Кошелиха (Камкина Мордовская)

Воспоминания Козиной Натальи Петровны о жизни в с. Кошелихе и пос. Виноградовке.

Это сейчас живут на легкАх, а раньше мука была. Баушки пряли, ткали, лапти плели. Лаптей и я плела много. 3 рубля были лапти на 3 дня. 3 дня пройдет - уже лаптей нет. А сама стала плести, стала неделю-две носить. Мужики на спиртзаводе работали. На заводе 100 человек было рабочих-то, а теперь его разобрали, там ничего нету вовсе.

До войны и завод, и колхоз был. В колхозе много народа было. 100 голов скота только было в колхозе-то.

Земли у всех сколько надо, столько и было. Кто сколько успевал. Землю навОзили, скота-то у всех много было, навозили, обеспечивали землю-то. У кого как, кто старался — у того и много было.

Мои дед и баушка жили в Виноградовке. Нашей Кошелихи в Виноградовке было много, а Хозино - в Онучине. Они уж больно зажиточно жили, пшеницу им давали завались, колхоз был, только знали - мололи на муку, комбикормом обеспечивались, а хозинские были, в революцию переехали, вроде там была земля лучше, из-за этого переехали туда. Земли больше, жителей меньше было. Вода была 20 метров глубины, воды мало было, и топили соломой, соломы-то много было. Свивают эту солому свитком - и хлеб пекли и всё пекли. Потом стали у них из совхоза давать дрова, это уж последнее время. Там орешнику много было, за орехами мы ходили. Лётали и лётали тут 25 километров.

Раньше в Кошелихе отцу в колхозе давали пшена, просо, а он у нас делал пшено, специалист был. Знаешь как делали (мы ходили к нему) - круг большой, как на горе, как горка, большой круг, а на нем лесенки. Лошади завязывал глаза, привязывал, лошадь ходит - круг вертится, она эти ступеньки становится лошадь-то, круг вертится, кружится, там делается пшено. У нас пшена было, люди голодовали, а у нас пшена было - кадушки, мешки. Всё было. Мать вот (муки то ведь не было ни у кого) на столе толокно расстелит, скалкой муку накатат и каждое утро — блины. Соседи ходили есть к нам блины. Вот один был сынок, каждое утро ходил блины макать. «У подружки-молодушки пшена полные кадушки, а он гАлениц не носит, он себе в полЕ приносит». А вот где магазин, напротив, была просорушка.

А когда отцу-то было 49 лет, его взяли на войну. Если бы 50 лет было - его бы не взяли, вот уж тут бы мы пожили. Он после в госпитале помер, за Горьким где-то. Сестра с тёткой поехали хоронить – да не сели на поезд, сколь народу много было. Так его и схоронили.

Брат Григорий 10 классов кончил. Раньше ведь у нас 4 класса только было в Кошелихе, в Хозине — семилетка, в Большим (Макателёме) — десятилетка. Вот он, в Хозине у нас тётка была родная, отцова сестра, он у ней жил, учился три года. Потом — постель ему дали, квартиру сняли, в Большим десятилетку кончил, а потом на войну взяли с десятилеткой-то. А я четыре класса только закончила-то. Такая жизнь, хорошей жизни раньше не было. Сейчас хорошая жизнь, кто работает на работе.

Вот брату Гришке дали повестку на войну, мне сказали в сельсовете, если не приведешь его, а я еще была молоденька, то его на первую линию. И я пошла 25 километров в Виноградовку-то. Я взад-вперед прошла, я валялась плахой, 50 километров пройти. Вот за ним ходила. Он сидит у баушки - читат книжку под окном на завальнице, летом. Он как увидел меня, как хлынул в избу скорее, знат, что я за нём пришла. Я уж устала, он пройдёт маленько - ждёт меня, а я как на него налечу, как заору. «Да что ты, что ты, не пугайся, не пугайся». Я уж иду и сплю, иду и сплю, на силу добралась. Он как меня там оставлял, а я «Не останусь». Он «А вдруг тебя кто тронет», защитник был молоденький. Я уж его не провожала. Пришла, как хлыстнусь, не провожала на войну-то. Валялась на полу без задних ног. Ну и всё.

