Бессонница

Могила Сергея Волконского, Марии Николаевны Волконской, могила Александра Поджио в Иркутске

https://dzen.ru/media/doktor_o...6b9164870e
Мария Волконская: часть II. Неверная жена

Мария Николаевна Волконская разместилась в крестьянской избе, где уже жила приехавшая несколько ранее Трубецкая. Помещение было таким тесным, что когда Мария лежала на своем матрасе на полу, "голова касалась стены, а ноги упирались в дверь".


Мария Николаевна Волконская




Сергей Волконский
Отставного подполковника Александра Поджио Маша знала еще по своему имению Каменка. Сын итальянцев, перебравшихся в Одессу, он появился на свет в России, но тем не менее был южанином и по внешности, и по темпераменту.

Князь Сергей называл его "сердце на ладони" - то ли с осуждением, то ли со снисхождением к пылкому характеру Александра.

Братья Поджио - Александр и Осип были арестованы и заключены почти одновременно в Петропавловскую крепость. Причем Александр получил вечную каторгу, а Осип - восемь лет. После приговора Осип пропал - как в воду канул. Его искали и мать, и молодая жена, приходившаяся Марии двоюродной сестрой. И всякий раз, получая письмо от кузины, Маша спешила к забору, чтобы прокричать пару слов Александру Поджио о новостях и передать приветы.


Александр Викторович Поджио

Супругам было положено два двухчасовых свидания в неделю. Надо сказать, что приезд Маши оказался для Сергея как нельзя кстати: тот болел и фактически пал духом.

В остальное время Маша занималась хозяйством, физическая работа стала для нее средством отвлечься от печальных мыслей...

Мария также ходила к острожному забору: это был единственный способ общения через переговоры с заключенными, которым была запрещена переписка.


Маша и сама не могла понять когда эти заботы стали для нее не только родственным долгом. Быть может тогда, когда Александр, желая развлечь ее, пропел неаполитанский напев? Или когда, услышав о смерти генерала Раевского, отца Маши, не смог сдержать искренних слез и сердечного участия?

Как ни странно, перед смертью старик Раевский, показывая на портрет дочери Марии, произнес: "Вот самая удивительная женщина, которую я знал!"

Николай Николаевич Раевский умер в 1829 году, на следующий год после своего внука Николеньки Волконского. Маша места себе не находила: любимого первенца нет уже на свете. Нити, связывающие ее с прежней жизнью неумолимо рвались, а а новых корней пустить в сибирской земле не получалось.

Но наконец она забеременела и жила счастливым ожиданием грядущего материнства. Родившаяся в 1830 году девочка, нареченная Софьей, не прожила и дня. Тоска Маши Волконской была ужасна.

"Во всей окружающей природе одно только мне родное - трава на могиле моего ребенка", - писала доведенная до отчаяния Маша. Она кружила как загнанный зверь по своей комнатке. Князь Сергей не знал как к ней подступиться. И только беседуя с Поджио, Маша успокаивалась.

Осенью 1830 года всех декабристов, отбывавших наказание в Читинском остроге, переселили в каземат, выстроенный рядом с Петровским заводом. Вместо клетушек на три-четыре человека каждый получил собственную камеру.

Женатым в скором времени было позволено перебраться к женам. Была выстроена целая улица под названием Дамская, где у Маши и Сергея появился маленький домик. Вот и у них есть собственный дом. Но это не радовало сердце Маши. Любовь к Сергею выгорела почти дотла и ничто не радовало ее сердца. Между тем в канун 1831 года ей исполнилось всего двадцать пять лет

Что за история произошла между Марией, Сергеем и Александром Поджио в то время сложно сказать. По странному стечению обстоятельств в огромном архиве Волконских, друживших с Поджио много лет, не оказалось ни одного письма от Алекандра Викторовича к Марии Николаевне. В его архиве тоже все письма пропали.

