Бессонница

https://dzen.ru/media/doktor_o...6b9164870e
Мария Волконская: часть II. Неверная жена

Мария Николаевна Волконская разместилась в крестьянской избе, где уже жила приехавшая несколько ранее Трубецкая. Помещение было таким тесным, что когда Мария лежала на своем матрасе на полу, "голова касалась стены, а ноги упирались в дверь".


Мария Николаевна Волконская




Сергей Волконский
Отставного подполковника Александра Поджио Маша знала еще по своему имению Каменка. Сын итальянцев, перебравшихся в Одессу, он появился на свет в России, но тем не менее был южанином и по внешности, и по темпераменту.

Князь Сергей называл его "сердце на ладони" - то ли с осуждением, то ли со снисхождением к пылкому характеру Александра.

Братья Поджио - Александр и Осип были арестованы и заключены почти одновременно в Петропавловскую крепость. Причем Александр получил вечную каторгу, а Осип - восемь лет. После приговора Осип пропал - как в воду канул. Его искали и мать, и молодая жена, приходившаяся Марии двоюродной сестрой. И всякий раз, получая письмо от кузины, Маша спешила к забору, чтобы прокричать пару слов Александру Поджио о новостях и передать приветы.


Александр Викторович Поджио

Супругам было положено два двухчасовых свидания в неделю. Надо сказать, что приезд Маши оказался для Сергея как нельзя кстати: тот болел и фактически пал духом.

В остальное время Маша занималась хозяйством, физическая работа стала для нее средством отвлечься от печальных мыслей...

Мария также ходила к острожному забору: это был единственный способ общения через переговоры с заключенными, которым была запрещена переписка.


Маша и сама не могла понять когда эти заботы стали для нее не только родственным долгом. Быть может тогда, когда Александр, желая развлечь ее, пропел неаполитанский напев? Или когда, услышав о смерти генерала Раевского, отца Маши, не смог сдержать искренних слез и сердечного участия?

Как ни странно, перед смертью старик Раевский, показывая на портрет дочери Марии, произнес: "Вот самая удивительная женщина, которую я знал!"

Николай Николаевич Раевский умер в 1829 году, на следующий год после своего внука Николеньки Волконского. Маша места себе не находила: любимого первенца нет уже на свете. Нити, связывающие ее с прежней жизнью неумолимо рвались, а а новых корней пустить в сибирской земле не получалось.

Но наконец она забеременела и жила счастливым ожиданием грядущего материнства. Родившаяся в 1830 году девочка, нареченная Софьей, не прожила и дня. Тоска Маши Волконской была ужасна.

"Во всей окружающей природе одно только мне родное - трава на могиле моего ребенка", - писала доведенная до отчаяния Маша. Она кружила как загнанный зверь по своей комнатке. Князь Сергей не знал как к ней подступиться. И только беседуя с Поджио, Маша успокаивалась.

Осенью 1830 года всех декабристов, отбывавших наказание в Читинском остроге, переселили в каземат, выстроенный рядом с Петровским заводом. Вместо клетушек на три-четыре человека каждый получил собственную камеру.

Женатым в скором времени было позволено перебраться к женам. Была выстроена целая улица под названием Дамская, где у Маши и Сергея появился маленький домик. Вот и у них есть собственный дом. Но это не радовало сердце Маши. Любовь к Сергею выгорела почти дотла и ничто не радовало ее сердца. Между тем в канун 1831 года ей исполнилось всего двадцать пять лет

Что за история произошла между Марией, Сергеем и Александром Поджио в то время сложно сказать. По странному стечению обстоятельств в огромном архиве Волконских, друживших с Поджио много лет, не оказалось ни одного письма от Алекандра Викторовича к Марии Николаевне. В его архиве тоже все письма пропали.

Известно только, что в 1832 году у княгини Волконской родился сын Михаил. Его крестным отцом стал Иван Пущин, друг Поджио. После рождения ребенка Александр Поджио написал весьма странное письмо Сергею Волконскому:

"Тысячу раз спасибо, дорогой и добрый Сергей Григорьевич, за вести от вас. Слава Богу. что мать чувствует себя хорошо и что малыш есть... Во имя ребенка умоляю вас о мягкости... Бог вам в помощь!"