Я на заводе работала много - мешки таскала, разгружала машины, картошку разгружала, с одной машины на другую, приходили, больно много было машин, одна за одной, одна за одной, нас было 8 девок. А картошки навалят, вот мойка была - мост высокий долгий, и весь его навалят. Потом меня перевели в солодовню — солод растить, тоже тяжело было — сколь постелей, постели для наполнителя большие. Двухэтажная была солодовня. Надо перелопатить кных. Сушила - я валенки носила, в лаптях нельзя.

На заводе платили только что деньгами, больше ни чем. Только в совхозе платили сколь зерном. То зерном, а то ничем. Вот так вот жили.

Как уж это нарушился завод, не знаю. Сколь молодежи было, никакого домика не было пустого, а сейчас у нас ведь на поселке — половина посёлка пустого, пустых домов. Семь домов кряду. А раньше ушли бы от свекрови, от свёкра, да некуда деваться — порожнего домика не было. А сейчас семь домов кряду - пустых домов. Потом на другом порядке — еще семь. Вот весь посёлок пустой. Не только посёлок, а много пустых домов и в селе и везде-везде. Вот житье-то хороше, а у нас в Кошелихе делать нечего, работы нету, совершенно негде.

А после работы на заводе я в школе стала техничкой, а потом и стирала на них, лесозаводских 108 человек было ребятишек, я их кормила. 108 было ребятишек только лесозаводских, правда и много было с Мохового. Они жили все в интернате. Было 4 комнаты, и все жили в них. Потом я одну зиму с ними ночевала — караулила их. Везде, везде поработала.

Голодали в войну и после войны, только и жили одной картошкой, не хватало на семена. Один раз не хватило на семена — кожурой, скорлупой садили. Которая взойдет, которая не взойдет — пустовала земля. Пахали, везя на себе, по 8 человек, по одну сторону женщин 4, по другую — 4. Вот как жили. Сейчас живут — царствуют, кто только не ленится. А раньше жили — нЕ жили, а каторга была. Где я только не работала. На заводе 5 лет работала, в школе наверное 5 лет или 10, и стирала на них, и кормила их, 108 котлет надо наделать, правда у нас мясорубка была электрическая. Какой мяса конец дадут в совхозе — вот из него крутишь котлеты. Везде поработала — мучилась, мучилась, помучилась здорово.

Все тяжело жили. Не только мы - а все. А сколько нищих было, собирали. Одна только отходит, другая подходит: «Подайте милостыню Христа ради». Подашь с картошкой хлеба кусок-другой, потом: «Бог даст! Не прогневайся». Вот так и жили.

В Кошелихе один конец называется - Азия, вот здесь - Посёлок, у нас - Фадин конец, а Семёнов конец - к могилам.

Еще поговорка есть у нас: «Кошелиха-развалиха - есть в Ардатове село, поговорка нехороша - говорят цово, цово». Говорили "цово, цово".

Воспоминания записаны в 2010 году.

На фотографии: Козина Наталья Петровна.

Сведения по истории Ардатовского уезда с сайта "Ардатовская глубинка"

Продовольственный кризис

В октябре 1917 г. обострился продовольственный кризис. Временное правительство пыталось решить эту проблему повышением твердых цен на закупку хлеба.

Но в условиях инфляции эта мера ничего не дала. «Подвоз хлеба, несмотря на повышение твердых цен, не увеличился, а даже сократился», — констатировал 6 октября инструктор губернского продовольственного комитета. Власти оказались бессильными перед «царем-голодом».

И жители обрушили свой праведный гнев на хлебовладельцев и продовольственные органы. 8 октября в с. Большой Макателем они избили председателя волостной продовольственной управы. Ардатовцы так нападали на уездную продуправу, что она 9 октября умоляла губернские власти: «Ввиду полного голода просим населению Ардатова немедленно отпустить 2000 пудов хлеба или мы, состав управы, слагаем обязанности нести службу при таких условиях». На другой день уездный комиссар обращался к комиссару губернии: «Толпы народа ежедневно осаждают продуправу с требованием хлеба. Город, учреждения, власти в опасности. Просим хлеба и военную силу для охраны».

