Василий (Касперович) Андреевич Дунин (Глушинский)-Борковский

Легенда о происхождении ЛжеПетра, прозванным впоследствии Великим
В «Великопольской хронике» происходит подмена воеводы князя Болеслава Кривоустого в одном случае на «Петра из Дании», а в другом – на «Петра Властовича из Ксонжа».
В «известии о Петре из Дании» сказано: что «…некий знатный юноша по имени Пётр пришёл из королевства Дании и был весьма радушно принят королём Болеславом… А в это время король Дании был зверски убит своим братом. Отец вышеупомянутого юноши Петра, знатный человек, припрятал много сокровищ уже умершего короля данов и известил сына, чтобы тот поспешно прибыл к нему и распорядился королевским добром, так как сам он уже старец и предвидит свой скорый конец.». Об этом Пётр сообщает Болеславу. В 1124 году польский князь завоёвывает Данию. «Будучи в его свите, Пётр привёз с собой в Польшу (Poloniam) королевские сокровища, подаренные отцом. На них он приобрёл для себя и для своих детей многие владения и, кроме того, благодаря щедрости короля Болеслава и его сыновей имел также некоторые наследственные владения в различных областях Польши. Этот Пётр, прозванный впоследствии Великим, женился по распоряжению Болеслава на дочери какого-то князя русских, родственнице жены Болеслава…».
На известие, что «король Дании был зверски убит своим братом» у Саксона Грамматика (1140-1216) – датского летописца, читаем: «Магнус [сын короля Нильса (Niels, правящий в 1104-1134 годах)], «очернил себя позорнейшим преступлением предательства и братоубийства» (имеется в виду обвинение в смерти Кнута Лаварда).
Что касается войны с Данией, то «Померанская летопись» утверждает: «Когда Померане отдалены были Болеславом от союза с Русскими, то он, Болеслав, вооружившись против Померан всею своею силою, соединился с Датским Королем Николаем». Далее Летописец разсказывает, что Померане заключились в крепостях своих, а Николай, Король Датский, появившись на море с большим флотом, соединился с Болеславом, осадил и взял Узедом: после чего Болеслав, по другим причинам «отозван был назад».
Сочинение о «Петре Влостовиче из Ксонжа» подтверждает время написания известия о Петре из Дании, а именно: Ксёнж (ksiaze – князь, принц) – крупнейший замок Силезии, который находится в 70 км от Вроцлова; в XIII-XIV веках служил резиденцией свидницко-яворских князей из дома Пястов; его строителем считается Болько I Суровый, который правил в 1287-1301 годах.
В эти годы перед потомками Петра возникла необходимость идентификации своего княжеского происхождения и легализации большого богатства. Национальной особенностью польской знати и рыцарей Польши в конце XIII века явилось установление равноправия между всеми членами знати, объединённых одним «гербовым родом, братством». В одном «гербовом роде» может находиться несколько семей. Персоны одного генеалогического происхождения прибавляют после своего имени (прозвища) название родовой местности (замка). Поэтому не случайно в «Великопольской хронике» появилось «Известие о Петре из Дании». Объективная необходимость появления такого известия в последней четверти XIII века была вызвана прежде всего переменами в экономической, социальной, политической и других сферах общественной жизни польской знати.

Кроме того, данное слово обозначало как имя человека, так и название города. Так, имя «Донин» отмечено у еврея, перешедшего в христианство в XIII веке (Donin, Nicholas of La Rochelle). Козьма Пражский (1045-1125) – первый чешский хронист отмечает город под этим именем: «Эркемберт, правитель града Донина из коварной Сербии»; в 1121 году «князь Владислав отстроил град Донин, а также град Подивин, расположенный в Моравии у реки Свратки».
По-датски это имя пишется как «Dunin», но произносится как «Donin». Например, «rund» [транскрипция – «ʀon»] – «круглый». Нужно заметить, что окончательный вариант образования фамилии Дунин и наличие датской короны на гербе произошло на много позже, возможно, где-то в конце XV века.