Известно только, что в 1832 году у княгини Волконской родился сын Михаил. Его крестным отцом стал Иван Пущин, друг Поджио. После рождения ребенка Александр Поджио написал весьма странное письмо Сергею Волконскому:

"Тысячу раз спасибо, дорогой и добрый Сергей Григорьевич, за вести от вас. Слава Богу. что мать чувствует себя хорошо и что малыш есть... Во имя ребенка умоляю вас о мягкости... Бог вам в помощь!"

Эту записку Мария хранила до конца своих дней. Спустя два года княгиня родила дочь Елену, или как ее звали дома - Нелли. Отныне сердце Марии не пустовало: оно было отдано детям, но места в нем Сергею Григорьевичу не было.


Нелли ( Елена) и Михаил Волконские

Дети росли и Маша в них души не чаяла. Александра Викторовича, забегавшего проведать Машу и детей, малыши называли "дядей".

Вскоре Поджио нашел брата Осипа (тот сидел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, где провел восемь лет, куда его упрятал тесть, опасавшийся, что его дочь оправится вслед за мужем в Сибирь).

Братья Поджио поселились на берегу Ангары в Усть-Куде. Волконские выстроили неподалеку домик под названием Камчатник, где проводили недолгое сибирское лето Миша и Нелли. Сергей Григорьевич бывал там редко.



Елена ( Нелли) Волконская

Когда Миша подрос, Волконские переехали в Иркутск. Надо было выхлопотать для Миши прошение о позволении учиться в гимназии и этим занялся Александр Поджио. Маша все эти годы, переступая через гордость и досаду, маленькими шажками двигалась к цели: у ее детей должно быть счастливое детство. По высочайшему повелению все родившиеся в Сибири дети были записаны в "заводские крестьяне".

Она водила Нелли в театр, несмотря на запрет посещать государственным преступникам увеселительные заведения,приглашала знакомых детей на детские утренники. Маша устраивала вечера, фортепьянные спектакли и ее дом всегда был полон гостей. Мало-помалу приглашение в дом Волконской в Иркутске стали почитать за честь. Сергей Григорьевич обособленно поселился во флигельке.

В 1849 году Миша блестяще окончил иркутскую гимназию и был принят на службу к новому восточно-сибирскому губернатору Николаю Муравьеву, благоволившему декабристам. Жена губернатора была француженкой и вечера у Марии Волконской стали для нее отрадой.

Михаил однажды привел на такой вечер своего сослуживца Дмитрия Молчанова. Подросшая Нелли поражала всех своей красотой, а злые языки говорили, что красота у девушки "итальянская".

Мария Николаевна научилась без устали рассказывать, то что один из предков ее был грек, то что в юности была сама с оливковой кожей, за что получила прозвище "дева Ганга". Она машинально проводила рукой по щекам и волосам. От былой смуглоты осталась лишь желтоватая бледность...

Нелли была прекрасно воспитана и образована. Завидная невеста получила предложение руки и сердца от неказистого чиновника Молчанова. Многие это восприняли как плохую шутку. Сослуживец Мишеля был неискренне любезный, с мутным прошлым (то ли картежник, то ли растратчик) и не нравился никому из декабристов. И меньше всего князю Сергею.

Но Мария Николаевна почему-то принимала Молчанова с преувеличенным гостеприимством. Князь Сергей злился и грозился съехать из своего флигелька в гостиницу, а иногда весь вечер напролет сидел в гостиной и смущал молодежь колкими шутками и мрачным настроением.

Маша решила поделиться проблемой с Поджио. Тот появился у Марии Николаевны тем же вечером. Мария взволнованно сказала: "Молчанова вскоре переведут в Москву. Я это недавно узнала. Это единственный шанс для Нелли выбраться отсюда. Сергей меня не слушает, только вы сможете уговорить его!"


