Не генеалогией единой

vyach23 написал:

[q]

я осилю и выдам сверхплана.

[/q]

Это по-нашему, по-коммунистически!!
Даёшь, сверх плана

Несчастная любовь

I

— Непременно увидимся, любезнейший Иван Андреевич...

  Выпроводив посетителя, издатель журнала "Эмский следопыт" Чекрыжев прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги, подошел к столу, и, взяв оставленную Иваном Андреевичем рукопись, обмахнулся ею, словно веером.

"Вот болван, – поморщился Чекрыжев, вспоминая окладистую бороду и слюнявые губы действительного члена губернского статистического комитета. — И псевдонимчик себе выбрал препошлейший. Любомудров."

  Вечер накануне, распланированный Чекрыжевым под преферанс в компании с антрепренером столичной оперетки и заезжим лесоторговцем, был безнадежно испорчен.

"Александр, манкировать четвергами у вице-губернатора становится неприличным. Не забывай, что речь идет о наших родственниках, пусть и дальних", — голос супруги приобрел металлический оттенок.

  Промучившись вечер в окружении многочисленных двоюродных тетушек и троюродных дядюшек супруги, Чекрыжев проснулся на утро с головной болью.

"Давал ведь себе слово не пить хересу. И какой подлец этот Иван Андреевич. Отвел в сторону по-родственному, скорчил заговорщическую мину... Пописывает, шельма, для души. Извольте теперь, господин издатель, фанаберию эту в журнальчик тиснуть. И правочку бы редакторскую для гладкости изложения и достоверности сюжета", — шлепая губами на манер Ивана Андреевича, передразнил он действительного члена губернского комитета.

  Александр Иванович брезгливо перелистал рукопись.

"Несчастная любовь. Ноги в черных чулках выглядывали из-под стола..."

"Мерзость, боже, какая мерзость и пошлость, — вздохнул Чекрыжев. - Кокотки уже по статистическому ведомству проходят. И как ноги могут выглядывать?"

  Издатель зачеркнул "выглядывали" и надписал сверху крупно "торчали".

"Откинутая в сторону рука сжимала револьвер. В прелестной головке посередине лба зияла дыра..."

"Что же она, чертова кукла, под стол стреляться полезла? Ноги торчали из-под стола, — перечитал правку Александр Иванович. — Ерунда полная. Нет бы ей в стог сена со своей несчастной любовью."

  Чекрыжев перечеркнул все предложение и мелким почерком вывел: "... ноги торчали из стога сена. Откинутая в сторону рука..."

"Позвольте, ноги торчали из стога, а рука откинута в сторону. Да еще прелестная головка. Туловище в стогу. Получается, торчат и ноги и рука и голова. Решительно не то", — Александр Иванович взял чистый лист бумаги и, поглядывая в рукопись, начал писать.

"Ноги в черных чулках выглядывали из-под стола..."

"Допустим, черт с ними, с этими ногами, пусть выглядывают. — подумал Чекрыжев. – Откинутая в сторону рука..."

  Александр Иванович представил себе стол с выглядывающими из-под него ногами, откинутую в сторону руку, прелестную головку...

"Ноги выглядывают с одной стороны стола, голова, следовательно, с другой. Это гренадер выходит, а не девица."

  Чекрыжев выглянул в приемную и, убедившись, что там никого нет, полез под стол.

"Ноги выглядывают, оставим так. Голова... Сколько же в девице росту, если у меня одна макушка торчит. Может у нее несчастная любовь на почве долговязости, — размышлял Александр Иванович. — В прелестной головке посередине лба...
И как она рукой так изловчилась?"

  Чекрыжев уперся ногами в пол, чуть подался назад, высвободил руку и воткнул палец в лоб.

"Вот подлец, достоверный сюжетец у шельмы", — Чекрыжев вылез из-под стола и схватил рукопись.

"Широко открытые глаза смотрели на стоящий на столе портрет юноши с благородными чертами лица..."

"Да что же это такое?! — простонал Александр Иванович. — Эквилибристика почище Шекспира."

  Чекрыжев сел за стол, придвинул к себе фотографическую карточку супруги и, обхватив голову руками, забормотал: "Манкировать становится неприличным... Ноги выглядывают из-под стола, глаза широко открыты, смотрят на портрет...".

  Покопавшись в ящике стола, Александр Иванович достал револьвер, приставил его ко лбу...