Эту записку Мария хранила до конца своих дней. Спустя два года княгиня родила дочь Елену, или как ее звали дома - Нелли. Отныне сердце Марии не пустовало: оно было отдано детям, но места в нем Сергею Григорьевичу не было.


Нелли ( Елена) и Михаил Волконские

Дети росли и Маша в них души не чаяла. Александра Викторовича, забегавшего проведать Машу и детей, малыши называли "дядей".

Вскоре Поджио нашел брата Осипа (тот сидел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, где провел восемь лет, куда его упрятал тесть, опасавшийся, что его дочь оправится вслед за мужем в Сибирь).

Братья Поджио поселились на берегу Ангары в Усть-Куде. Волконские выстроили неподалеку домик под названием Камчатник, где проводили недолгое сибирское лето Миша и Нелли. Сергей Григорьевич бывал там редко.



Елена ( Нелли) Волконская

Когда Миша подрос, Волконские переехали в Иркутск. Надо было выхлопотать для Миши прошение о позволении учиться в гимназии и этим занялся Александр Поджио. Маша все эти годы, переступая через гордость и досаду, маленькими шажками двигалась к цели: у ее детей должно быть счастливое детство. По высочайшему повелению все родившиеся в Сибири дети были записаны в "заводские крестьяне".

Она водила Нелли в театр, несмотря на запрет посещать государственным преступникам увеселительные заведения,приглашала знакомых детей на детские утренники. Маша устраивала вечера, фортепьянные спектакли и ее дом всегда был полон гостей. Мало-помалу приглашение в дом Волконской в Иркутске стали почитать за честь. Сергей Григорьевич обособленно поселился во флигельке.

В 1849 году Миша блестяще окончил иркутскую гимназию и был принят на службу к новому восточно-сибирскому губернатору Николаю Муравьеву, благоволившему декабристам. Жена губернатора была француженкой и вечера у Марии Волконской стали для нее отрадой.

Михаил однажды привел на такой вечер своего сослуживца Дмитрия Молчанова. Подросшая Нелли поражала всех своей красотой, а злые языки говорили, что красота у девушки "итальянская".

Мария Николаевна научилась без устали рассказывать, то что один из предков ее был грек, то что в юности была сама с оливковой кожей, за что получила прозвище "дева Ганга". Она машинально проводила рукой по щекам и волосам. От былой смуглоты осталась лишь желтоватая бледность...

Нелли была прекрасно воспитана и образована. Завидная невеста получила предложение руки и сердца от неказистого чиновника Молчанова. Многие это восприняли как плохую шутку. Сослуживец Мишеля был неискренне любезный, с мутным прошлым (то ли картежник, то ли растратчик) и не нравился никому из декабристов. И меньше всего князю Сергею.

Но Мария Николаевна почему-то принимала Молчанова с преувеличенным гостеприимством. Князь Сергей злился и грозился съехать из своего флигелька в гостиницу, а иногда весь вечер напролет сидел в гостиной и смущал молодежь колкими шутками и мрачным настроением.

Маша решила поделиться проблемой с Поджио. Тот появился у Марии Николаевны тем же вечером. Мария взволнованно сказала: "Молчанова вскоре переведут в Москву. Я это недавно узнала. Это единственный шанс для Нелли выбраться отсюда. Сергей меня не слушает, только вы сможете уговорить его!"


Нелли Волконская





Александр Викторович, в ужасе посмотрел на бесконечно любимое лицо княгини и произнес: "Мария Николаевна, милая... Молчанов - дрянь. И это каждый знает, и Сергей в первую очередь. Неужто вы хотите для Нелли такой судьбы, разве вы не заплатили сполна за решение вашего отца?"

И тут же стремительно он накрыл ее руку своей ладонью и сказал: "Надеюсь Нелли не заплатит за этот брак дороже, чем вы заплатили за свой!" Маша закрыла лицо руками, а Поджио вышел вон, не глядя на нее.

