего восхищался одним экспонатом. Поднос для хлеба из орехового дерева был выпилен старшим братом Ленина Александром. В центре дощечки русский ребенок, выросший в православной семье, вырезал слово «brod». Посетители музея часто спрашивали, почему оно оканчивается буквой «d», ведь «хлеб» по-немецки пишется как «brot». Одну из версий подсказали исследования Крузе, пишущего о примеси шведской крови у материнской родни Ленина: по-шведски хлеб пишется именно так, как это сделал Александр Ульянов.

Гюнтер Крузе — человек, родившийся и выросший в Западной Германии, не разделяет идей диктатуры пролетариата, выдвинутых его великим родственником, но признает, что тот был выдающейся личностью, вот только гением или злодеем – вопрос спорный.

статья размещена - здесь

http://www.ortodoxicona.ru/Art_002.html - а вот эта статья, аж за 1999 год

Татьяна Колоскова

Новая книга о “тайнах родословной” Ленина

--------------------------------------------------------------------------------

Сотрудники Государственного исторического музея О. Абрамова, Т. Бородулина и Т. Колоскова подготовили книгу “Между правдой и истиной. Об истории спекуляций вокруг родословия В.И. Ленина”. Нам журнал уже касался этой темы, представив на своих страницах фрагменты исследования М. Штейна “Ульяновы и Ленины. Тайны родословной и псевдонима” (№ 2(5), 1998). В этот раз предлагаем читателям фрагменты из новой книги (глава “Новая книга о “тайнах родословной” Ленина”), в которой автор полемизирует с М. Штейном и вводит в научный оборот новые исторические факты. Глава написана Т.Г. Колосковой, кандидатом философских наук, заведующей филиалом ГИМа (музей В.И. Ленина).

М.Г. Штейн, испытавший на себе давление сил, которые пытались и до сих пор, по его мнению, пытаются любыми путями скрыть правду о предках Ленина, особо настаивает на том, что “генеалогия - наука точная, подтасовок не терпит”. Полностью солидаризируясь с этой позицией, остановимся на отдельных сюжетах книги, где автор, на наш взгляд, изменяет заявленному подходу.

Прежде всего это касается характеристики прадеда Владимира Ильича по материнской линии, Мойши Ицковича Бланка. Комплекс документов о нем хранится в настоящее время в Архиве Президента Российской Федерации. Впервые для широкой общественности их прокомментировал В.В. Цаплин, участвовавший в изъятии этих документов из архивов Житомирской и Хмельницкой областей в 60-х годах.

М.Г. Штейн этих документов не видел и считал, что они были уничтожены. Следуя за В.В. Цаплиным, он, однако, безусловно принял его негативную оценку личности Мойши Бланка. Для тех, кто незнаком с работой Цаплина, напомним некоторые обстоятельства жизни Бланков в Староконстантинове и Житомире, поскольку они проливают свет на атмосферу, в которой формировались личность и убеждения деда Владимира Ильича - А.Д. Бланка.

В начале XIX века мещанин Мойша Бланк был приписан к староконстантиновскому еврейскому обществу, занимался, шинкарством - традиционным делом еврейского населения, жившего в черте оседлости. В его собственном доме находилось питейное заведение, приносящее ему кажд ую неделю 10 рублей серебром чистого дохода. Кроме того, в Новоград-Волынском уезде (повете) Бланк арендовал землю, засевая ее собственными силами цикорием. Был женат на женщине по имени Марем (Марьям) , от брака с которой имел двух сыновей: Абеля и Сруля.

Документы свидетельствуют, что с 1803 года Мойша Ицкович оказался в перманентном конфликте с кагалом. Так, в 1803 году его обвинили в краже чужого сена, в 1805 году против М.И. Бланка и шурина его, Вигдора Фроимовича, было возбуждено уголовное дело по обвинению их в незаконной продаже простой водки вместо фруктовой. Оба дела рассматривались в местном гражданском суде, который признал Бланка в обоих случаях невиновным. Комментируя события, В.В. Цаплин заметил, что “этого оправдательного решения еще недостаточно для того, чтобы считать его идеально честным и безупречным представителем своего сословия даже с точки зрения господствовавшей в то время морали”.