"Пиф-паф, Иван Андреевич, - опустив руку, рассмеялся Чекрыжев. – Ноги натурально выглядывают из-под стола, для гладкости изложения мы их вытянем, пусть торчат у всех на виду, портретик в поле зрения, отметина от несчастной любви в прелестной головке. В руке не дрогнул... Рука. Да ведь она у меня висит, а не откинута в сторону!"

  Александр Иванович вскочил, отшвырнул стул, пристроил к столу диванчик для посетителей, присел, вытянул ноги, широко открыл глаза, ткнул револьвером в лоб и, довольный своей находчивостью, нажал на спусковой крючок.

II

— Дворник как выстрел услыхал, сразу за мной послал, господин следователь, - околоточный переминался с ноги на ногу у двери. — Посторонних не обнаружено.

— Посторонних не обнаружено, — доставая карандашик, отметил следователь. — Мужчина средних лет, среднего роста, сидит за столом, ноги вытянуты, рука откинута в сторону, в руке револьвер, посередине лба, видимо, входное отверстие от пули, глаза широко открыты...

  Следователь прошелся по кабинету, осмотрел стол, повернул карандашиком фотографическую карточку...

— Да-с. Сюжетец. Несчастная любовь.

vyach23 написал:

[q]

— Да-с. Сюжетец.

[/q]

А мне, нравится

KoLenka написал:

[q]

vyach23 написал:

[q]

— Да-с. Сюжетец.

[/q]

А мне, нравится

[/q]

А мне нравится, что Вам нравится

Курица

I

Бал у губернатора напоминал муравейник. У стен залы копошились гости постарше, высматривая отпрысков в танцующем водовороте, не забывая при этом осведомиться о переменах в семействах у занятого теми же хлопотами губернского родительства.

— Муж мой покойный, хоть и домосед по своему характеру, но до губернских новостей был большой охотник.
— Мотыльки!
— Это к чему Вы это, сударь?
— Мотыльки! Порхают беззаботно. Многолюдно сегодня у губернатора. Вся губерния в гости к Его Превосходительству.
— Да что же, Алексей Владимирович, все так же ладно в стукаловском хозяйстве?

Отставной надворный советник Стукалов новости губернские за новости не держал. Новость, как великосветская дама, могла вспыхнуть кометой где-то там, под столичным небосводом. Вспыхнуть, облететь губернии, наводя трепет на обитателей. Вспыхнуть и угаснуть, уступив место новому светилу.
Губернская плоскость, ничего, кроме пыли от всполошенной курицы, сотворить из себя не могла. Кудахтанье низкого полета.

— Да что же... сей Владимирович...ладно в хозяйстве... — донеслось до Стукалова настойчивое кудахтанье.
— Да что же с хозяйством, Марья Прокофьевна. Хозяйство, как карась в пруду. Пруд на месте и карасям ладно. В нашем губернском пруду тишь да гладь.

— В тихом омуте, сударь... Завтра самое волнение и начнется. Мотыльки сегодня отпорхают, а завтра намерения возникнут. Волнений и разговоров на год вперед. Каждого карася обсмотрят до чешуйки. Подавать или пусть еще порезвятся. Молодому человеку это и в радость,
а девицам долгая резвость ни к чему. Чешуя потускнеет.
— Если к чешуйкам из родительского пруда что прилипнет, то и рыбешка не засидится. Природный факт, Марья Прокофьевна. Рыбаку блеск ни к чему, ушицу бы понаваристей.
— Прежним манером, Алексей Владимирович, и сошло бы, а по нынешнему выбору без блеска никак, — вздохнула родительница.
— Пожалуй и соглашусь. Если выбирать, то себе под стать.

Стукалов замолчал, прошелся легкомысленной полечкой вдоль стены, выискивая глазами сына, изящно извернулся и, успокоенный, неторопливым менуэтом прошествовал к Марье Прокофьевне.

— Под стать. А иначе что, наворкуются, а после и говорить не о чем.
— И верно. Вот мы с покойным... Да что теперь... Теперь все мои новости от кота исходят.
— Да ведь от кота, Марья Прокофьевна, кроме блох и беспокойства ничего исходить не может.
— Беспокойство и от людей. Вы, сударь, дослушайте...