Вскоре Сергей Григорьевич дал согласие на брак Нелли и Молчанова. Многие были уверены, что он сделал это, когда Мария Николаевна объявила ему что Нелли не его дочь. Свадьба состоялась в сентябре 1850 года.

В 1851 году Александр Поджио неожиданно женился. Ему было пятьдесят три года и его избранницей стала двадцативосьмилетняя бесприданница, классная дама Иркутского девичьего института Лариса Смирнова. Мария Николаевна на венчание не пришла: хворала.

Не прошло и нескольких лет после брака Нелли, как Молчанов в Петербурге попал под суд за взятку. В тюрьме его разбил паралич и он тронулся рассудком. Мария Николаевна выхлопотала разрешение поехать к дочери в столицу.

В 1855 году Волконская покинула Сибирь и совершила то, что не решалась сделать тридцать лет - оставить Сергея Григорьевича в ссылке одного. Надежд, что они увидятся когда-нибудь почти не было: она все чаще болела, а Волконскому шел шестьдесят восьмой год.

26 августа 1856 года короновали нового российского императора Александра II. Пришло известие о помиловании Сергея Волконского и других декабристов, которых осталось в живых всего девятнадцать.


Михаил Волконский с женой

Сергей Григорьевич выехал из Сибири одним из первых. Александр Викторович Поджио с семьей выехал следом. Александру Поджио была суждена, как и старикам Волконским, удивительная пора жизни, полная примирения и покоя.

Мария Николаевна умерла первой, в августе 1863 года в Воронках, имении Нелли, вышедшей после смерти Дмитрия Молчанова за Николая Кочубея. Второй брак Нелли был очень счастливым.

Сергей Григорьевич гостил в это время у Михаила в Эстляндии. Говорить о том, что жена умирает, ему не стали: семидесятипятилетний князь хворал. Но вызвать Александра Поджио Волконская распорядилась сама за несколько дней до смерти. Он приехал. О чем они говорили неизвестно.

Старый князь Сергей Волконский звал Поджио доживать свой век в Воронках, но Александру Викторовичу надо было дать образование дочери от Ларисы Смирновой, учившейся в Швейцарии.

Весной 1873 года Поджио, почувствовав, что век его недолог, отправился к Нелли через все Европы в те же Воронки, где завещал себя похоронить рядом с могилами Маши и ее мужа. Нелли и Михаил выполнили его просьбу. Могила Александра Викторовича Поджио расположена рядом с небольшой часовней, воздвигнутой над могилами Марии и Сергея Волконских.

Молю за них, молю всегда,
Неважно, стынет ли вода
В реке и, превращаясь в снег,
Дожди свой прекращают бег,
Или весна уже звенит,
И солнце тянется в зенит.
Неважно, летом иль зимой,
Неважно, где я, что со мной,
Пока живу, пока дышу,
Пока слова произношу,
Молю за них, своих детей.
И знаю на земле сильней
Молитвы материнской нет,
И только в ней великий свет
Любви бескрайней… Только мать
Посмеет Господу сказать:
Возьми, что хочешь, у меня,
Но не лишай детей огня,
Даруй им мужества и сил,
Пусть луч, который мне светил
Их греет до скончанья дней.
Храни, Господь, моих детей!
Анна Опарина

БАТЮШКАМ РОССИИ

Батюшки наши русские,
Старые и молодые!
Батюшки наши русские,
Вами жива Россия!

Мы перед Богом каемся,
Вам изливая душу,
Боль вам несём и отчаянье,
Стыд, что нам сердце сушит.

Всё, что нас жгло и мучило,
Вам мы отдать готовы.
Вы терпеливо слушали
Исповедь бестолковую.

Доля у вас особая –
Службы вести и требы,
Знатному и убогому
Путь показать на небо.

Крестите вы и венчаете,
Молитесь бесконечно.
А под конец отпеваете,
Нас провожая в вечность.

Дети и дом, и матушка –
Ваши тылы такие.
Низкий поклон вам, батюшки,
Вами жива Россия!