Но хлеба у Временного правительства не было, его продовольственная политика потерпела полный крах. И пришлось ардатовцам самим добывать пропитание. В поисках продовольствия начались погромы «дворянских гнезд». 14 октября крестьяне д.Королевки всей деревней, с женами и детьми, явились в имение помещика В. М. Королькова. Топорами сбили замки с амбаров и разобирали хлеб, а потом и барское имущество. На выручку помещику поспешили члены уездной земской управы, но им пришлось ретироваться под угрозами крестьян: «Убирайтесь отсюда, не берегите барское добро, поберегите свои головы». В ожесточении крестьяне сожгли господский дом, а на другой день жители окрестных селений довершили погром: развезли не молоченый хлеб и по бревнышку растащили хозяйственные постройки.

Погромная волна прокатилась и по другим имениям. Десять дней продолжался разгром имения губернского земского агронома А. А. Лашкина на хуторе Теплая Поляна. 20 октября управляющий умолял владельца: «Приезжайте, балыковские все разграбили и увезли».

Лашкин явился к комиссару губернии и уведомил, что в имении находилось 80 голов крупного рогатого скота и конный завод в 30 лошадей.

Уездный комиссар сообщал в Нижний Новгород, что разгромлены имения Королькова, Ашаниных, Ильинского, Лашкина, Нейдгарта. К сожалению, в этой волне крестьянских погромов погибала дворянская культура, накопленная в имениях за много веков.

Крестьяне вели себя нередко ожесточенно и дико, уничтожая ценности, их же трудом созданные. Но это был взрыв стихийного отчаяния перед угрозой голода. Именно так расценила данные события демократическая общественность того времени. 24 октября газета «Волгарь» писала, что имения Лашкина и Нейдгарта были «реквизированы на крестьянское продовольствие».

Для погромного движения в Ардатовском уезде была и другая причина — винокуренные и спиртоводочные заводы, владельцами которых были преимущественно помещики. Они громились с особым ожесточением по двум причинам. Во-первых, потому что переводили на зелье много хлеба и картофеля, что в условиях голода было преступно. Аво-вторых, к этим заводам тянулись любители «зеленого змия», число которых в смутные времена всегда умножается. Обращает на себя внимание, что в винных погромах преобладало не расхищение вина и спирта, а их уничтожение, т. е. так выражались крестьянский протест против нерационального перевода хлеба на вино и забота о трезвости населения. Управляющий имением А.А. Лашкина сообщал хозяину, что «спирт не растащили, а разбили».

Ситуация в Ардатовском уезде приобрела такой опасный для власти оборот, что туда был направлен самый суровый карательный отряд штабс-капитана Самохвалова. Он отличился «подавлением анархии» в Лукояновском уезде, откуда был переведен в Ардатовс-кий уезд и базировался в Ташином заводе.

Отряд и здесь стал сурово « наводить порядок», штабс-капитан приказал солдатам стрелять без предупреждения по каждому крестьянину с возом лесоматериалов. Самохваловский отряд оперировал в основном в Большемакателемской и Кременковскои волостях, где вел себя столь жестоко, что вызвал возмущение крестьян.

27 октября Болынемакателемский волостной земельный комитет обратился в губернский крестьянский Совет: «В имении графини Клейнмихель находится отряд солдат в 3 8 человек. А потом прибыл отряд кавалерии. Но в наших селах нет беспорядков и не предвидится... Хлеб уничтожают не крестьяне, а солдаты, и скот управляющие режут на мясо солдатам. А скот в имении племенной, нужный народу. При солдатах управляющий стал поднимать голову и не считается с земельным комитетом. Народ недоволен, войско нужно убрать».
Самохвалов действовал столь жестоко, что его осудил даже уездный комиссар. «Штабс-капитан, — писал он, — действует как в старое время, только без порки: угрожает репрессиями целым сельские сходам, выводя их целиком в поле и давая на размышление 10 минут». Если уж правительственный комиссар осудил карателя, значит, он действительно злоупотреблял властью.

Крестьянские волнения в Ардатовском уезде не закончились октябрем 1917 г. Советская власть в нем установилась не сразу, и ардатовская деревня еще долго жила беспокойно. 7 ноября управляющий графини Клейнмихель уведомлял уже не существующее Министерство внутренних дел о порубке графского леса. 10 ноября гремячевские крестьяне развезли пиломатериалы с лесопилки помещика Дурново. 13 декабря жители с. Атемасова конфисковали помещичий хлеб и поделили между собою.

история села