Само суждение Цаплина, на наш взгляд, вынесено без учета реалий внутренней религиозно-бытовой жизни еврейского общества в начале XIX века. Иначе его насторожило бы. что оба иска рассматривались в обычном порядке гражданского судопроизводства. Дело в том, что в местностях, присоединенных к России после разделов Польши, делами еврейского общества заведовал кагал, действовавший как орган само управления евреев. Вместе с тем, кагал ведал финансами общины, раскладкой податей, распоряжался различными статьями доходов, а также был наделен судебными функциями по делам разного характера, возникавшим между евреями. Несмотря на то, что Городское положение 1785 года уравняло евреев в правах с другими гражданами, в том числе ввело норму, чтобы дела между евреями разбирались не в еврейских, а в общих судах, на практике раввинско-кагальная организация сопротивлялась вмешательству нееврейской власти в дела своего внутреннего быта. Обычно заподозренный в краже или продаже негодной водки вызывался в кагальный суд, допрашивался и в случае признания вины подвергался наказанию. У кагала, жестко регламентировавшего как общественную, так и частную жизнь евреев, оставались огромные материальные возможности, чтобы наказать ослушников. Однако в случае с Мойшей Бланком кагал почему-то решил расправиться с ним руками местной (нееврейской) власти.

В 1806 году М. Бланка обвинили в оскорблении кагального Штейнберга и в доносе местным властям на то, что некоторые евреи или утаивают, или своевременно не приписывают к ревизии родившихся детей. Согласно еврейской традиции подобные действия рассматривались как тяжкие преступления против кагала. Доносительство государственной власти возбранялось под угрозой херема (проклятия). Подвергшийся херему становился изгоем, его преследование объявлялось богоугодным делом.

“Положение о евреях” 1804 года лишило кагал права прибегать к суровым мерам воздействия на народ, в частности, предавать херему. Видимо, считаясь с этим, кагал решил уничтожить своего врага по-другому. В 1808 году 22 жителя Староконстантинова, Кременца и Бердичева обвинили его в поджоге города Староконстантинова. Пожар произошел 29 сентября 1808 года. Сгорело значительное количество строений. Бланка арестовали. Уголовное дело, начатое в Новоград-Волынском магистрате, передали в Сенат, где оно и было заслушано 3 июля 1809 года. Коллективный донос не убедил Сенат в виновности Бланка, и его освободили из-под стражи. Однако жить в Староконстантинове стало невозможно, и семья Бланков спешно перебирается в Житомир.

Комментируя эти драматические события, В.В. Цаплин видит их причину в несносном характере Мойши Ицковича, не сумевшего и не желавшего поладить с кагалом. Спору нет, характер у Бланка был действительно “неудобный”. Однако в “Деле об убытках, понесенных Староконстантиновским мещанином М.И. Бланком по делу о поджоге будто им города Староконстантинова” хранятся документы, позволяющие предположить, что у этого конфликта была и иная подоплека.

Выявляя в 1965 году документы о семье Бланков в Государственном архиве Житомирской области, Цаплин получил это дело в день перед отъездом и знакомился с ним спешно. Видимо, поэтому он пропустил содержащееся в деле прошение Мойши Бланка на имя императора от августа 1816 года. Семь лет спустя после своего отъезда из Староконстантинова, где остались дом и все имущество, Бланк пишет о причинах столь поспешного бегства: “Каким мщением пылали ко мне староконстантиновские евреи, упоенные фанатизмом якобы за религию свою. Они, считавшие меня отступником от религии потому, что я (своею) сохраняя истинный закон Моисея отвергал суеверные обряды к истинной религии не относящиеся и еще восставал противу буйственных их о христианской религии и исповедующих оную мнений, преследовали меня с таким остервенением, что жизнь моя всегда находилась в опасности, и я для сохранения оной должен был оставить собственный свой в городе Староконстантинове дом и искать спасение в губернском городе Житомире. Чтобы более иметь способов предохранения себя от преследования врагов моих и посягания на жизнь мою и нанимал для себя и семейства своего для жительства дом, тогда когда имел свой собственный и не мог в оном жительствовать”.