— У кота моего, Никишки, хвост, уши, лапы... — начала Марья Прокофьевна.
— Что же, Марья Прокофьевна, я котов разве не встречал? Обычное их свойство, иметь хвост и лапы.
— Свойствами, сударь, распорядиться надо уметь.
— Лови мышей, вот и все распоряжение, — отмахнулся Стукалов, перебирая ногами у стены, словно задавая такт танцующему наследнику. — Если каждый естественными свойствами своими распоряжаться будет как ему в голову взбредет, то порядок установится неестественный. Такая либертэ пойдет, что чиновники, к примеру, вместо того, чтобы...

Алексей Владимирович запнулся.

— К примеру, мужики сеять перестанут, а начнут мышей ловить, — вернув свою мысль в естественное направление, закончил Стукалов.
— Не то Вы говорите, Алексей Владимирович. Естественному порядку Никишка мой не противится. А лапам и хвосту, кроме положенных надобностей, находит и другое применение. Вижу, Вам не интересно о серьезных вещах слушать, так что на этом и закончим.

"Вот ведь курица. Как повернула, " — Стукалов притопнул с досады ногой, прервав свое родительское кружение.

— Если бы о серьезных, сударыня. Да неужели не нашли бы применение коту в государственных делах, если таковой себя полезным проявил. Ведь непременно бы в каком-нибудь департаменте стало бы о непредвиденном таком свойстве известно. Ну посудите сами, как хвост и лапы могут себе применение найти? Иной голове применения найти не могут. Куда ни приставят, один вред, а не польза.
— Вы ведь нашли, — ехидно заметила Марья Прокофьевна.

— То есть, как нашел? — опешил Стукалов. — Голова моя...
— Вот Вы, Алексей Владимирович, не дослушали, а может и вовсе не слышали. Голова Ваша в привычном состоянии по департаменту числится, а если Вы не на службе, выходит, и головы нет? Так и кот мой. На службе ему мышей положено ловить. На то у него хвост и лапы. А как не на службе?

Стукалов осторожно потрогал голову, надул щеки, подвигал губами, повертел шеей, моргнул, убеждаясь, что неслужебное поведение головы ничем не отличается от присутственного.

— Однако же, странное сравнение, Марья Прокофьевна. Головы наши, так сказать, непринужденно беседуют между собой, то есть, порядок не нарушен. Быть может, я по невнимательности что-то пропустил. Извольте, готов выслушать Ваши рассуждения.

— Рассуждения мои простые, Алексей Владимирович. Вы особа чиновная, но в обычном своем состоянии — что мой кот. И знаки и от Вас и от Никишки толковать немудрено.
— Как можно, Марья Прокофьевна, благородного человека сравнивать с неслужащим существом? — обиделся Стукалов. — Знаки мои — Станислав на шее и... и..., а не бантик романтического назначения. Афронт, ей Богу, от Вас распространяется. Ведь вот как можно это истолковать.
— Никакой не афронт, — не сдавалась Марья Прокофьевна. — Вы теперь в отставке, стало быть, неслужащий. А держать подле себя неблагородного я бы не стала. По своему родословию Никифор никак не дворовый и тетушка его пребывает в губернаторском семействе.

Отставной надворный советник потер лоб, помолчал, подыскивая вескую аргументацию такому повороту.

— Да-с. Ну что ж знаки. Но ведь и толкование благородному явлению установленным порядком исходить должно. Поди разбери, блоха их кошачье благородие кусает или откровение согласно чину и родословию.

— Такого моветону за моим Никифором сроду не водилось. — Марья Прокофьевна поджала губы. — Иных чиновных мужей и толковать не надо и знаков от них, как кот наплакал. А кот и глаз зажмурит и потянется и всем своим видом расположение выкажет.

— Я, сударыня, другие знаки теперь разбираю. О каких, к примеру, таких материях мой Володенька с Вашей дочерью беседуют.

II

— Мила, провинциальна. Из всех рассуждений — про кота своего и про знаки какие-то. О каких материях с такой, пардон, курицей, беседовать?
— Да тебе ведь, Володенька, в столицах к невесте беседу только и приложат, а к провинциальной курице и коту двести душ, да имение. И мне спокойней, коли ты устроен. Матушка ее, Марья Прокофьевна...
— Так и женись, папенька, к своему спокойствию.

III

— Ты, Алексей Владимирович, перед обедом никак вздремнуть решил? Отобедал бы сперва, друг мой. Да все ли с тобой хорошо? — Марья Прокофьевна ласково посмотрела на супруга.

Стукалов зажмурил один глаз, потянулся, выказывая свое расположение, прикрыл второй глаз и, улыбнувшись, кивнул в ответ.

"Курица, — благодушно подумал он. - Курица."