Мемориальная доска на стене церкви в Щецин (Skrzynnej) увековечивает Болеслава III Кривоустого и род «Лебедь» Дуниных.
У Длугоша под 1410 годом показан «нотарий Донин (Енджей Дунин). В последствии стал «подканцлер Польского королевства, королевский нотарий Дунин из Скшинна». Под 1462 годом главным предводителем войска в битве с пруссами и многими крестоносцами в поле перед городом Пуцек отмечен сандомирский подкоморий Пётр Дунин. Пётр Дунин – дворянин, был в свите посла Льва Сапеги в России в 1600 г. Благодаря семейному гербу и прозвищу к XVI веку знатных вельмож, упоминаемых в известиях, можно было легко определить их родство: канцлер великий коронный епископ Павел Дунин-Вольский; его сын – Пётр Дунин-Вольский – дипломат, канцлер великий коронный королевской Польши, епископ пшемысльский и плоцкий и так далее.
Герб рода Дуниных имел вид: «В щите, имеющем пурпуровое поле, изображён лебедь в золотой короне, плавающий на воде. Щит увенчан дворянским шлемом и короной, на поверхности которой виден лебедь в короне. Намет на щите пурпуровый, подложенный серебром».
Второй национальной особенностью польской светской знати и высшего духовенства в конце XIII века было то, что удельная столетняя раздробленность оказалась обременительной для этих слоёв общества. Можновладцы и знатное рыцарство отождествляли собственные интересы с интересами своих родов и в то же время должны хранить верность и местному князю. Последние противоречия и нарастание внешней угрозы, некоторые элементы которой показаны выше, стали объективной необходимостью и важным доводом всех социальных слоёв в пользу объединения.
В этой связи потомки Петра сочинили легенду о роли их предка в событиях середины XII века, когда начался именно процесс раздробленности страны. В главе «О Петре из Дании» написано: «А знаменитый муж Пётр Великий, женатый на тётке Владислава, убеждает последнего, чтобы он отказался от преследования братьев и относился к ним с братской любовью, особенно принимая во внимание их молодой возраст. Из-за этого комит Пётр вызывал неприятные чувства у Владислава, но в то же время Владислав опасался, как бы Пётр совместно с братьями не объявил ему войны, и поэтому, притворяясь, отложил свои мстительные дела; а когда упомянутый комит Пётр выдавал свою дочь замуж за Яксу, князя Сорабии, торжественно празднуя это событие в городе Вроцлове, Владислав, послав своих людей, приказал его схватить, отрезать язык и ослепить. Но по божественной воле у последнего восстановились и речь, и зрение… Этот Пётр, прибыв в Рим, покаялся, что присвоил сокровища покойного короля данов, и тогда исповедник господина папы наложил на него покаяние и обязал построить и приличествующим образом снабдить семь монастырей… Говорят также, что он соорудил семьдесят церквей из обтёсанного камня и обожжённого кирпича. Некоторые из них остались недостроенными из-за кончины. Сын его Константин [Святослав] по приказу отца, как говорят, завершил их после его смерти. Великодушная щедрость Болеслава поставила его комитом в Скржине».

Рыцарские подвиги и ключевые эпизоды жизни Петра нашли своё отражение в истории Польши, художественной литературе и живописи: «Хроника Петра комита Польши вместе с так называемым Carmen Mauri» (Cronica Petri CommitisPoloniae wraz z tzw. Carmen Mauri) вошла в сборник письменных памятников, относящихся к истории Польши (Monumenta Poloniae historica (Pomniki dziejowe Polski) изданное в шести томах в 1864-1893 годах; Юзеф Крашевский (1812-1887) – польский писатель, написал «Правдивую историю о полатине Пётре Власте, которого звали Дуниным» (Historia prawdziwa o Petrku Właście palatynie, którego zwano Duninem (1878); Ян Матейко (1838-1893) – польский живописец, нарисовал картины: «Пётр Властович приглашает в Польшу цистирцианцев» и картина немецкого художника «Peter Wlast wird geblendet. Im Fahr 1145» (Ослепление Петра Властовича. 1145 год).