Бланк объяснял причину конфликта с кагалом своим религиозным инакомыслием. Возможно, Цаплин не обратил внимания на этот документ, посчитав его уловкой ябедника. Однако в том же деле есть свидетельства противной стороны, которая в ходе судебной перепалки, среди прочих грехов, обвиняла Бланка и в том, будто он кичился, что следует “истинному Закону Моисея”, в отличие от других, якобы погрязших в предрассудках. Эти документы позволяют предположить, что одной из причин конфликта Бланка с кагалом было его критическое отношение к внутреннему быту еврейского общества, а попытки возвысить голос протеста повлекли за собой в течение пяти лет четыре судебных разбирательства, целью которых было заставить его замолчать. Интересно, что прошение Бланка на имя императора, написанное в августе 1816 года, не дошло до адресата, перехваченное местной администрацией. Вскоре произошел инцидент, ставший предметом нового судебного разбирательства, грозившего самому Бланку и его старшему сыну Абелю ссылкой на поселение в Сибирь. 18 ноября 1816 года М. Бланк пришел в дом к сыну, видимо, недавно женившемуся. Сына дома не было, а его молодая жена Малка Потца стала требовать у свекра обещанную за Абелем в приданое сумму денег. Началась перебранка. На крик собрались соседи, кто-то ударил Мойшу Ицковича сзади. На вопрос Бланка, кто его ударил, приезжий фактор Янкель Шиманович, остановившийся в доме сына, указал на Абеля. Мойша обратился в городскую полицию с просьбой взять под стражу сына за неповиновение родителю и причинение побоев. Абель был арестован. Началось следствие. Однако единственный свидетель, спровоцировавший Мойшу на прошение о взятии сына под стражу, исчез из города. 30 ноября М. Бланк подал прошение на имя гражданского губернатора с просьбой освободить сына, пострадавшего из-за наговора, и оставить его прежнее прошение без дальнейшего производства, предав его забвению.

Гражданский губернатор поручил городскому магистрату проверить законность прошений Бланка, а также обратить внимание на поведение отца и сына. 31 декабря был проведен допрос 12 житомирских евреев о поведении Бланков, и они под присягою его одобрили. Такой же опрос был проведен в Староконстантинове, где Бланки были записаны по ревизии. Здесь же 12 староконстантиновских евреев под присягой утверждали, что “с самого начала знания их Мошка Бланка оный Бланк был поведения самого худшего по еврейскому закону подвергал себя неоднократно криминалу, замечен в разных воровских делах и блудодействованию”.

Несмотря на положительные отзывы житомирских евреев, городской магистрат Житомира, основываясь на показаниях староконстантиновских евреев, признал Мойшу и Абеля Бланков “неодобренными”, постановил в целях “воздержания их впредь от худых поступков отдать их 6-ти житомирским оседлым и ни в чем неподозрительным жителям о честной их впредь жизни на поруки, а в случае не взятия на таковые, согласно указу 1763 года февраля 10-го числа сослать оных Мойшу и Абеля Бланков в Сибирь на поселение ”. За недоказанностью вины Абель был отпущен из-под ареста, а Мойше пришлось заплатить пятьдесят рублей ассигнациями за необоснованные прошения и дать подписку, что он впредь не будет затруднять начальство подобными жалобами. Казалось бы, этот эпизод семейной жизни Бланков - еще одно свидетельство конфликтного характера Мойши Ицковича. Однако действия странного свидетеля, оговорившего сына перед отцом, спровоцировавшего Бланка на обращение в суд и исчезнувшего в момент следствия, дают основание предположить, что конфликт был организован. Действительно, новое судебное разбирательство, последовавшее вскоре после обращения Бланка за поддержкой к императору, дало возможность староконстантиновским евреям скомпрометировать его перед местной властью.

Обращаясь к императору, М. И. Бланк заявлял о своем несогласии с религиозным фанатизмом еврейского общества, сопровождавшимся нетерпимостью к окружающим христианам. Этого было достаточно, чтобы кагально-раввинская организация объявила его “преступником еврейского закона, погрязшим в блудодействии”.