Заутреня Святителей.

Белые от снежных хлопьев идут вечерними просторными полями Никола Угодник, Сергий Радонежский и Серафим Саровский.
Стелется поземка, звенит от мороза сугробное поле. Завевает въюжина. Мороз леденит одинокую снежную землю.
Николай Угодник в старом овчинном тулупе, в больших дырявых валенках. За плечами котомка, в руках посох. Сергий Радонежский в монашеской рясе. На голове скуфейка, белая от снега, на ногах лапти. Серафим Саровский в белой ватной свитке, идет сгорбившись, в русских сапогах, опираясь на палочку… Развеваются от ветра седые бороды. Снег глаза слепит. Холодно святым старцам в одинокой морозной тьме.

‑Ай да мороз, греховодник, ай да шутник старый!- весело приговаривает Никола Угодник и, чтобы согреться, бьет мужицкими рукавицами по захолодевшему от мороза полушубку, а сам поспешает резвой стариковской походкой, только знай, шуршат валенки.
‑Угодил нам, старикам морозец, нечего сказать… Такой неугомонный, утиши его, Господи, такой неугомонный!- смеется Серафим и тоже бежит вприпрыжку, не отставая от резвого Николы, гулко только стучат сапоги его по звонкой морозной дорожке.

‑Это что еще!- тихо улыбается Сергий. - А вот в лето 1347,вот морозно было. Ужасти…

‑Вьюжит. Не заблудиться бы в поле,- говорит Серафим.
‑Не заблудимся, отцы!- добро отвечает Никола. — Я все дороги русские знаю. Скоро дойдем до леса Китежского, а там, в церковке Господь сподобит и заутреню отслужить. Подбавьте шагу, отцы!…

‑Резвый угодник!- тихо улыбаясь, говорит Сергий, придерживая его за рукав. ‑Старательный! Сам из других краев, а возлюбил Землю Русскую превыше всех. За что, Никола полюбил народ наш, грехами затемненный, ходишь по дорогам его скорбным и молишься за него усердно?

‑За что полюбил?-отвечает Никола, глядя в очи Сергия.- Дитя она - Русь!.. Цвет тихий, благоуханный…Кроткая дума Господня…дитя Его любимое…Неразумное, но любое. А кто не возлюбит дитя, кто не умилится цветикам? Русь- это кроткая дума Господня.

‑Хорошо ты сказал, Никола, про Русь,- тихо прошептал Серафим.- На колени, радости мои, стать хочется перед нею и молиться, ка честному образу!

‑А как же, отцы святые,- робко спросил Сергий,- годы крови 1917,1918 и 1919? Почто русский народ кровью себя обагрил?

‑Покается!- убежденно ответил Николай Угодник.

‑Спасется!- твердо сказал Серафим.

‑Будем молиться!- прошептал Сергий.

Дошли до маленькой, покрытой снегом лесной церковки. Затеплили перед темными образами свечи и стали слушать заутреню. За стенами церкви гудел снежный Китежский лес.
Пела вьюга.

Молились святители Русской Земли в заброшенной лесной церковке о Руси- любови Спасовой, кроткой думе Господней.

А после заутрени вышли из церковки три заступника на паперть и благословили на все четыре конца снежную землю, вьюгу и ночь.

В.А. НИКИФОРОВ-ВОЛГИН

На угоре – крест обетный…
Кто его здесь заложил
И молился о заветном,
И дары преподносил?

Кто бы ни был, если к Богу
Привела его тропа,
Знать душа нашла дорогу –
Не глуха и не слепа.

Крест стоит и смотрит в дали…
Много знал времён лихих,
Въелись в дерево печали
Солью горькой слёз людских.

Но служил, народ жалея,
В чудо Веры веря сам.
Посылал, беду развеяв,
Благодарность в Вышний храм,

Нёс мольбу людскую Небу,
Утешение дарил…
Кто поставил? Кто бы ни был,
Век он свой не зря прожил…
19.01.23 Анна Опарина

Стихи написаны под впечатлением выставки художника Павла Лешукова
https://vk.com/public213021905