Описание этих событий есть у многих известных историков: польских (М. Кромер, М. Меховский, М. Бельский, М. Стрыйковский); в русских летописях (Ипатьевской, Радзивиловской); в «Истории Российской» В. Н. Татищева (1686-1750) и «Истории государства Российского» К. Н. Карамзина (1766-1826). Пленение перемышльского князя Володаря польским воеводой по имени Петрка (Петр) этими авторами показано как достоверный исторический факт. В общем, можно констатировать, все авторы в известиях на историческую тему о пленении русского князя проявили склонность к мифотворчеству вокруг личности Петра.
Болтин один из первых «указал на сходство истории русских и других европейских народов», в том числе германской и польской. Считается, что основные русские летописи созданы не ранее XVI века. Русский историк Ключевский В. О. (1841-1911) пишет: «Мысль о коллективной разработке нашей истории возникла до Шлецера [российский и германский историк (1735-1809)]… В этом отношении особенно выдаётся у нас XVI век: это век оживлённого летописания… Тогда составлялись обширные летописные своды…».
Иллюстрированная многочисленными миниатюрами Радзивиловская летопись (конец XV века), представляет собой «Повесть временных лет», продолженную погодовыми записями до 1206 года. Под 1122 годом «В лето 6630… В то же лето яша ляхове Володаря Василькова брата» размещена миниатюра.
Рукопись поздних записей на старобелорусском языке Радзивиловской летописи принадлежала представителям мелкой шляхты, жителям Гродненского повета. Через посредство князя Богуслава Радзивилла летопись в 1671 году поступила в Кенингсбергскую библеотеку, а в 1761 году передана в Библиотеку Академии наук в Петербурге.
В Ипатьевской летописи (первая четверть XV века), найденной Карамзиным, сказано: «Тои же зимъ (то есть зимой 1145) Владислав Лядьский емь мужа своего Петрока и слепи и язык ему уреза и дом его разграби, токмо с женой и детьми выгна из земли и иде в Русь. Яко же евангельское слово глаголет: ею же мерою мерите возмерится вам. Ты емь русского князя лестью Володаря и умучивы и имение его усхити все, егоже Бог по иеколице дневь не призре, о немже бе в задних летехъ писано». За 1122 год летопись говорит: «и Володаря яша Ляхове (пропуск), лестью Васильково брата». В Лаврентьевской слово «лестью» отсутствует, так как выше за 1145 год сказано: «о немже бе в задних летехъ писано». В летописи произошло слияние трёх событий (известий) и двух персонажей из «Польской хроники» Винцентия Кадлубека, «Великопольской хроники» и «Истории Польши» Яна Длугоша. Как видим содержание летописей и «стилистические особенности миниатюр испытывают значительное западноевропейское влияние».

Несомненно, что эти наблюдения (рассуждения) носят предварительный характер и требуют более детального и углубленного изучения. Их недостаточно для окончательного вывода о происхождении Петра, но в качестве косвенного подтверждения гипотезы Цетвиньского вполне может использоваться как рабочая версия. Проблема может быть решена путём нахождения достоверного источника этого события.
Анализ семейной жизни Святополка позволил установить факт наличия у него наложницы, которую он взял в жены. Считают, что она была из еврейской семьи. Например, такое предположение дал Гумелёв, что, возможно, и «разгромленные евреи (погромы 1113 г.) имели какое-то отношение к княжескому двору».
У Татищева в «Истории Российской» имеется следующая характеристика Святополка (источник не указан): «Сей князь великий был ростом высок, сух, волосы чермноваты (рыжеваты) и прями, борода долгая, зрение острое. Читатель был книги вельми памятен, за много бо лета бывшее мог сказать, яко написанное. Болезней же ради мало ел и весьма редко и то по нужде для других упивался. К войне не был охотник, и хотя на кого скоро осердился, но скоро и запамятовал. При этом был вельми сребролюбив и скуп, для которого жидам многие перед христианы вольности дал, через что многие христиане торгу и ремесел лишились. Наложницу свою поял в жену и так ее любил, что без слез на малое время разлучиться не мог, и, много ее слушая, от князей терпел поношение, а часто и вред с сожалением. И ежели бы Владимир (Мономах) его не охранял, то б давно Киева Святославичами лишён был».