Конфликт Бланка с кагалом пришелся на первую четверть XIX века, когда русское правительство пыталось провести культурную реформу еврейского общества с целью преодоления его религиозно-национальной замкнутости. Эти попытки находили поддержку среди наиболее продвинутой части еврейства, понимавшей, что с переходом в русское подданство вовлечение в общегражданскую жизнь невозможно без культурного сближения с окружающим населением. Еще в последние десятилетия XVIII века среди польско-литовского еврейства распространились идеи немецкого философа Моисея Мендельсона (1729-1786), выступавшего за союз еврейской традиции и европейского просвещения. Сторонниками мендельсоновского движения часто выступали богатые еврейские купцы, имевшие торговые сношения с промышленными центрами Западной Европы. В первое десятилетие XIX века в отдельных местностях России в черте оседлости евреев стали самостоятельно появляться ячейки последователей Мендельсона. Крупнейшим еврейским просветителем первой половины XIX столетия считается Ицхак Бер Левинзон (1788-1860), большую часть жизни проживший в Кременце на Волыни. Он резко критиковал традиционное еврейское образование и призывал евреев изучать светские науки и русский язык.

Взгляды еврейских просветителей - сторонников сближения с русским народом импонировали русскому правительству. Однако, по мнению еврейских историков, правительство само обессилило культурную реформу, не решившись в первой четверти XIX века упразднить власть кагально-раввинского союза над еврейским народом. Официальный раввинат, озабоченный ослаблением своего влияния и продолжавший держать еврейский народ в тисках обрядовых стеснений, повел борьбу против попыток насаждения светского образования среди евреев. В этой борьбе он нашел себе сторонника в лице “заклятого врага” - хассидизма, появившегося, как известно, на Подолии и привлекшего к себе в конце XIX века значительное население Подолии, Волыни и Украины. Как пишет Ю. Гессен: “Хассиды и их противники были в одинаковой мере заинтересованы в том, чтобы кагал решительно выступил против малейшей попытки насадить просветительские идеи среди еврейского общества”. В этих условиях лиц, критически относившихся к внутреннему быту, принуждали молчать. Тот же Гессен отмечает: “Отдельные личности были совершенно бессильны бороться с кагалом, располагавшим материальными средствами, привлекавшим нередко на свою сторону местную администрацию, и его власть фактически не была умалена”.

Эти нормы внутреннего быта еврейского общества, как нам представляется, повлияли на судьбу М. Бланка и его сыновей.

Предположение о том, что конфликт с кагалом был вызван не только сложным характером Бланка, но и его стремлением к сближению с христианским окружением, подтверждает и тот факт, что в Житомире Мойша Ицкович довольно мирно уживался с евреями, несмотря на то, что рискнул отдать своих сыновей учиться и общеобразовательное христианское училище. Для подобного шага в то время нужно было иметь достаточно мужества. “Положение о евреях” 1804 года предоставило еврейскому населению доступ во все государственные школы. Однако призыв властей отдать еврейских детей в общие с христианами школы вызвал ожесточенное сопротивление кагалов. “Стремление кагалов, - писал Ю. Гессен, - было направлено к тому, чтобы еврейские дети не обучались не только в казенных школах, но и вообще у учителей-христиан и даже у немецких евреев. Их тревожило, что наука поколеблет в детях рвение в исполнении требований религиозно-обрядовой традиции”. Закон 1804 года не носил принудительного характера, каждая семья самостоятельно должна была решать вопрос о поступлении детей в общую школу. Но, делая свой выбор, родители бросали вызов кагалу. С 1807 года, когда кагалам было предложено высказаться по сути культурной реформы, последние не щадили сил, чтобы задавить саму мысль о необходимости приобщения детей к светской культуре. Понятно, что осмелившийся преступить традицию, становился мишенью для соплеменников, вызывал их гнев и ненависть.

Сыновья Мойши Бланка росли в семье, постоянно конфликтовавшей с кагалом. Обучаясь в житомирском поветовом училище, они близко общались с христианами. В этих условиях, видимо, у молодых людей оформилось желание преодолеть замкнутый круг еврейского быта, включиться в общегражданскую жизнь российских подданных, поступить на государственную службу. Так случилось, что их путь к намеченной цели прошел через принятие христианства и ассимиляцию, означавшие разрыв с культурой своего народа.