Нелли Волконская





Александр Викторович, в ужасе посмотрел на бесконечно любимое лицо княгини и произнес: "Мария Николаевна, милая... Молчанов - дрянь. И это каждый знает, и Сергей в первую очередь. Неужто вы хотите для Нелли такой судьбы, разве вы не заплатили сполна за решение вашего отца?"

И тут же стремительно он накрыл ее руку своей ладонью и сказал: "Надеюсь Нелли не заплатит за этот брак дороже, чем вы заплатили за свой!" Маша закрыла лицо руками, а Поджио вышел вон, не глядя на нее.

Вскоре Сергей Григорьевич дал согласие на брак Нелли и Молчанова. Многие были уверены, что он сделал это, когда Мария Николаевна объявила ему что Нелли не его дочь. Свадьба состоялась в сентябре 1850 года.

В 1851 году Александр Поджио неожиданно женился. Ему было пятьдесят три года и его избранницей стала двадцативосьмилетняя бесприданница, классная дама Иркутского девичьего института Лариса Смирнова. Мария Николаевна на венчание не пришла: хворала.

Не прошло и нескольких лет после брака Нелли, как Молчанов в Петербурге попал под суд за взятку. В тюрьме его разбил паралич и он тронулся рассудком. Мария Николаевна выхлопотала разрешение поехать к дочери в столицу.

В 1855 году Волконская покинула Сибирь и совершила то, что не решалась сделать тридцать лет - оставить Сергея Григорьевича в ссылке одного. Надежд, что они увидятся когда-нибудь почти не было: она все чаще болела, а Волконскому шел шестьдесят восьмой год.

26 августа 1856 года короновали нового российского императора Александра II. Пришло известие о помиловании Сергея Волконского и других декабристов, которых осталось в живых всего девятнадцать.


Михаил Волконский с женой

Сергей Григорьевич выехал из Сибири одним из первых. Александр Викторович Поджио с семьей выехал следом. Александру Поджио была суждена, как и старикам Волконским, удивительная пора жизни, полная примирения и покоя.

Мария Николаевна умерла первой, в августе 1863 года в Воронках, имении Нелли, вышедшей после смерти Дмитрия Молчанова за Николая Кочубея. Второй брак Нелли был очень счастливым.

Сергей Григорьевич гостил в это время у Михаила в Эстляндии. Говорить о том, что жена умирает, ему не стали: семидесятипятилетний князь хворал. Но вызвать Александра Поджио Волконская распорядилась сама за несколько дней до смерти. Он приехал. О чем они говорили неизвестно.

Старый князь Сергей Волконский звал Поджио доживать свой век в Воронках, но Александру Викторовичу надо было дать образование дочери от Ларисы Смирновой, учившейся в Швейцарии.

Весной 1873 года Поджио, почувствовав, что век его недолог, отправился к Нелли через все Европы в те же Воронки, где завещал себя похоронить рядом с могилами Маши и ее мужа. Нелли и Михаил выполнили его просьбу. Могила Александра Викторовича Поджио расположена рядом с небольшой часовней, воздвигнутой над могилами Марии и Сергея Волконских.

Молю за них, молю всегда,
Неважно, стынет ли вода
В реке и, превращаясь в снег,
Дожди свой прекращают бег,
Или весна уже звенит,
И солнце тянется в зенит.
Неважно, летом иль зимой,
Неважно, где я, что со мной,
Пока живу, пока дышу,
Пока слова произношу,
Молю за них, своих детей.
И знаю на земле сильней
Молитвы материнской нет,
И только в ней великий свет
Любви бескрайней… Только мать
Посмеет Господу сказать:
Возьми, что хочешь, у меня,
Но не лишай детей огня,
Даруй им мужества и сил,
Пусть луч, который мне светил
Их греет до скончанья дней.
Храни, Господь, моих детей!
Анна Опарина

БАТЮШКАМ РОССИИ

Батюшки наши русские,
Старые и молодые!
Батюшки наши русские,
Вами жива Россия!