Такие же характеристики есть на его отца Изяслава и брата Ярополка. В кодексе Гертруды (польская княжна, сестра Казимира I Восстановителя), где в молитве, посвященной мужу Изяславу «Княгиня просит бога отвратить сердце супруга, которого она называет королём, от ненависти, досады и гнева и внушить ему кротость, добросердечие и миролюбие», то есть по характеру был гневливым, вспыльчивым и злопамятным. Следует отметить, что в некрологе Изяслава перечислены не только черты его характера, но и описана его внешность: «Бе же Изяслав муж взором красен и телом велик, незлобив нравом, криваго ненавидя, любя правду; не бе льсти в нем, но прост муж умом, не воздал зла за зло».
В своих молитвах «Гертруда нисколько не идеализирует и сына (Ярополка), она видит все его недостатки и знает о плохих поступках, поэтому просит святых отпустить ему все грехи, совершённые «сгоряча и по наущению давнего врага. Княгиня знает, что Ярополк «опускался в пучину пьянства и обжорства, был повинен в гордыне, хвастовстве, клятвопреступлении, злословии, алчности, тщеславии, нетерпении, лживости, воровстве, лжесвидетельстве и даже стал для всех посмешищем».

От наложницы Святополк имел сына, но летописцы, как показано ранее, его видели среди других детей. В «Повести временных лет» под 1097 г. говорится: «Святополк же посади сына своего в Володимери Мстислава, иже бе ему от наложницы». У В. Н. Татищева под 1098 г. имеется запись: «Святополк ушел во Владимир и с ним два сына его, рожденные от наложницы, Мстиславец и Ярославец…», а под 1100 г. в «Истории Российской» имеется запись, которая гласит: «А Владимер град отдал Святополк сыну своему Ярославцу, рожденному от наложницы». Историк Самсонов в работе «Владимир Мономах и киевское восстание 1113 года» говорит: «Да и Ярослав был сыном великого князя от еврейки-наложницы». Д. В. Донской утверждает, что князь был женат три раза. От жены-наложницы, от которой «ко времени второго брака у князя были взрослые дети: Мстислав, Ярослав, Анна, Сбыслава».
У отдельных историков есть сомнения в законнорожденности и самого Святополка. Эти сомнения были основаны лишь только на том, что княгиня Гертруда в молитвах «она несколько раз именует Ярополка своим единственным сыном».
Согласно церковным традициям внебрачным детям, как правило, не давали княжеских имён, таких как Мстислав, Ярослав, Святополк, князьями их не считали и, соответственно, до власти не допускали. Однако в угоду князей, которые стояли на престоле в Киеве, летописи неоднократно редактировались и в изложении фактов допускали даже отклонения от церковных и династических традиций.
Учёный Успенский в работе «Имя и власть в Древней Руси» говорит: «Но если имя выбирается для князя, для будущего правителя, то его наречение – всегда важнейшее событие в жизни династии, а часто и в жизни страны, которой эта династия правит. Имена наследника определяли его место в роду, намечали властные привилегии, на которые он мог по замыслу своих родителей впоследствии рассчитывать. Иными словами, выбирая имя, князья всякий раз как бы актуализировали историю рода, планировали будущие союзы и нередко делали первые шаги к будущим войнам. История выбора имени, если взглянуть на нее с такой точки зрения, в определенном смысле и есть концентрированная, сжатая до предела история династии».
Тем не менее, среди потомков Ярослава Мудрого есть князья, которые в летописи упоминаются только под своими христианскими именами: Василий, Роман, Давыд, Олег, Роман, Андрей, которые в этот период были прославлены как святые. Христианские имена стали встраиваться в родовую историю – сперва князь носит его в качестве крестильного, второго имени, а затем потомок семьи получает это имя в качестве единственного, так как для него оно уже становится и родовым, и христианским одновременно.