На склоне лет крестился и сам Мойша Ицкович Бланк. Об этом мы узнаем из его письма к императору Николаю I от 18 сентября 1846 года. Первый публикатор этого письма, М.Г. Штейн, оценил его как “любопытнейший документ, характеризующий и эпоху, и личность автора - человека, который стремился причинить вред соплеменникам, может быть, даже без непосредственной пользы для себя ”. Чтобы убедиться в справедливости этой оценки, попробуем прочитать письма М. Бланка в контексте эпохи и, в частности, на фоне мер, предпринимавшихся правительством в 40-е годы XIX века для преобразования еврейского быта.

Бланк предлагал ряд принудительных мер к сближению евреев с христианами, считая, что принуждение, примененное во благо заблуждающимся, оправдано. Видимо, такой подход, вполне разделяемый высшими правительственными кругами, объясняет тот факт, что письмо житомирского мешанина выделили из многочисленных жалоб евреев, которым и, по утверждению современного историка, были завалены власти на протяжении всего царствования Николая I. 25 октября 1846 года, представляя записки крещеного еврея Бланка императору Николаю I, министр внутренних дел Лев Перовский писал: “Предложения Бланка состоят в том, чтобы запретить Евреям ежедневную молитву о пришествии Мессии и повелеть молиться за Государя Императора и весь августейший дом Его. Запретить Евреям продавать христианам те съестные припасы, которые не могут быть употребляемы самими Евреями в пищу, как, например, квашеный хлеб во время пасхи и задние части битой скотины, запретить также христианам работать для Евреев в субботние дни, когда сии последние, по закону своему, работать не могут”.

Как сообщает М.Г. Штейн, в декабре 1844 гола Комитет для определения мер коренного преобразования евреев в России, опираясь на записку Бланка, принял решение: “сделать через Министерство Внутренних Дел распоряжение о строгом подтверждении и наблюдении, чтобы при Богомолении Евреев непременно совершаемы были установленные молитвы за Государя и Императорскую Фамилию, подвергая виновных в неисполнении сего преданию суду по законам”. Комментируя этот факт, Штейн заключает: “Бланк добился своего - не только новой молитвы, но и усиления враждебного отношения николаевского режима к ни в чем неповинным людям... По ненависти к своему народу Д. Бланка можно сравнить, пожалуй, только с другим крещеным евреем - одним из основателей и руководителей Московского Союза русского народа В.А. Грингмутом”. Столь эмоционально выраженный приговор, на наш взгляд, мало согласуется с историческими реалиями.

В книге Ю. Гессена “История евреев в России”, в главе, посвященной законодательству о евреях 40-х годов XIX столетия, автор писал: “Мысль о необходимости внести культурное преобразование в еврейский быт упорно держалась в правительственных кругах благодаря воздействию самих евреев, тех немногих из них, которые относились критически к жизни в черте оседлости; одни действовали в этом отношении открыто, другие - тайно; одни влияли непосредственно на представителей бюрократии; другие косвенным путем, высказывая свои мысли во всеуслышанье, находя в еврейской среде адептов, выступавших потом уже от своего имени. Не все говорили одно и то же о характере средств, с помощью которых следовало осуществить реформу, но нет сомнения, что отдельные евреи сочувствовали, в принципе, системе репрессивных мер, положенной правительством... в основу своей преобразовательной деятельности”.

М.Г. Штейн начинает свою последнюю книгу о родословной Ленина с вопроса к его племяннице О.Д. Ульяновой, упорно признающей лишь русскую, шведскую и немецкую ветви в родословной Ульяновых. Зачем, вопрошает автор, когда фактически уже не действует цензура, когда сняты многие ограничения, заявлять об отказе от своих еврейских предков по линии бабушки М.А. Ульяновой (в девичестве Бланк)? Нам представляется, что в такой позиции единственной прямой наследницы Ульяновых скорее выражен протест против распространенной сегодня практики “использовать родословную В.И. Ленина для его дискредитации. Анализ доступных в настоящее время исследователям документов убеждает нас, что по материнской линии на генеалогическом древе В.И. Ленина есть русская, шведская, немецкая и еврейская ветви. Вместе с тем мы разделяем и точку зрения О.Д. Ульяновой, что “пока вопрос о предках В.И. Ленина по линии его деда - потомственного дворянина Александра Дмитриевича Бланка - требует дополнительного исследования”.

“Российский КТО есть КТО” №2 1999 стр. 34- 37