Мы перед Богом каемся,
Вам изливая душу,
Боль вам несём и отчаянье,
Стыд, что нам сердце сушит.

Всё, что нас жгло и мучило,
Вам мы отдать готовы.
Вы терпеливо слушали
Исповедь бестолковую.

Доля у вас особая –
Службы вести и требы,
Знатному и убогому
Путь показать на небо.

Крестите вы и венчаете,
Молитесь бесконечно.
А под конец отпеваете,
Нас провожая в вечность.

Дети и дом, и матушка –
Ваши тылы такие.
Низкий поклон вам, батюшки,
Вами жива Россия!

Заутреня Святителей.

Белые от снежных хлопьев идут вечерними просторными полями Никола Угодник, Сергий Радонежский и Серафим Саровский.
Стелется поземка, звенит от мороза сугробное поле. Завевает въюжина. Мороз леденит одинокую снежную землю.
Николай Угодник в старом овчинном тулупе, в больших дырявых валенках. За плечами котомка, в руках посох. Сергий Радонежский в монашеской рясе. На голове скуфейка, белая от снега, на ногах лапти. Серафим Саровский в белой ватной свитке, идет сгорбившись, в русских сапогах, опираясь на палочку… Развеваются от ветра седые бороды. Снег глаза слепит. Холодно святым старцам в одинокой морозной тьме.

‑Ай да мороз, греховодник, ай да шутник старый!- весело приговаривает Никола Угодник и, чтобы согреться, бьет мужицкими рукавицами по захолодевшему от мороза полушубку, а сам поспешает резвой стариковской походкой, только знай, шуршат валенки.
‑Угодил нам, старикам морозец, нечего сказать… Такой неугомонный, утиши его, Господи, такой неугомонный!- смеется Серафим и тоже бежит вприпрыжку, не отставая от резвого Николы, гулко только стучат сапоги его по звонкой морозной дорожке.

‑Это что еще!- тихо улыбается Сергий. - А вот в лето 1347,вот морозно было. Ужасти…

‑Вьюжит. Не заблудиться бы в поле,- говорит Серафим.
‑Не заблудимся, отцы!- добро отвечает Никола. — Я все дороги русские знаю. Скоро дойдем до леса Китежского, а там, в церковке Господь сподобит и заутреню отслужить. Подбавьте шагу, отцы!…

‑Резвый угодник!- тихо улыбаясь, говорит Сергий, придерживая его за рукав. ‑Старательный! Сам из других краев, а возлюбил Землю Русскую превыше всех. За что, Никола полюбил народ наш, грехами затемненный, ходишь по дорогам его скорбным и молишься за него усердно?

‑За что полюбил?-отвечает Никола, глядя в очи Сергия.- Дитя она - Русь!.. Цвет тихий, благоуханный…Кроткая дума Господня…дитя Его любимое…Неразумное, но любое. А кто не возлюбит дитя, кто не умилится цветикам? Русь- это кроткая дума Господня.

‑Хорошо ты сказал, Никола, про Русь,- тихо прошептал Серафим.- На колени, радости мои, стать хочется перед нею и молиться, ка честному образу!

‑А как же, отцы святые,- робко спросил Сергий,- годы крови 1917,1918 и 1919? Почто русский народ кровью себя обагрил?

‑Покается!- убежденно ответил Николай Угодник.

‑Спасется!- твердо сказал Серафим.

‑Будем молиться!- прошептал Сергий.

Дошли до маленькой, покрытой снегом лесной церковки. Затеплили перед темными образами свечи и стали слушать заутреню. За стенами церкви гудел снежный Китежский лес.
Пела вьюга.

Молились святители Русской Земли в заброшенной лесной церковке о Руси- любови Спасовой, кроткой думе Господней.

А после заутрени вышли из церковки три заступника на паперть и благословили на все четыре конца снежную землю, вьюгу и ночь.

В.А. НИКИФОРОВ-ВОЛГИН